Пока я жив. Глава 41. Нина

Апрель 1987 года выдался тёплым, солнечным. Москва цвела, пахло сиренью и молодой зеленью, и в этом воздухе было что-то особенное — предвкушение праздника. Сегодня у Толи юбилей. Пятьдесят лет.

Я стояла на кухне, готовила его любимый салат, и смотрела в окно. Рядом лежал Гром положив голову на лапы. Он вырос. Стал большим, красивым, иссиня-чёрным псом. С годами он стал даже чем-то похож на Толю. Такой же спокойный, выдержанный, но за этим спокойствием чувствуется взрывная мощь. Он — наш сторож, наш защитник, наш член семьи. Когда они с Толей или Пашей идут гулять, ощущение, как будто два брата. У Грома два вожака - Толя и Паша. Они для него беспрекословный авторитет. Когда Толя задерживается на службе или Паша в училище, Гром начинает тосковать. Он подходит к двери и тихо подвывает. А я для него - Та, кто кормит. Меня он тоже слушается, разумеется, но не так как Толю или Пашу.

Сегодня мы ждём гостей. Лена с Алексеем, Ракитины, Бочкарёвы, Челпаченковы, Пешкины, Андроновы, пара моих подруг. Стол будет большой, праздничный. Я знала: будет шумно, весело, много тостов. Но сейчас, пока всё готовится, я позволила себе минуту тишины. И вспомнила.

Конец пятидесятых. Свердловск. Танцы в Доме культуры. Я пришла с подругами, и он стоял у стены — высокий, красивый, в форме. Тогда я ещё не знала, что он станет моим мужем. Я только видела, как он смотрит на меня. И в этом взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

Мы познакомились. Он пригласил меня на танец. Мы разговаривали, смеялись, и я уже тогда поняла: это он. Мой человек.

А потом — кочёвки по гарнизонам. Свердловск, Томск, Дальний Восток, Белоруссия, снова Свердловск, и, наконец, Москва. Мы переезжали, меняли квартиры, заводили новых друзей, прощались со старыми. Но мы всегда были вместе. И это было главное.

Потом родилась Лена. Маленькая, с огромными глазами. А потом — Паша. Мой мальчик. Мой чемпион. Я помню, как он родился, как впервые взяла его на руки. Как он рос, как делал первые шаги, как пошёл в школу, как поступил в военное училище. И вот — четвёртый курс. Последний. Совсем скоро он станет лейтенантом. Ему, как москвичу, разрешили жить дома. И это было настоящее счастье — снова слышать его голос по утрам, видеть, как он пьёт чай на кухне, как возится с Громом.

А Толя... Мой Толя. За двадцать семь лет мы практически ни разу не поссорились. Я не говорю, что всё было гладко. Были трудности, были усталость, были недопонимания. Но мы всегда разговаривали. Всегда. И находили решение. Потому что я знала: он — мой. Он — тот, за кем я как за каменной стеной.

Я люблю его. Люблю за то, что он сильный, за то, что он верный, за то, что он никогда не жалуется. Люблю за то, что он готовит по утрам, когда я устала. За то, что он берёт на себя домашние хлопоты по выходным. За то, что он никогда не забывает поцеловать меня перед уходом на службу.

Вечером, когда все собрались за столом, я смотрела на него и не могла наглядеться. Он сидел во главе стола — красивый, подтянутый, с чуть тронутыми сединой висками. Вокруг — наши друзья, наши близкие. Все говорили тосты, поздравляли, желали здоровья, счастья. А я смотрела на него и вспоминала.

Вспоминала, как он впервые привёл меня домой. Как мы поженились. Как он впервые взял на руки Лену. Как он носил Пашу на плечах. Как он возвращался со службы, уставший, но всегда с улыбкой. Он ведь на детей ни разу голос не повысил. Ни разу за всё время. Мог сказать резким тоном, если они хватили через край, но не более. И может потому дети всегда ждали его возвращения со службы.

Потом, когда гости уже разошлись, мы сидели на диване. Гром подошёл к нам, положил голову так, чтобы одна половина была на колене Толи, а другая — на моём. Так он делал всегда. Это был наш ритуал. Наша тихая семейная традиция.

Я посмотрела на Толю. Он смотрел перед собой, улыбался. Я положила руку на его плечо, и он повернулся ко мне. В его глаза была любовь. Та самая, с которой мы начинали. Та, которая не угасает, а становится глубже с годами.

— Толь, — сказала я тихо, но так, чтобы он услышал. — Ты знаешь, что я тебя люблю?

Он усмехнулся.

— Знаю.

— А ты знаешь, что за эти двадцать семь лет я ни разу не пожалела, что вышла за тебя?

— Знаю.

— А ты знаешь, что я каждый день благодарю Бога за то, что ты у меня есть?

Он посмотрел на меня внимательно. Потом снял очки, потёр переносицу.

— Знаю, Нин. И я тебя тоже люблю. Каждый день. Каждый час. Я без тебя — никто. Ты — моя опора.

— Толя, а помнишь, когда мы познакомились?

— Помню. Танцы в ДК. Ты была в синем платье. Я подумал: вот она. Моя женщина.

— А я думала: вот он. Мой мужчина.

Гром поднял голову, посмотрел на нас. Он как будто понимал, о чём мы говорим. Он положил морду обратно и закрыл глаза.

Мы сидели так долго, молча. В комнате было тепло, уютно. За окном темнело. А мы сидели, обнявшись, и смотрели в темноту. И это было наше счастье.

Потом я встала, пошла на кухню, налила чай. Толя пошёл следом.

— Толя, иди сюда и садись рядышком со мной. Пей чай.

Он сел за стол. Я села напротив. Мы пили чай, молчали, и это было лучше любых разговоров.

Я смотрела на него и думала: вот она, моя жизнь. Мой Толя. Мои дети. Мой Гром. Моя семья. И это — самое главное.

За окном светила луна. Я взяла его за руку, и он не отстранился. Мы сидели так, и я знала: этот вечер я буду помнить всегда. Потому что таких вечеров не бывает много. Потому что они — настоящие.