Это не я, а клиника

В приёмной клиники «Абсолютная чистота» сидел господин в пальто, которое будто неделю пролежало в сточной канаве: по подолу тянулись бурые разводы, рукава лоснились, а воротник топорщился, будто его грызли крысы. Но лицо господина было непреклонно.
— Я требую, чтобы ко мне вышел врач в стерильном костюме, — чеканил он, постукивая тростью по полу так, что пыль взлетала облачками. — И чтобы перчатки были не просто новые, а запечатанные при мне. Я не потерплю халатности.
Администратор, молодая женщина с уставшими глазами, кивнула и тихо сказала:
— Сейчас всё организуем. Пожалуйста, подождите.
Господин уселся обратно, вытянул ноги и, словно не замечая, как с ботинок сыплется песок и мелкие комки грязи, продолжил:
— И пусть не дышат на меня. У меня чувствительная дыхательная система.
Через пять минут из коридора вышел врач в полном комплекте стерильной экипировки: маска, очки, перчатки, бахилы, одноразовый халат. Он подошёл к господину почти на цыпочках.
— Что вас беспокоит? — спросил врач сдержанно.
Господин прищурился, разглядывая его сквозь очки в тонкой оправе.
— Вы слишком быстро идёте, — заявил он. — Это создаёт воздушные потоки. А в потоках — бактерии.
Врач замер.
— Хорошо, — произнёс он. — Я буду двигаться медленнее.
— И ещё, — не унимался господин, — у вас на перчатке едва заметное пятнышко. Это недопустимо.
Врач посмотрел на перчатку. На ней действительно виднелось крошечное тёмное пятнышко — возможно, тень, возможно, пылинка.
— Я заменю перчатки, — спокойно сказал врач.
— Нет, — отрезал господин. — Теперь я вообще сомневаюсь в чистоте вашего отделения. Тут повсюду пыль. Видите, она оседает на моём пальто.
Тут он наконец взглянул на своё пальто — и будто впервые заметил, в каком оно состоянии. Но вместо того чтобы смутиться, он поднял голову и строго добавил:
— Это не моя грязь. Это ваша пыль. Она прилипает.
В этот момент в приёмную заглянула уборщица с ведром и шваброй. Господин тут же вскинулся:
— Уберите её! Она разносит микробы!
Уборщица молча отступила за дверь.
— Знаете, — вдруг продолжил господин, понизив голос до торжественного шёпота, — я вообще не понимаю, почему люди ходят в храмы. Там же столько народу, столько микробов. И все эти иконы — их же трогают руками. Кто знает, кто до них касался?
Он помолчал, будто давая этой мысли осесть, и добавил:
— А ещё там требуют смирения. Но смирение — это слабость. Я, например, никогда не смирюсь с грязью.
Врач, всё ещё застывший в полупоклоне стерильности, тихо спросил:
— Может, тогда лучше начать с душа?
Господин посмотрел на него так, будто услышал оскорбление.
— Душ? — переспросил он. — Там же трубы старые. В трубах — ржавчина. В ржавчине — бактерии. Нет, я не стану рисковать.
И, поправив воротник, который уже едва держался на нитках, он твёрдо заявил:
— Лечите меня здесь. Но чтобы ни одна пылинка не села на меня.
Врач вздохнул так тихо, что даже пыль не шелохнулась, и достал из кармана ещё одну пару перчаток.