28 Красная Круча шаг в пропасть

(Отрывок из повести)


Неподалеку от нашей деревни, подпирая плечом бездонное синее небо, высилась гора. Она стояла величаво, как умудрённый жизнью старик: лицо в глубоких морщинах-трещинах, а сердце — несломленное ни ветрами, ни годами — хранило тайны, о которых  не говорили вслух. В самом её боку, словно незаживающая рана, зияла расщелина — Красная Круча. Старики называли её «Разия-Яр». Говорили о ней неохотно: лишь переглянутся многозначительно, сплюнут через левое плечо и прикроют глаза, будто отгоняя дурное наваждение.

Тётушка, поправляя на голове выцветший платок, строго наказывала нам с Лялей:
— Баласага,* к той горе — ни ногой. Она ведь живая, дышит. Чует человека насквозь: кто с чистой душой пришёл, а кто с камнем за пазухой. Не гневите её понапрасну, не то беды не оберётесь.

А соседские мальчишки только и рады были нагнать страху. Соберутся в кружок, округлят глаза и, переходя на зловещий шёпот, начинают сыпать историями — одна другой страшнее.

— Знаете, что в Яре творится? — шептал Ирек, оглядываясь по сторонам, будто кто-то мог подслушать. — Там эхо не просто повторяет слова… оно их переиначивает. Скажешь «хочу домой», а из расщелины вернётся: «ты уже дома». И мурашки по спине бегут, будто сама гора с тобой разговаривает.

— А ещё там камни по ночам шевелятся, — подхватывал Радик, подаваясь вперёд и понижая голос до едва слышного хрипа. — Сам Аллаяр-бавай видел: сползаются они к краю, выстраиваются в круг, словно ждут кого-то. А как рассвет забрезжит — опять лежат смирно, будто и не двигались вовсе.

Марат, шмыгая носом и вжимая голову в плечи, добавлял:
— А я слышал, что в полнолуние из расщелины выходит туман… синий-синий, как чернила, только светится немножко. Он будто из самой темноты сделан. Вдохнёшь его — и всё, пропал: всюду тени бегают, кто-то шепчет, шаги сзади… Мама говорит — не выдумывай, а я ведь и не выдумываю, я просто боюсь немножко…

— Да что там туман, Марат! — отмахнулся рукой Ирек. — Самое страшное — это тишина. Когда ветер стихает и даже птицы замолкают, слышно, как гора… вздыхает. Тяжко так, будто ей больно. И будто она кого-то зовёт по имени. Тихонько, но так, что волосы на затылке встают дыбом.

Мы с Лялей слушали их, затаив дыхание. Смотрели на гору, и нам казалось, что она не просто молчит, а хранит в своих недрах тысячи историй, которые нам ещё предстояло понять. Мальчишеские россказни сплетались с вечерней тишиной, и привычный пейзаж вдруг становился чужим, полным скрытых знаков и затаённых угроз.

— Ляля, — тихо спросила я, когда мальчишки разошлись, — ты веришь им?

Она долго смотрела на вершину, где играли последние лучи солнца, окрашивая небо в цвет запёкшейся крови.

— Не знаю, — ответила она наконец. — Но разве можно не пойти туда, где гора умеет вздыхать?

Тайны всегда манят сильнее здравого смысла. Вот и мы с Лялей в один ослепительно солнечный день поддались дурному, мальчишескому азарту. Нам до смерти, до дрожи в коленках нужно было покорить Кручу — место, где тени бродят сами по себе, а камни по ночам ворочаются, словно старые, недовольные жизнью старики.

Мы шагали бодро, воображая себя героями легенды. Да такими великими, что, казалось, даже птицы притихли, уступая нам поднебесье. Тропа поначалу стелилась под ноги ласково, приглашая в путь. Мы поднимались, не чувствуя усталости, и только горячий ветер путал волосы, принося с собой дурманящие запахи: горьковатую полынь, пряный чабрец и едва уловимую сладость выжженных солнцем трав.

— Слышишь? — Ляля остановилась, прислушиваясь к стрекоту кузнечиков. — Мальчишки говорили, что на Круче живут тени тех, кто не вернулся. Думаешь, врут?

— Врут, конечно, — отозвалась я, хотя внутри предательски ёкнуло. — Просто пугают, чтобы мы не совали нос куда не просят.

Но чем выше мы забирались, тем строже становилась земля. Тропа, до того послушная, вдруг сникла, словно передумала быть дорогой. Под сандалиями загрохотали мелкие камни — они срывались вниз, торопливо, будто бежали от нас прочь. Редкие пучки жесткой травы цеплялись за щиколотки, пытаясь удержать, не пустить дальше. Воздух стал тонким, резким, пахнущим раскалённым камнем и сухой пылью.

Внезапно перед нами вырос крутой склон, а в самой горе, будто по злой воле, разверзлась глубокая расщелина — красная, зловещая, словно трещина в самом сердце земли. Я оступилась, и мир не просто завертелся — он раскололся на тысячи осколков и понёсся в бешеном вихре.

Рыжая глина полетела в лицо, царапая кожу. Небо кувыркалось где-то высоко, теряя привычные очертания, колючие кусты тянули ко мне сухие пальцы, норовя вцепиться в подол платья. Земля уходила из-под ног с издевательской лёгкостью, будто смеялась: «Ну-ка, попробуй меня удержать!» Я молотила руками, хваталась за воздух, за острый камень, за корявый корень — всё было тщетно. Глина и камни рассыпались под пальцами с тихим, зловещим шелестом.

Наконец, я замерла, вжавшись в склон. Ноги увязли в плотном, холодном грунте так основательно, что на миг пришла нелепая мысль: вот оно, мое историческое место в летописях природы — «девочка, сросшаяся с горой». Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял гул, похожий на рокот далекого водопада.

Я подняла голову. Сверху, перепуганная до полусмерти, на меня смотрела Ляля. Её лицо, обычно смуглое, стало белым, как полотно, выбеленное на самом яростном солнце. Даже веснушки — эти вечные спутницы её озорства — попрятались, растворившись в пугающей бледности. В широко распахнутых глазах плескался такой густой ужас, что Ляля вдруг показалась мне совсем крошечной, будто порыв ветра мог подхватить её и унести, как сухой осенний листок.

— Эй! — крикнула она, и голос её сорвался на визг. — Ты живая? Не шевелись, слышишь?

— Живая, — отозвалась я, стараясь не дышать и не слишком заметно паниковать. Я вцепилась в пучок полыни так, что костяшки пальцев побелели.

— Сейчас я… я что-нибудь придумаю! — голос у Ляли дрожал, но она изо всех сил старалась звучать по-командирски, как капитан из книжек про пиратов, который даже в самый лютый шторм делает вид, что всё под контролем.

— Только, кажется, я теперь часть горы. Навеки, — всхлипнула я.

— Не болтай ерунды! — Ляля решительно сплюнула через плечо, будто этим жестом отгоняла саму смерть, и начала осторожно, спускаться ко мне. — Сейчас я тебя вытащу. Главное — не дёргайся, а то утянет ещё глубже, и будем мы тут до самой зимы куковать, как два перепуганных суслика.

Ляля спускалась медленно, замирая после каждого движения, словно прислушивалась: не ворчит ли гора, не шепчет ли сердито: «Ну-ка, не трогай, моё это!». В её глазах, обычно смешливых и лукавых, сейчас застыла такая недетская решимость, что мне стало совестно: Ляля спасает меня, а я тут, как последняя плакса, чуть не рыдаю.

— Давай руку, — скомандовала она, оказавшись рядом. — И не вздумай реветь. У нас впереди целая жизнь, а ты собралась тут в глине корни пускать. Не дождёшься! Мы ещё с тобой такое устроим, что эта гора сама у нас пощады попросит!

Обратный путь превратился в приключение — из тех, что со временем обрастают легендами. С каждым пересказом колючий куст, за который мы цеплялись, будет становиться всё больше, пока не превратится в огнедышащего дракона, специально поджидавшего нас в засаде.

Мы карабкались, вгрызаясь в землю ногтями, цепляясь за корни и пучки жесткой травы, за каждый камешек, державшийся на честном слове. Продирались сквозь заросли чертополоха и чилиги. Эта проклятая трава, казалось, только и ждала нашего прихода: цепкие шипы впивались в кожу, рвали подолы платьев и выдирали из голов целые клочья волос, будто мы были не детьми, а овечьей шерстью, которую нужно во что бы то ни стало расчесать.

— Ещё чуть-чуть! — хрипела Ляля, вытягивая меня из цепких объятий склона. — Ещё капельку… Вот увидишь, когда выберемся, эта гора нам ещё спасибо скажет!

— Ага, — выдохнула я, хватаясь за спасительный корень, — и подарит по камешку на память. Только пусть это будет не ещё один колючий куст!

Когда мы наконец вывалились на вершину, я рухнула на землю. Лежала, не шевелясь, боясь, что гора — живая, ворчливая старуха — сейчас опомнится и тихонько потянет меня обратно, в свои пугающие складки. Ляля упала рядом, раскинув руки, и хватала ртом воздух, точно рыбка, которую вытащили из воды, подержали на суше, а потом, сжалившись, вернули в реку, но она ещё не верит своему счастью.

— Ну вот, — прошептала она, не открывая глаз. — Теперь мы настоящие покорительницы. Пусть только кто-нибудь попробует сказать, что мы испугались.

Я улыбнулась, чувствуя, как по щеке стекает горячая капля. То ли пот, то ли слеза — от того, что страшно было до дрожи в коленках, а мы всё равно справились. Мы выбрались. И теперь эта история казалась такой огромной, что, расскажи мы её взрослым, они бы замерли, раскрыв рты, забыв про свои вечные дела и остывающие супы.

— Пусть попробуют сказать, что мы трусихи, — отозвалась я.

Ляля, распластавшись на земле и тяжело дыша, приподняла голову, будто прислушивалась к шёпоту камней.

— Ляля, — спросила я, — А что, если гора на нас обиделась? Ну, вот взяла и решила подкатывать камни под ноги. Она ведь живая, Ляля, она всё чувствует, понимаешь?

Ляля приоткрыла один глаз, покосилась на мой разодранный в клочья сарафан. С трудом оторвав спину от земли, она села и замерла, приходя в себя. Лицо у неё было исцарапано, а в волосах, как в гнезде, запутались сухие веточки. Она вдруг хихикнула — нервно, по-детски, будто этот смех помогал стряхнуть липкий, как смола, страх.

— Да уж, — она выдернула из волос колючку и швырнула её в сторону. — Только это не гора на нас обиделась, дурёха. Это тени проклятые цеплялись за каждый шаг. Словно не пускали наверх, хватали за подол, тянули в овраг…

Я осторожно потрогала царапину на щеке — кожа горела, но боль уже не казалась страшной. Она была лишь доказательством: мы здесь, мы дышим.

— Зато теперь можем всем говорить, что вырвались из объятий страшных теней, — сказала я.

— Ну да, — фыркнула Ляля, отряхивая траву с платья. — Только мама нам за это уши надерёт. «Я же говорила, не ходите!» — вот что она скажет. И будет права, как всегда.

Дома нас ждала расплата — суровая, неотвратимая, как первые осенние заморозки. Едва мы переступили порог, как в воздухе повисло густое, тягучее «Астагфируллах!**». Началось долгое, мучительное врачевание наших рук, ног и лиц, в которые, казалось, въелись не только глина и песок, но и сама память о нашем безрассудстве.

Тётушка хлопотала над нами так, будто пыталась выжечь всю нашу дурь одним махом. Ватка, щедро смоченная зеленкой, шипела на ссадинах, словно в раны сыпали раскаленные угли. Мы сжимали зубы, впивались пальцами в края табуреток, лишь бы не взвыть, не выдать своей слабости. А тётушка не унималась. Она с остервенением выдирала из наших волос колючие шарики чертополоха, и от каждого её движения из глаз сыпались искры.

— Акылдан яззыгызмы?*** — ворчала она, дёргая за пряди так, что голова едва не отрывалась от плеч. — В кого вы такие уродились? Шевелюры — как у шайтана, ноги — как у шурале, все в струпьях да в грязи!

Она с силой прижала ватку к глубокой царапине на моей коленке. Я невольно дёрнулась и вскрикнула.

— Тише ты, тискэре!**** — прикрикнула тётушка, но в голосе её, сквозь привычную строгость, вдруг проступила тихая, затаённая тревога. — Никаких больше походов! Слышите? Ни ногой за калитку! Особенно в эту проклятую Красную Кручу. Ещё раз узнаю — ноги переломаю и живьём закопаю!

Мы сидели на табуретках, притихшие, с глазами, полными слёз — то ли от жгучей зелёнки, то ли от недавнего страха, который только сейчас начал отпускать наши сердца. Оправдываться было бессмысленно.

— Мама, мы больше не будем, — шептала Ляля, шмыгая носом и виновато опустив голову.

— «Не будем», — передразнила тётушка и, строго нахмурившись, принялась промывать очередную ссадину прохладной водой из ковшика — капля за каплей, будто хотела заодно смыть и все наши проказы разом. — Все вы так поёте, пока башыхызга тай типмей!*****

Мы молчали. Да и что тут скажешь? В волосах ещё цеплялись колючки, коленки горели огнём, а в ушах до сих пор стоял гулкий, пугающий шёпот осыпающейся глины с края обрыва. Но самое главное — мы были живы. И это казалось настоящим чудом, которое тётушка в своём праведном гневе пока ещё не успела осознать.









*баласага — детвора (перевод с башкирского)

** Астагфируллах — возглас удивления

***Акылдан яззыгызмы? — с ума посходили?

****тискэре — человек делающий всё наперекор

*****башыхызга тай типмей — пока лошадь не лягнёт в голову