Рыбалка как побег

Женщины никогда не поймут зимнюю рыбалку. Настя, например, искренне убеждена, что если человек встает в четыре утра в субботу, надевает на себя четыре слоя термобелья, ватные штаны размера «палатка армейская» и уезжает за сто сорок километров на замерзшее водохранилище, то из этой поездки он должен привезти как минимум осетра. Или хотя бы двухметровую щуку, которую можно победоносно положить на кухонный стол и сказать: «Вот! Я накормил племя!».

Когда я возвращаюсь в субботу вечером, пропахший дымом, бензином от мотобура, вымороженный до самых печенок, и выкладываю в раковину трех окуней размером с мизинец пятилетнего Артёмки, Настя смотрит на меня с глубоким, искренним состраданием.

— Боря, — тихо говорит она. — Ты сжег сорок литров бензина на кроссовере. Ты купил мотыля на восемьсот рублей. Ты отморозил себе левую щеку. И привез рыбу, которую постесняется съесть даже соседский кот? Объясни мне как инженер: в чем экономический и логический смысл этой операции?

Я смотрю на нее, потом на эти три прозрачных окуневых хвостика и молчу.

Потому что если я начну объяснять ей истинный смысл, мне придется признаться в главном: эти три окуня — не улов. Это прикрытие. Это дипломатический паспорт, предъявление которого на семейной таможне легализует четырнадцать часов абсолютного, непрерывного, святого Ничегонеделания.

Зимняя рыбалка для тридцатипятилетнего инженера с ипотекой — это не спорт, не промысел и не хобби. Это экстренная эвакуация. Это единственный законный способ отключить телефон, уйти из зоны покрытия сети и официально замереть над дыркой во льду на шесть часов подряд, не испытывая при этом ни малейшего чувства вины за невыполненный ремонт в коридоре.

Субботний выезд начинается накануне, в двадцать три ночи.

Подготовка к зимней рыбалке — это сложнейший логистический процесс, по сравнению с которым разработка разделов НВК для Иркутска кажется детской раскраской.

Ты должен собрать экипировку.

Слой 1: Физиологический.
Термобелье первого уровня (шерсть мериноса, облегающее как вторая кожа). Термобелье второго уровня (флис толщиной с армейское одеяло). Носки шерстяные — две пары. Носки с подогревом от повербанка — одна пара.

Слой 2: Защитно-броневой.
Комбинезон рыболовный. Это сооружение из мембранной ткани, в котором человек становится похож на батискаф или космонавта, отправляющегося на высадку на спутник Юпитера Европа. В этом комбинезоне невозможно быстро ходить, наклоняться или проявлять гибкость. В нем можно только степенно перемещаться в пространстве, издавая громкое шуршание.

Слой 3: Обувь.
Сапоги из материала ЭВА с многослойным вкладышем, рассчитанные на температуру до минус сорока пяти градусов. В этих сапогах нога выглядит так, будто тебе ампутировали ступню и пришили вместо нее заднее колесо от трактора «Беларусь».

Когда я в четыре утра завершаю процесс экипировки и стою в коридоре квартиры, Настя выходит из спальни, жмурится от света и вздрагивает:
— Боря... Ты похож на гусеничный экскаватор. Ты как до машины дойдешь?
— На проломах, Настенька, — шепчу я, потому что говорить громко нельзя — Артёмка спит. — На проломах и на силе духа.

В четыре пятнадцать я вываливаюсь на улицу.

За окном — минус двадцать четыре. Мертвая тишина сибирского двора. Морозный воздух обжигает легкие, как сухой пар в бане. Мой кроссовер заводится с тяжким, металлическим вздохом, будто спрашивает: «Трифонов, ты дурак? Куда мы едем в такую рань? Вектор движения — кровать!».

Но у подъезда меня уже ждет Первухин.

Первухин на рыбалку одевается по моде 1982 года. На нем нет никакой мембраны. На нем — тулуп из натуральной овчины весом в шестнадцать килограммов, валенки с калошами и ушанка, уши которой завязаны на затылке так туго, что лицо Первухина приобретает постоянное выражение сурового изумления. В руках у Первухина — титановый ледобур советского производства и ящик из оцинкованного железа, выкрашенный синей эмалью.

— Здорово, Боря, — басит Первухин, заталкивая свой титановый бурав на заднее сиденье кроссовера. — Мороз хорош! На водохранилище лед полуметровый. Судака будем брать.
— Анатолич, — говорю я, переключая печку на максимум. — Какой судак? Нам хотя бы ерша увидеть, чтобы не стыдно было домой возвращаться.
— Ерш — это для слабаков! — отрезает Первухин. — Главное — место правильно выбрать. Я точку знаю. Мне еще в восемьдесят шестом году один прораб из Мостоотряда показал. Там затопленная баржа лежит. Возле нее всегда окунь стоит.

В пять тридцать мы приезжаем на берег.

Здесь, на краю замерзшей пустыни, уже собрался цвет мужской мысли города. Сотни машин. В темноте светятся налобные фонарики. Мужики перекликаются в морозном воздухе сдержанными, басовитыми голосами. Никакой женской суеты, никаких вопросов «А ты взял салфетки?», никаких детских капризов.

Здесь царит суровый орден Чёрного Льда.

Мы тащим свои сани-волокуши по хрустящему снегу два километра от берега. Нагрузка такая, что под четырьмя слоями одежды начинает выделяться первый литр пота. Но это правильный пот. Это пот очищения.

В шесть сорок пять мы на точке. Вокруг — километры абсолютно белой, ровной, заснеженной глади. Заходящая луна с одной стороны, розовый край рассвета — с другой. Тишина такая, что слышно, как в ушах пульсирует кровь.

— Буримся! — командует Первухин.

Пробурить лунку в полуметровом льду — это отдельное искусство.

Когда ты крутишь ледобур, работая всем корпусом, в твоей голове последовательно сгорают:

Воспоминания о невыплаченной ипотеке за текущий месяц;

Претензии генерального директора по поводу сроков сдачи Бодайбо;

Размышления о том, почему в спальне скрипит дверь;

И, наконец, Синдром Самозванца.

На двадцатом обороте бура из-под ножей начинает лететь мокрая ледяная крошка, а на тридцатом бур со свистом проваливается вниз, и в лунке поднимается темная, живая, тяжелая вода.

Все. Контакт с бездной установлен.

Я устанавливаю над лункой раскладной стульчик. Достаю маленькую зимнюю удочку с балалайкой и тончайшей леской диаметром ноль-двенадцать. Насаживаю на крючок двух рубиновых, извивающихся мотылей.

И опускаю насадку в темноту.

И вот в этот момент — примерно в семь пятнадцать утра — начинается то, ради чего все это затевалось.

Ты садишься на стульчик. Опускаешь руки в перчатках без пальцев на колени. Смотришь на маленький пластиковый сторожок на конце удочки.

И ВРЕМЯ ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ.

Первый час ты просто сидишь и смотришь на сторожок. Сторожок замер. Он не шевелится.

В обычной жизни, если бы тридцатипятилетний мужчина просидел один час, уставившись в одну точку на полу, Настя через пятнадцать минут вызвала бы скорую помощь или как минимум проверила бы у меня пульс. На работе, если бы я час смотрел на чистый лист бумаги, генеральный директор сразу списал бы меня в утиль.

Но на льду водохранилища ты не «бездельничаешь». Ты — НА РЫБАЛКЕ. Ты занимаешься древнейшим промыслом. Ты сфокусирован. Ты притаился.

Рядом, в пяти метрах, на своем железном ящике сидит Первухин. Он похож на древнеегипетского сфинкса, обмотанного овчиной.
— Анатолич... — тихо говорю я через два часа тишины. — Клюет?
— Нет, — не поворачивая головы, отвечает Первухин.
— У меня тоже.
— И не должно.
— Почему?
— Давление падает, — авторитетно заявляет Первухин. — И ветер с северо-запада. Рыба прижалась ко дну и болеет.
— Так может, место поменяем? Пробурим еще за баржей?
— Зачем? — Первухин медленно поворачивает ко мне свое суровое лицо. — Мы куда-то спешим, Боря? Тебе дома посуду мыть надо?

Я замираю. И до меня доходит великая мудрость Первухина.

Изменить место — значит снова бегать, бурить, суетиться, искать. А суета на рыбалке — это перенос городского стресса на чистый лед. Зачем искать рыбу, если её отсутствие — это идеальная гарантия того, что процесс поклевки не будет отвлекать тебя от созерцания вечности?

В десять утра наступает время Технологического Перерыва.

Из глубин сани-волокуш извлекается термоконтейнер. Первухин достает двухлитровый термос с чаем, который пахнет чабрецом, шиповником и куском старого сала, случайно попавшим в рюкзак. Я достаю бутерброды с сыром и колбасой, приготовленные Настей.

На морозе в минус двадцать три обычный бутерброд с докторской колбасой приобретает свойства божественной амброзии. Хлеб слегка звякает от мороза, сыр становится твердым, как пармезан пятилетней выдержки, а горячий чай, обжигающий губы, проникает в самый центр замерзшего тела, заставляя пальцы на ногах снова подавать признаки жизни.

— Хорошо-то как, Боря... — шепчет Первухин, глядя на белое солнце, повисшее над сопками.
— Хорошо, Анатолич, — соглашаюсь я.
— А Васька-то наш... — Первухин делает глоток из крышки термоса. — Вчера в офисе опять про свое «эмоциональное выгорание» стонал. Говорит, ему надо на Бали лететь, медитировать. Дурак. Вот она, медитация. Бесплатно. Пробурил полуметровую дырку, сел, яйца приморозил — и никакой Кьеркегор в голову не лезет.

В двенадцать тридцати происходит Событие.

Сторожок на моей удочке неожиданно вздрагивает. Не сильно. Слегка, на полмиллиметра.

У меня внутри происходит мощнейший выброс адреналина. Вся усталость, весь мороз мгновенно улетучиваются. Сердце начинает стучать в ритме хард-баса.
Я подсекаю!

Леска натягивается. На том конце чувствуется легкое, едва заметное сопротивление. Я быстро, перебирая пальцами в перчатках, вытаскиваю леску из зеленой глубины.

На снег вылетает ОН.

Окунь. Длиной ровно с указательный палец. Он переливается на солнце зелеными полосками, топорщит оранжевые плавники и смотрит на меня с тем же удивлением, с каким я смотрю на него.

— Есть! — сдержанно, по-мужски шепчу я.
Первухин поворачивает голову, смотрит на окуня, потом на меня:
— М-да. Монстр. Гастрономический гигант. Ты его аккуратно в ящик положи, чтобы борты не пробил.

Я бережно снимаю окунька с крючка и опускаю его в полиэтиленовый пакет, где он смотрится как одинокая спичка в пустом ведерке.

Это был первый и последний окунь за весь день.

В три часа дня начинает смеркаться. Мороз усиливается. Мы начинаем собираться обратно.

Мы тащим сани к машине. Спина гудит. Ноги чужие. Лицо горит от мороза и солнца. У меня в пакете — три несчастных окушка (еще двух Первухин всё-таки вымучил перед самым уходом).

Но в душе — абсолютная, кристальная, стерильная чистота.

В моей голове больше нет ни чертежей, ни невыплаченных процентов, ни страхов перед будущим. Вся городская шелуха, все тревоги и мелкие обиды застряли там, на дне лунки, на глубине восьми метров, под затопленной баржей.

В семь вечера я вхожу в квартиру.

Настя встречает меня в прихожей. В квартире тепло, пахнет жареной курицей и уютом. Артёмка выбегает из комнаты:
— Папа! Папа приехал! Сколько рыбы поймал?

Я опускаюсь на корточки, с трудом расстёгивая дубовую молнию комбинезона, и достаю из кармана пакет.

Артёмка заглядывает внутрь и разочарованно протягивает:
— О-о-о... Они же совсем маленькие... Их даже в аквариум стыдно сажать.
— Сын, — я бережно беру его за плечи своими шершавыми, заскорузлыми от мороза пальцами. — Запомни: величина рыбы не имеет значения. Главное — папа съездил на природу и победил дракона.
— Какого дракона? — удивляется Артёмка.
— Дракона Усталости, — улыбаюсь я.

Настя смотрит на мое отмороженное, но абсолютно счастливое лицо, вздыхает, качает головой и тихо говорит:
— Ладно, «победитель драконов». Снимай свои доспехи, иди в ванную отогревайся. Я тебе бульона налила. А рыбу твою... отдадим соседям для кошки.

— Только не всю, Насть! — кричу я из ванной, погружая замерзшие ноги в теплую воду. — Одного окуня оставь! Я его сам пожарю! На одном сантиметре масла! Это мой трофей!

Я лежу в горячей воде, закрываю глаза и вижу белое, бескрайнее поле льда, сизый дым из термоса и маленький, замерший сторожок на конце удочки.

Завтра снова будет понедельник. Снова будет планерка, снова Вася будет стонать про выгорание, снова нужно будет согласовывать спецификацию на Бодайбо. Но мне уже все равно.

Потому что у меня внутри есть моя личная, автономная, затопленная баржа на глубине восьми метров. И пока у меня есть ледобур и четыре слоя термобелья — никакой городской стресс достать меня не сможет.