Сологуб Ф. о Пушкине

(эпитомы пушкинипстики)

«
Сначала о Пушкине, Пушкин не знал, что такое любовь, поэтому он не был поэтом, поэтому все, что написал Пушкин, — ни к чему, живи он сто лет и пиши столько же, все равно — одна бессмыслица, никому это не нужно. Если поэт не знает основного, на чем зиждется жизнь — любви, все его писания — пустая ненужная болтовня. Пушкин был просто арап, который кидался на белых женщин. Разве это поэт?
(Эту фразу позднее повторила мне и Анна Андреевна, он ей тоже это сказал.)
Я устала спорить и спросила:
— Почему Пушкин не понимал любви?
— Потому что он вывел Татьяну и оклеветал женщину. Какая женщина, если она любит, может сказать такую ложь, такую гнусную неестественную ложь: «Но я другому отдана и буду век ему верна». Кто это сказал когда-нибудь? Это ложь, ложь!
Сологуб краснел и ярился с каждой минутой. Он еще долго говорил о гнусности Татьяны, о лжи Пушкина — я устала, хлопала глазами и измышляла способы прервать его речь и удрать. Я не могла понять, что заставляет его так говорить, ведь не мог же он в самом деле так думать о Пушкине?
Он говорил о дутых величинах, поддерживаемых всесветным мещанством. Во-первых, это — образ Татьяны, который по существу есть клевета на женщину, а мещанство перед ним преклоняется, во-вторых, Ромео и Джульетта. Почему-то люди умилились, стали проливать слезы и восхищаться этой пошленькой пьеской, и вот — все и до сих пор в восторге. Любовь Ромео и Джульетты — гаденькая история — не лучше свадьбы собачек (непечатные эпитеты), потому что они глупы, инстинктивны и ничего не понимают. Умиляться проявлению неосознанного животного инстинкта могут только пошляки. Все равно, как умиляться на свадьбу собак. Ничего прекрасного, чистого и возвышенного в юношеской любви нет. Это просто неосознанный животный инстинкт.
Настоящая — чистая и прекрасная любовь бывает только после 60-ти лет.

***
Начались вторники у Федора Кузьмича.
На одном из первых так ругали Блока, как я уже записала, что я ушла. На остальных — Борисоглебский читал большими дозами свой роман «Топь». Я редко слышала чисто литературные суждения Федора Кузьмича. В большинстве случаев это были парадоксальные «по поводу». Помню, как он говорил о «приеме скольжения», который характерен для прозы Пушкина, где писатель не останавливается на подробностях (толстовских морщинках и тому подобном), а скользит, не давая зрительных образов, он находил этот прием у Борисоглебского в рассказе «Про меня и про моего друга» и подчеркивал ценность словесного образа над зрительным.

***
Федор Кузьмич любил рассказывать, как он жил в Костромской губернии в доме, где помещалась школа. Как школьники, узнав, что здесь живет Сологуб, пришли к нему и говорили, что его стихи нравятся им больше пушкинских, так как у Пушкина стихи «знатные», то есть дворянские, непонятные, а у Сологуба — простые. Он много раз повторял рассказ, утверждая какое-то «а все-таки» и подчеркивая, что дети были правы и инстинктивно чувствовали правду. Я не вполне этому верила. Вероятно, детей кто-нибудь подучил.

***
Приложение

Почему Сологуб забыт больше других? Вопрос этот не праздный. Сологуб больше, чем кто-либо, заслуживает если не бессмертия, то во всяком случае долгой памяти, более долгой, чем десятилетие.

Сологуб начал писать только к тридцати пяти годам жизни. До того он был учителем геометрии. Федор Кузьмич Тетерников, такова настоящая фамилия поэта Сологуба, был грозой учеников. Сухой, сдержанный, он за свою сухость был назван значительно позже очень метко и очень зло Василием Розановым:
«Кирпич в сюртуке».
На самом деле замкнутость Сологуба имела другую подкладку. У него был постоянный и, как сказал бы, вероятно, Достоевский, «инфернальный» страх перед жизнью.
Однажды, в минуту откровенности, Сологуб признался в разговоре с Блоком:
— Хотел бы дневник вести. Настоящий дневник, для себя. Но не могу, боюсь. Вдруг, случайно как-нибудь прочитают. Иногда до дрожи хочется. Но мысль, вдруг прочтут, и не могу. О самом главном не могу.
— О самом главном?
— Да. О страхе пред жизнью.
Но как скрыть? Как жить, неся ужас своего бытия, и не оставаясь в полной изолированности?  И Сологуб нашел выход. Он воспел не жизнь, которой боялся, а Смерть, которая, единственная, не боится жизни. У него было уважение к смерти. Смерть была  с и л ь н а.  Смерть сильнее жизни. Это «уважение к смерти» Сологуб в себе развил до пределов обожания.

Без жизни отжил я и жду
Что смерть свой бледный лик покажет
И грозно скажет мне:
«Иди».

«Искусство это одна из форм лжи». Жизнь кошмар, от которого нельзя освободиться. И поэт Сологуб отдается миру лжи, миру искусства, создавая в этом мире простые, искренние, но и самые страшные образы. Таков образ Передонова в «Мелком Бесе». Из «куска жизни» Сологуб сотворил «легенду», которая тем не менее стала таким же глубоким и исчерпывающим документом действительности его времени, каким были «Мертвые Души» во времена Гоголя, или «Братья Карамазовы» во времена Достоевского.

Страх перед жизнью, однако, не примирил Сологуба со смертью. Он воспел смерть, он уверял всех и все, что смерть — его стихия, и все это только от ужаса пред ее пришествием, страшным и неизбежным.

Умер Сологуб в одиночестве, всеми забытый, от воспаления легких.

В полном сознании.

В жизнь он не поверил:
Что она мне скажет
На мои мечты
Ту же смерть покажет
Те же все цветы.

Смерть же пришла за ним вовремя:

Как избавление.

**
Источник:
Л. Камышников .Поэт, который боялся жизни
Новое русское слово, № 9071 | 5 декабря 1937 года
Федор Сологуб: к десятилетию его смерти  1927 – 5-го декабря – 1937