Як-3 - истребитель истребителей Глава девятая

     Последний бой

     Конец августа 1944 года принес большие перемены. Приказом Народного комиссара обороны полку Морозова за массовый героизм, мужество и высокое воинское мастерство, проявленные при разгроме большой немецкой авиагруппы на реке Прут, было присвоено почетное звание «гвардейский».
     На следующий же день стоянки «Яков» превратились в художественные мастерские. Механики, вооружившись самодельными жесткими трафаретами и дефицитной белой и красной эмалью, начали бережно выводить на носах истребителей, прямо под козырьками фонарей, изображение развевающегося гвардейского знамени. Теперь в небе немецкие охотники будут высматривать их полк с особой «любовью» и осторожностью - гвардейцев люфтваффе боялось и уважало.
     Морозов, уже подполковник, пошел на повышение - принял дивизию. Командиром полка стал Ермаков, которому прямо на аэродроме, перед парадным построением, вручили майорские погоны.
     В тот же вечер Ермаков вызвал Петросяна к себе. На дощатом столе, рядом с оплывшей гильзой-коптилкой, лежала раскрытая папка.
     - По моему представлению ты назначен командиром первой эскадрильи. Так что, Дмитрий, принимай хозяйство, - Ермаков устало улыбнулся и пододвинул к нему пакет с документами.
     Митя на секунду растерялся: - Жора… - он по привычке назвал друга по-товарищески, но тут же поправился: - Товарищ майор! Мне же всего двадцать один. В эскадрилье мужики воюют - ветераны, у которых сотни боевых вылетов за плечами. Как они воспримут?
     Ермаков поднялся, подошел к нему и тяжело опустил руку на плечо - точь-в-точь как когда-то майор Чернов в далеком морозном Армавире:
     - Возраст на фронте по звездочкам на фюзеляже меряют, а не по паспорту. У тебя семь личных побед, среди которых знаменитый эксперт из пятьдесят второй немецкой эскадры, безупречный пилотаж, а главное - ты этих самых, как говоришь, «мужиков» учил выжимать всё из «Як-3». Кому, как не тебе, вести их в бой? Сдюжишь. Я в тебя верю. И Морозов одобрил.
     Ермаков взял со стола новенькие капитанские погоны и протянул Петросяну: - Вот, держи, из моих старых запасов. Носи уже сейчас. Заслужил. Приказ командующего фронтом на досрочное звание подписан, завтра выписка из штаба армии придет.
     Приняв эскадрилью, Дмитрий Петросян словно переродился. Юношеская горячность окончательно уступила место железной, взрослой ответственности - теперь он отвечал за двенадцать молодых жизней. На гимнастерке с капитанскими погонами, справа, поблескивал свежий, залитый рубиновой эмалью знак «Гвардия», приколотый рядом с орденом Отечественной войны I степени.
     Будни комэска превратились в изнурительный марафон. Каждый вылет эскадрильи он досконально разбирал до мельчайших деталей. От своего заместителя по инженерно-авиационной службе - старшего техника эскадрильи - он требовал жестко контролировать работу механиков и ежедневных докладов о боевом состоянии всех двенадцати истребителей, исправность которых нередко проверял лично. Машины были новые, со своими «детскими болезнями» - особое внимание комэск уделял проверке герметичности капотов, надежности полотняной обшивки крыльев, безотказности пушек и пулеметов, устойчивости радиосвязи и исчерпывающей маскировке «Яков» маскировочными сетями на земле. А по ночам, когда аэродром засыпал, Митя часами засиживался за картами, составляя схемы прошедших воздушных боев и кропотливо выводя строчки отчетов для штаба полка.
     Всё свободное время он также просиживал с полковым штурманом Кравцовым, изучая карты Румынии и Венгрии, куда стремительно катился фронт - в чужое небо Европы.
     Дмитрию казалось, что за этой бескрайней, неизвестной и обманчивой небесной синевой скрывается чье-то холодное, пристальное и непредсказуемое внимание. Это новое небо словно играло с ним по своим, ещё не известным ему законам.
     И чужая земля внизу, казалось, таила в себе гораздо больше опасностей, чем немецкие асы.
     Но Петросян командовал строго и грамотно. Первая эскадрилья полка держалась крепко, летала плотным, злым строем, ломая любые тактические уловки люфтваффе. Новейшие «Яки» третьего поколения в руках Мити и его пилотов творили чудеса маневренности.

     Роковой день, тридцатое августа, застал эскадрилью Петросяна уже в раскаленном от жары небе Румынии. Ясско-Кишиневская операция грохотала на полную мощь, Красная Армия ломала хребет немецкой обороне. Гвардии капитан Петросян вел свои «Яки» в этот день на прикрытие с воздуха наступающих мотострелковых полков. Сверху было видно, как передовая в пороховом дыму кипела от взрывов артиллерийских снарядов, а на позиции противника шла лавина советских танков.
     - «Тройки», внимание! - четко выдохнул в микрофон Митя. - На танки заходят «фоккеры-штурмовики», их прикрытие - четыре «худых» выше, у самого солнца. Климов и Беридзе - за вами «худые». С остальными - бьем штурмовую группу, не давать им сбросить бомбы! Атакуем!
     Прямо над полем боя завязалась смертельная воздушная карусель. Враг дрался с отчаянием обреченных, но легкие Як-3 на виражах действовали быстрее и острее.
     На командном пункте мотострелковой дивизии, расположенном на небольшой высотке у самой передовой, комдив впился биноклем в солнечное небо. Пожилой полковник не мог оторвать взгляда от невероятного воздушного танца «Яка» ведущего группы, который первым пошел в атаку.
     Тот как раз в стремительном пикировании обрушился на самолет лидера немцев и намертво пристроился штурмовику в хвост. Немецкий ас применил свой последний козырь - защитные «ножницы». Тяжелый, бронированный «Фокке-Вульф» бешено переваливался с крыла на крыло, выписывая крутую змейку. Расчет врага был прост: заставить несущийся на огромном ходу «Як-3» проскочить вперед, подставив себя под пушечный огонь. Но Митя разгадал уловку и хладнокровно поймал момент, когда перекрестие прицела замерло на силуэте врага, и до упора вдавил гашетки. Короткий, злой залп пушки и крупнокалиберных пулеметов распорол немецкую машину от хвоста до самой  кабины. «Фоккер» вспыхнул и огненным комом понесся вниз, рухнув прямо перед наступающими танками.
     - Ну и сокол... Что творит! - восхищенно выкрикнул полковник, когда «Митин «ястребок» резким переворотом ушел от огненной трассы внезапно атаковавшего сверху «мессера», заложив плотный нисходящий вираж.
     На выходе из пике Петросян поймал в светящееся кольцо прицела еще один «фоккер» и с пятидесяти метров, нажал на гашетку. Комбинированная очередь в упор из пушки и крупнокалиберных пулеметов разнесла брюхо немецкого штурмовика. Подвешенная на нем фугаска сдетонировала мгновенно: вражеский самолет ослепительно разорвался прямо в воздухе, осыпав небо облаком черного дыма и горящими обломками.
     Это были восьмая и девятая победы гвардии капитана Дмитрия Петросяна. Монолитный строй немецких штурмовиков разрушился.
     В этот момент Климов и Беридзе точными очередями подожгли два «мессера».
     Немецкие летчики, потеряв командира группы и еще три машины под ударами Митиной эскадрильи, не выдержали. Они бросили поле боя, прижались к зеленым верхушкам лесного массива и беспорядочно ушли на запад.
     Небо над передовой было полностью очищено.
     - Всем «Тройкам» - прекратить преследование! Задача выполнена! Выходим из боя, курс на точку, - учащенно дыша в микрофон, скомандовал Митя.
     Эскадрилья без потерь перестраивалась в походный порядок. Петросян на прощание покачал плоскостями над окопами наступающей дивизии, и мягко потянул ручку на себя, переводя истребитель в пологий набор высоты
     Он свято выполнял обещание брату Оганесу - до последнего вздоха защищать пехоту с воздуха.

     Все произошло в долю секунды. Едва группа начала разворот, как снизу, прямо под «Яком» комэска, распустилось злое черное облако зенитного разрыва - немецкая малокалиберная артиллерия била вдогон. Раздался оглушительный треск. Осколки снаряда вражеского «флака» со страшной силой прошили фанерный пол незащищенной броней кабины. Приборная доска со скрежетом смялась, брызнув острым стеклом разбитых приборов, а рваный металл наискось располосовал тело пилота. Из перебитых трубок в лицо хлынуло вспыхнувшее масло. Летчик захлебнулся криком, мир вокруг него мгновенно превратился в багровый туман. Его правая рука судорожно дернула ручку управления, но самолет не отозвался - тяги рулей были перебиты.
Уже теряя сознание от болевого шока и ожогов, Митя инстинктивно рванул рукоятку аварийного сброса фонаря и откинул рычаг привязных ремней. Ураганный встречный поток ворвался в открытую кабину и, словно щепку, выдернул раненого пилота наружу. На последней грани сознания, проваливаясь в небытие, Митя успел нащупать и рвануть кольцо парашюта, и отключился. Белое полотнище вышло из ранца, но раскрыться полностью не успело - высоты было слишком мало.
     Охваченный пламенем «Як» камнем понесся вниз, рухнул на лесную прогалину и взорвался. Летчика же швырнуло в ветвистые кроны векового дуба. Нераскрывшийся купол и стропы мертвой хваткой вцепились в верхушку дерева, погасив смертельную скорость падения. И все же инерция была страшной - тело с хрустом и треском проволокло сквозь жесткие сучья. Ломались ребра и кости, ветви в кровь раздирали лицо, но дуб - спасал ему жизнь.
     Зажатое в подвесной системе тело Мити, истекая кровью, неподвижным грузом застыло в лесной тишине в метре от земли. В левую глазницу глубоко воткнулся мелкий острый сучок обломанной ветки. Портупея с планшетом и полетной картой оторвалась от разорванной гимнастерки и бесследно канула в густой траве вместе с завернутыми в платок фотографиями Тани Резцовой и Нади.

     Пехотный комдив, наблюдавший за воздушным боем, тяжело опустил бинокль. Его лицо потемнело. Он во всех подробностях видел, как в машину ведущего эскадрильи, только что спасшей дивизию от штурмового удара, попал зенитный снаряд. Истребитель сорвался в смертельное пике и исчез за верхушками деревьев. Спустя секунды оттуда, из лесного массива в полутора километрах за окопами, донесся глухой взрыв, и в солнечное небо поднялся столб жирной черной копоти. Полковник повернулся к адъютанту. Голос его прозвучал хрипло:
     - Капитан, отправить в квадрат падения самолета санинструктора и саперное отделение. Срочно прочесать лес. Найти сокола. Вытащить из обломков то, что осталось, и похоронить с высшими воинскими почестями на братском кладбище дивизии. Он сегодня нашу пехоту собой от смерти закрыл и танки сохранил. Выполнять!

     Пожилой старший сержант и его саперы уже полчаса прочесывали душный, пропитанный гарью лес. Они еще не вышли к месту взрыва, как вдруг один из бойцов негромко выдохнул: - Братцы, гляньте-ка туда... К дубу.
     В десяти метрах от них, беспомощно обмякнув в прочных ремнях подвесной системы, висел летчик. Стропы жестко запутались в кроне, и его сапоги не доставали до травы всего какой-то метр. Смертельно бледное лицо было залито запекшейся кровью.
     Солдаты замерли, пораженные страшным зрелищем, но совсем молодой санинструктор среагировал мгновенно:
     - Топоры, ножи живей! Рубите стропы! - скомандовал он. Пока саперы перерубали натянутые стропы и аккуратно принимали пилота на руки, парень припал ухом к его обнаженной, обгоревшей груди. Лицо санинструктора ошеломленно вытянулось, и он вскричал: - Живой! Сердце ниточкой ходит! Быстро носилки!
     Четверо бойцов бегом понесли Митю к опушке, где натужно сипела мотором побитая осколками полуторка. Подпрыгивая на каждой колдобине развороченной войной дороги, грузовик повез его прямиком в дивизионный медсанбат. А тот в хаосе стремительного августовского наступления уже снимался с места, на ходу сворачивая палатки вслед за уходящим на запад фронтом. Гвардии капитан Петросян, который по боевому обычаю, оставил в штабе полка перед вылетом документы и ордена, превратился для персонала медсанбата просто в «неизвестного обгоревшего летчика».

     В это же самое время на фронтовом аэродроме полка царил тяжелый, глухой траур. Командир звена старший лейтенант Нечаев, пряча глаза, доложил майору Ермакову: - Комэск Петросян подбит зенитками над передним краем. Машина вспыхнула, рухнула в лес и взорвалась. Шансов выпрыгнуть не было.
     Штабная землянка была переполнена пилотами. Ведомые Мити - Климов и Беридзе, отвернувшись к бревенчатой стене и кусая губы, безуспешно пытались сдержать слезы. Они были там, рядом, но ничем не могли помочь своему командиру.
     Пара «Яков», незамедлительно посланная комполка на разведку, прошла над местом падения на предельно малой высоте и подтвердила худшее: на лесной прогалине за Прутом дымилась лишь черная, выжженная воронка: дерево и перкаль сгорели дотла.
     Поздно вечером майор Ермаков сидел у себя в полном одиночестве, низко опустив уже седеющую не по годам голову. Ему было всего двадцать семь. Возрастная грань с двадцатиоднолетним Петросяном давно стерлась - они были настоящими боевыми друзьями, вместе прошедшими через ад воздушных августовских сражений. Теперь, на правах командира полка, Ермаков был обязан отправить роковое извещение семье.
     Перед ним на грубом деревянном столе, рядом с оплывшей гильзой-коптилкой, лежал чистый бланк. Он обмакнул перо в чернильницу. Пальцы, уверенно сжимавшие управление истребителя в десятках смертельных схваток, сейчас крупно, предательски дрожали. Превозмогая себя, майор вывел на бумаге те самые свинцовые слова, от которых бланк, казалось, прожигался насквозь:
     «Уважаемая Анаида Соломоновна! Ваш сын, командир эскадрильи гвардии капитан Петросян Дмитрий Карпович, проявив мужество и героизм, погиб 30 августа 1944 года при выполнении боевого задания на территории Румынии в районе села Тыргу-Тротюш уезда Бакэу за пограничной рекой Прут. Место захоронения - оставлен в обломках сгоревшего самолета на месте падения».
     Майор тяжело вздохнул, взял чистый лист бумаги и написал второе, уже личное письмо матери своего лучшего друга:
     «Дорогая Анаида Соломоновна! Знаю, что никакие слова не смогут заглушить ту страшную весть, которую приносит Вам этот конверт. Но как командир и боевой товарищ Дмитрия, я обязан написать Вам. Ваш сын был гордостью нашего полка. Мужественный, остроумный, он был настоящим мастером своего дела, прирожденным пилотом, грозой для немецких захватчиков - его искренне любил весь личный состав. Он одним из первых в части в совершенстве овладел нашим новым истребителем Як-3 и водил своих боевых товарищей в бой с поразительным, исключительным бесстрашием.
30 августа его эскадрилья выполняла боевую задачу за рекой Прут, уже на румынской земле в уезде Бакэу - прикрывала наши наступающие наземные войска от ударов с воздуха. Дмитрий вел свои три звена «Яков» наперерез немецким штурмовикам и истребителям прикрытия. Он надежно защитил нашу пехоту и танки, обратив противника в бегство. В районе села Тыргу-Тротюш, по завершении задания, эскадрилья попала под сильный заградительный огонь вражеских зениток. Зенитный снаряд попал в его машину. Истребитель мгновенно вспыхнул. Он до последнего мгновения пытался удержать горящий «Як», уводя его от позиций врага в сторону лесного массива. Самолёт упал в лес и взорвался. Я выслал туда два самолёта для осмотра, но на месте падения осталась только глубокая воронка. Смерть настигла Дмитрия в воздухе, Ваш сын погиб мгновенно, как истинный герой-авиатор.
     Мы жестоко отомстим за него, Анаида Соломоновна. Враг дорого заплатит за жизнь нашего Мити.
     Его личные вещи, ордена и фотографии мы вышлем Вам со специальной оказией в ближайшие дни.
     С глубоким уважением и скорбью - командир гвардейского истребительного авиаполка гвардии майор Ермаков».
     Официальный конверт со штампом гвардейского полка и личное письмо от Ермакова ушли на восток, в родной Митин город Кропоткин.

     Никто в полку не мог и предположить, что в эти самые минуты за сотню километров от фронтового аэродрома - в подвале румынской больницы, приспособленной под армейский госпиталь, - шла своя, тихая битва. В холодном помещении, пропахшем эфиром и хлоркой, на грубо сбитом из досок топчане лежал человек. Зафиксированный проволочными шинами Крамера, сплошь забинтованный, словно кокон, он находился в глубоком беспамятстве. «Неизвестный летчик» - это было единственное, что успели наспех записать в его карточку со слов пехотинцев, передавших раненого санитарному отряду. У него не осталось ни документов, ни лица, ни имени. Изредка, в глухом забытьи, его искусанные, сухие губы упрямо шептали лишь одно-единственное слово: - Надя...

     Октябрь сорок четвертого года принес на Кубань ранние, сырые холода. Но для двух женщин - Митиной мамы и его любимой девушки - земля замерзла гораздо раньше, еще в конце августа.
     Надя не получала писем с фронта больше месяца. Ее дежурства в Армавирском госпитале превратились в сплошное, заиндевевшее от страха ожидание. Пальцы, которыми она привычно прижимала старые отцовские часы-луковицу к запястьям раненых, в тяжелом предчувствии мелко дрожали. Не выдержав гнетущей неизвестности, она добилась суток отпуска и на попутной полуторке примчалась в Кропоткин.
     Дверь коммунальной квартиры у станции была незаперта. Вошедшая Надя всё поняла без слов. Мать Мити сидела в одиночестве за столом в полумраке. Она больше не плакала - не осталось сил. Ее лицо, иссушенное бессонными хирургическими сменами в эвакогоспитале, превратилось в серую каменную маску. Перед ней на чистой скатерти лежал казенный официальный конверт с фиолетовым штампом полевой почты.
     Мир покачнулся перед глазами Нади, воздух стал густым и вязким. Она упала на колени у стола, вцепившись в безвольные руки матери, и дом огласился страшным, захлебывающимся девичьим криком.
     В этот день они вдвоем оплакали своего Митеньку и простились с ним – с кареглазым соколом, навсегда оставшимся по сухим строчкам из извещения и письма командира авиаполка в далеком лесу у румынского села, неподалеку от извилистого берега пограничного Прута.

Продолжение следует