Н. Ф. Гурзуф. 1954

В музей я попал случайно.

Возвращался пешком с дальнего объекта. До метро оставалось минут десять, когда хлынул дождь. Я попробовал переждать под козырьком какого-то закрытого магазина, но вымок еще сильнее —  ветер гнал воду под козырек прямо на мои брюки и они промокли почти до колен.

Я перебежал дорогу и нырнул в открытую дверь старой трёхэтажки.

Внутри пахло сыростью, паркетом и пылью. Городской музей.

Я, конечно, знал, что он здесь. В школе, в классе седьмом, нас водили сюда всей параллелью на экскурсию. Потом сто раз ходил мимо и всё собирался как-нибудь зайти с дочкой. Так и не зашёл.

— Билет? — спросила женщина за стойкой.

Я посмотрел на улицу.

— Давайте.

В одном из залов человек десять стояли вокруг женщины с бейджиком. Торопиться мне всё равно было некуда, и я пристроился с краю.

— Перед вами Николай Петрович Круглов, — сказала экскурсовод, указывая на портрет мужчины в мундире. — Родился в 1842 году в Тверской губернии. Учился в Петербурге, участвовал в экспедициях...

Под портретом висела табличка: имя, годы жизни, должности, награды.

Рядом портрет женщины в тёмном платье.

— Это его супруга, Анна Сергеевна. Сохранилась их переписка. Известно, что познакомились они летом 1865 года...
— Даже когда познакомились известно, — тихо сказал мужчина рядом со мной.
— Писем, наверное, много оставили.
— Я своей жене одно письмо написал за всю жизнь. Из армии.
— Сохранилось?
— Надеюсь, нет.

Мы засмеялись. Экскурсовод обернулась, и мы сразу сделали серьёзные лица.

Потом был какой-то промышленник. Про него тоже оказалось известно почти всё: где родился, на ком женился, сколько было детей, когда открыл первую фабрику, куда ездил летом.

И я вдруг подумал, что про человека, умершего больше ста лет назад, за несколько минут узнал больше, чем про собственного прадеда. Тот ушёл в сорок первом под Ельней, и даже фотографии не осталось.

Экскурсия двинулась дальше.

Домой приехал около семи.

Дочь сидела в гостиной прямо на полу, обложенная картонными коробками из-под обуви. На кухне гремела посудой жена.

— Что случилось?
— Мама заставила антресоль разобрать, — буркнула дочка, откладывая какую-то стопку.

С кухни донеслось:

— Я сказала одну коробку достать!

Я снял куртку и присел рядом. На ковре лежали пожелтевшие конверты и чёрно-белые снимки с зубчатыми краями.  На одном я узнал себя — с пластмассовым автоматом у садиковской ёлки.

— Эту сожги.
— Ага, щас

Дочь порылась в куче и выудила небольшое фото с загнутым уголком.

— А это кто?

На снимке были видны шестеро молодых ребят на фоне моря и кипарисов - юноши и девушки. Одна девушка сидела на парапете и смеялась, отвернув лицо от камеры.

Я присмотрелся.

— Это твоя бабушка, еще молодая.
— Где?

Я показал.

— Точно?

Я всмотрелся внимательнее.

Губы мамины. И смеялась она точно так же, чуть откидывая голову назад. Рядом стоял какой-то высокий парень в расстёгнутом воротнике и смотрел на неё.

Я перевернул фотографию. На обороте выцветшими чернилами мелким маминым почерком было написано:

«Н. Ф. Гурзуф. 1954».

— А дедушка где? — спросила дочь.
— А деда тут нет. Они в пятьдесят шестом познакомились, вроде.
— А это кто?
— Не знаю.

И тут я вспомнил, что уже видел эту фотографию.

Лет двадцать назад помогал маме искать какие-то документы, выгреб из серванта кучу бумаг и наткнулся на этот снимок.

Я хотел тогда спросить, кто эти люди, но так и не спросил. Положил фотографию обратно. Подумал: потом. А потом мамы не стало.

— А давай я своих родственников поспрашиваю, может, помнит кто-то что-то.

Достал телефон и сфотографировал снимок с обеих сторон.

Сначала отправил тёте Вере: «Тёть Вер, узнаёте кого-нибудь? Сзади написано: Гурзуф, 1954».

Потом отправил маминой двоюродной сестре тёте Гале и Олегу, сыну дяди Кости.

Через полчаса отозвалась тётя Вера: «Ой, где ты это нашёл? Сбоку твоя мама, да. Мужика рядом не знаю. Н. Ф. — наверное, кто-то из них. Или Наташа Фролова. Была у неё вроде такая подруга в университете».

Тётя Галя написала: «Маму узнала. Остальных нет. Нина Фёдоровна ещё какая-то была. Или Фадеевна».

Олег ответил: «Отец рассказывал, что они компанией ездили в Крым. Кто именно — не помню».

Я увеличил лицо мужчины. Молодой, худой, волосы зачёсаны назад. И смотрит на маму.

— Может, просто друг? — сказал я.

Не в том было дело, кем он ей приходился. Этот человек когда-то ездил с ней к морю. Она знала его имя. А мы уже нет.

Я отложил телефон и снова посмотрел на снимок. Мама смеялась, высокий парень смотрел на неё.

Дочь взяла снимок.

— Для них тут всё было понятно, кто рядом стоит, кто фотографирует. Они на эту фотографию посмотрели и всё знали.

Она перевернула её.

— А для нас остался «Н. Ф.».

Телефон завибрировал.

Тётя Вера прислала голосовое:

— Слушай, я вспомнила... Был у твоей матери какой-то Федя. Или Феликс. Нет, подожди. Может, это вообще не у неё было. Всё уже перепуталось.

Я ничего не ответил. Дочь тем временем достала другую фотографию.

— А этих знаешь?

На берегу реки стояли двое мужчин с удочками.

— Это дед твой и его брат Витя. Год примерно семьдесят шестой, под Калязиным.
— Подписать?
— Пиши на обороте, а то забудешь потом.

Дочка взяла ручку и написала на обороте их имена и дату, и развернула следующий снимок.

— А этот с баяном?

Я засмеялся. В голове всплыла история, которую дед рассказывал мне на рыбалке, когда мне было лет двенадцать.

— Это Палыч, дедов сосед. Здесь история длинная.
— Его Палыч звали?
— Нет.
— А как?

Я задумался. Имя было совсем рядом. Я точно его знал.

С кухни жена крикнула:

— Вы есть собираетесь?
— Идём!

Дочь начала складывать фотографии обратно.

— Подожди, — сказал я.
— Ты же не помнишь, как его звали.

Я ещё раз посмотрел на фотографию.

И вспомнил.

— Николай Андреевич.

Дочь снова взяла ручку.

— А почему тогда Палыч?

Я придвинул коробку к себе.

— Это отдельная история.

Она посмотрела на меня.

— Записывать?

Перед нами лежали десятки фотографий. Какие-то лица я узнавал сразу. Какие-то имена приходилось вспоминать.

— Записывай всё, что помню.

Дочь открыла на телефоне диктофон.

— Давай.

Я взял фотографию с Николаем Андреевичем.

— В общем, однажды дед купил лодочный мотор...

С кухни снова позвали.

— Сейчас! — крикнул я.

Потом посмотрел на дочь.

— Только сначала запиши. А то потом спросить будет не у кого.