Перевозчик

Перевозчик  18+

Ледяной ноябрьский ливень лупил по бронированным ставням бывшего шиномонтажа «Дизель» с упорством пьяного дембеля, ломящегося в закрытый бордель. За тридцать лет, прошедших с того дня, как цивилизованный мир помножил сам себя на ноль при помощи мегатонных аргументов, погода в Поволжье лучше не стала. Напротив, осень превратилась в нескончаемую, липкую хмарь, замешанную на черной жидкой грязи и глухой, беспросветной безнадеге.

Внутри ангара было душно, накурено до рези в глазах и пахло так, словно здесь заживо гнил целый взвод. Местная публика, впрочем, к амбре из угарного газа, дешевого сивушного самосада и немытых тел относилась стоически. Роскошь дышать чистым воздухом осталась там, в довоенных учебниках истории, которые давно пустили на самокрутки и растопку печей-буржуек.

Игнат сидел в самом дальнем, относительно сухом углу, привалившись спиной к щербатой бетонной стене. Свой брезентовый, почерневший от грязи и сырости плащ он снимать не стал. Во-первых, в углах ощутимо тянуло могильным сквозняком, а во-вторых, под полой плаща, в самодельной кобуре, покоился старый надежный Стечкин. АПС, машинка тяжелая, прожорливая, но в здешних краях куда более авторитетная, чем любые заповеди господни.

Народу в «Дизеле» набилось прилично, человек пятнадцать. И это были далеко не те доходяги, что промышляли сбором ржавой арматуры по развалинам. Сюда забился суровый, прожженный сброд, умеющий выгрызать свой кусок хлеба у этой мёртвой земли. Перекупщики, дорожные наемники, пара дезертиров из какой-то недобитой южной группировки. Бедноты не наблюдалось. У каждого на коленях или под столом угадывались характерные очертания. У кого-то затертый до блеска АКСУ, у кого-то охотничья вертикалка с пилеными стволами, а у парочки мутных типов в углу, неуклюжие, но убойные самоделы из водопроводных труб, стреляющие тяжелыми винтовочными маслинами. Все сидели взвинченные, злые, поминутно косясь на двери и глуша мутное пойло. Обычный вечер в обычном гадюшнике.

Игнат поднял рюмку, принюхался к сивухе, поморщившись, а потом разом махнул стопку. До его слуха долетели слова рядом сидевшего бывалого, который что-то говорил о гулях, которые крутятся в этих местах.

— Этих тварей гонит непогода, скажу я тебе.

— Их каждый год гонит эта непогода, — пробурчал собеседник, пыхнув вонючим самосадом. — Два дня назад эти твари подобрались к деревне, когда нас не было. Хорошо, что моя баба одного прихлопнула, когда те пытались пробраться дворами.

На сколоченном помосте, под хрип и завывание древнего кассетника, выдававшего искаженный до неузнаваемости «Мираж», дергалась местная прима. Из одежды на ней были только чёрные трусики с полинялыми пайетками. Грудь, небольшая, с синюшным оттенком от холода, болталась в такт ломаным движениям. Девка была в хлам обдолбана местным химическим зельем, которое варили умельцы в соседнем поселке из тормозной жидкости, ацетона и какой-то аптечной дряни. Глаза стеклянные, рот полуоткрыт. Она не танцевала, она просто судорожно извивалась, пытаясь обмануть посетителей, притянуть к себе их взгляды. Зрелище, способное вызвать эрекцию разве что у совсем изголодавшегося по женскому телу тракториста, но здешние кобели смотрели на нее с тупым, плотоядным прищуром. На безрыбье, как известно, и рак портовая девка.

Игнат на это непотребство не смотрел. Его интересовал исключительно собственный стол. На липкой, прожженной сигаретами клеенке стоял увесистый специализированный термос, потертый, с облупившейся зеленой краской. Внутри, проложенные ватой, лежали три сотни блистеров с ципрофлоксацином и амоксициллином. Полисные антибиотики. Настоящее золото этого проклятого века. В крупных полисах за такую заначку можно было выкупить пару породистых лошадей или десяток девок помоложе и почище той, что дергалась на сцене. Игнату нужно было доставить груз к рассвету, и он как раз собирался аккуратно переложить термос в наплечный мешок, чтобы не мозолить глаза лишний раз. Но не успел.

Сбоку, покачиваясь из стороны в сторону, приковыляла вторая местная нимфа. Эта была помоложе, но жизнь успела потрепать ее не меньше. Из одежды, только короткие, лопнувшие по швам джинсовые шортики, едва прикрывавшие тощие ягодицы, и голый, худой бюст с грязными разводами на ребрах. В баре ее держали исключительно для неприхотливых утех посетителей за кружку кислого пива или корку сухаря. Девка была пьяна в усмерть и, кажется, тоже подневольно наглоталась здешней дури.

— Слышь, кудрявый… — просипела она, обдав Игната перегаром такой убойной силы, что впору было объявлять химическую тревогу. — Угости даму… Че ты как не родной?

Она, не дожидаясь ответа, попыталась втиснуть свою тощую задницу прямо к нему на колени. Координация у шлюхи отсутствовала как класс, но настырности было не занимать. Игнат среагировал мгновенно. Его правая рука жестко, без тени джентльменства, уперлась девке в костлявое плечо, осаживая на полпути.

— Пошла нахер, — коротко и емко обрубил он, даже не глядя на нее.

Девка, однако, отступать не собиралась. Химический дурман в ее башке, видимо, полностью стер инстинкт самосохранения. Она похотливо хихикнула, показав щербатый рот, а потом уцепилась ладонями за лацканы его плаща и попыталась притереться грудью к плечу, пачкая ткань пудрой.

— Ну чо ты, командир, скучаешь? — зашептала она, кривя напамаженный рот в жалкой, вымученной улыбке. — Глянь, какая я гладкая. За три патрона или глоток спирта устрою тебе праздник. Все сделаю, как до войны учили, в лучшем виде… Не пожалеешь. Ну?

Игнат почувствовал, как внутри закипает глухое, опасное раздражение. Время поджимало, термос с антибиотиками все еще мозолил глаза на столе, а тут эта обдолбанная плоть цеплялась за него, как репей за собачью задницу. Ему только сифилиса для полного счастья не хватало в этой глуши подхватить.

— Я два раза не повторяю, шалава, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе прорезался такой ледяной металл, от которого даже у бывалых наемников мороз шел по коже. — Считаю до трех. Раз.

— Да ладно тебе, че ты ломаешься, как расфуфыренный петух… — обиженно забормотала девка.

Но вместо того, чтобы убраться, сдуру сделала еще одно настойчивое движение, пытаясь перевалиться через стол поближе к его лицу.

«Два» Игнат говорить не стал. Привычка экономить слова и патроны распространялась и на баб.

Его рука резко пошла вперед. Жесткий, короткий толчок в грудину заставил девку потерять остатки равновесия. Она судорожно взмахнула руками, глухо ойкнула и со всего маху шмякнулась плашмя на стол. Раздался глухой треск. Туша шлюхи смела термос. О куцый деревянный бортик стола сорвало хлипкую пластиковую крышку. Термос покатился по полу, и из его чрева с тихим, шуршащим шелестом веером разлетелись по грязному, покрытому плевками бетону десятки серебристых блистеров. Лекарства легли веером, поблескивая в тусклом свете автомобильной фары, подвешенной к потолку.

— О! Это чё?

В ту же секунду в ангаре смолк даже «Мираж». Хозяин за стойкой, жирный хмырь с обрубком уха, инстинктивно выключил магнитофон. Повисла такая тишина, что было слышно, как ледяной дождь барабанит по крыше. Полтора десятка пар глаз скрестились в одной точке.

В мире, где от банального пореза ржавым гвоздем человек загнивал и сдыхал в корчах за неделю, эти таблетки были путевкой на тот свет с открытой датой. Жадность, самое искреннее из человеческих чувств, заворочалась в груди каждого присутствующего. Она проснулась разом, злая и голодная.

Первыми отреагировали четверо у стойки. Местные «хозяева жизни», бандосы из дорожной шайки Клеща. Парни были упакованы серьезно. Кожаные куртки поверх камуфляжа, наглые рожи, не знавшие бритвы с прошлого года. Сам Клещ, колченогий детина с глубоким шрамом через всю щеку, медленно поднялся со своего табурета. В руке у него как-то сама собой оказалась старая, но ухоженная трофейная «Беретта». Его подручные тоже не дремали, перехватив стволы поудобнее.

— Так, гражданин хороший, — оскалил желтые зубы в подобии улыбки Клещ, а ствол пистолета уставился Игнату аккуратно между глаз. — Картинка вырисовывается интересная. Десятина, значит, государству. А государство здесь — это я. Груз оставляешь на полу, руки на затылок и валишь на все четыре стороны, пока я добрый.

Из-за стойки испуганно высунулась жирная харя кабатчика. Безухий замахал пухлыми руками, пытаясь изобразить из себя третейского судью:

— Слышь, Клещ, хорош беспределить! У меня в кабаке не стреляют, ты знаешь уговор! Игнат, гость уважаемый, платит исправно… Давайте по-тихому, а? Я вам по воле выкачу за счет заведения…

— Завали пасть, свинья придурошная, пока второе ухо не отстрелили! — рявкнул один из шестерок Клеща, даже не оборачиваясь. — Торгуй своим разбавленным шмурдяком и не отсвечивай, когда взрослые люди дела трут!

Бармен моментально сдулся и нырнул обратно под стойку, только плешь вспотевшая мелькнула. Зато уступать бандитам не собирались другие гости. Сбоку послышался тяжелый скрежет ножек стула по бетону.

— Слышь, Клещ, ты лицом-то не щелкай, — подал голос один из наемников за соседним столом, хмурый мужик в камуфляжных штанах, лениво поигрывая тяжелым самодельным пистолетом-пулеметом. — С хера ли вам все? У вас че, жопа не треснет столько колес в одну харю сожрать? Нам тут, ****ь, тоже лечиться надо. Давай делить по-честному, на весь зал, или мы щас сами твою десятину оприходуем.

— Ты на кого пасть разинул, Борзый?! — взвился бандит помоложе, разворачивая обрез охотничьего ружья в сторону камуфляжника. — Зубы лишние выросли? Клещ сказал, наше, значит, наше! Кто дернется, тут и закопаем, прямо под порогом!

— Да ты пугалкой своей сначала пользоваться научись, щенок, — сплюнул под ноги Борзый, а двое его подельников сзади синхронно, с сухим лязгом взвели затворы АКСУ. — Мы таких, как вы, под Самарой десятками в канавах оставляли. Клещ, уйми своего бобика, пока мы вас всех здесь не положили.

Пока в зале разгорался этот собачий лай, Игнат даже не шелохнулся. Лицо его превратилось в каменную маску, какую принимают опытные игроки в покер, когда на кону стоит их собственная шкура. Отдавать товар он не собирался. Он молча ждал, пока эти ублюдки переключат внимание друг на друга и окончательно потеряют бдительность. За этот термос ему уже заплатили половину вперед, чистым бензином и патронами, а Игнат привык выполнять свои контракты. Покойники, которые не выполняют обязательств, в его бизнесе долго не живут.

Он медленно, сохраняя абсолютное внешнее спокойствие, наступил тяжелым армейским ботинком на самую густую кучу блистеров, намертво прижимая их к полу, и под полой плаща мягко снял АПС с предохранителя. Под пальцами привычно лег тяжелый, холодный металл. Время разговоров стремительно истекало.

Обдолбанная шлюха, из-за которой все началось, так и осталась сидеть на полу среди разбросанных таблеток, совершенно не соображая, что вокруг нее взвод мужиков уже делит богатство. Мозги ее, разжиженные химией, выдали гениальную идею. Она решила, что серебристые штучки — это конфеты. Потянув руку к блистеру, лежащему под ботинком Игната, она глупо и громко захихикала, пытаясь поймать пальцами блестящую фольгу.

Обстановка накалилась до состояния тротила. Достаточно было упасть одной капле, чтобы все это гнездо взлетело на воздух. И эта капля упала.

Шестерка Клеща, чьи нервы были натянуты как гитарная струна, дернулся на этот звук. Клещ сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.

— Стоять!

Игнат ждать не стал. Он всю жизнь руководствовался простым правилом: если драка неизбежна, бей первым и бей так, чтобы у противника череп лопнул.

Стечкин глухо, но весомо рявкнул из-под плаща. Девятимиллиметровая экспансивная пуля вошла Клещу аккуратно под подбородок, пробив череп насквозь и вынеся затылок вместе с остатками его нехитрых мыслей. Главарь банды рухнул как подкошенный дуб, даже не успев нажать на спуск своей «Беретты». И в ту же секунду ангар превратился в кромешный ад.

Разум у присутствующих отключился напрочь. Вспыхнула та самая дикая, первобытная потасовка, где каждый стреляет во все, что движется, преследуя одну цель, заграбастать сокровище и убраться отсюда живым. В замкнутом пространстве бетонной коробки грохот встал такой, что перепонки лопались в мгновение ока. Автоматные очереди АКСУ за секунду заполнили помещение едким, сизым пороховым дымом. Выстрелы дробовиков слепили в полумраке, вырывая из темноты безумные рожи и брызги крови.

Мужик в камуфляже дал длинную очередь в сторону стойки, срезая оставшихся бандитов. Кто-то из угла ответил ему дуплетом из ружья. Крупная картечь разворотила наемнику грудину, превратив его в кровавый фарш.

Обдолбанную шлюху на полу никто специально не убивал. Ей просто не повезло. Шальная очередь из автомата прошлась по ее тощему телу, аккуратно перерубив позвоночник. Она даже пикнуть не успела, просто ткнувшись лицом в бетон, заливая кровью драгоценные блистеры.

Вторая девка, та, что танцевала на помосте, оказалась более проворливой. С первыми же звуками выстрелов остатки наркотического угара выбило из ее головы начисто. Адреналин, лучший детокс. Она с диким, ультразвуковым визгом кувырком слетела со своего танцпола и рыбкой скользнула под массивную дубовую стойку бара, намертво забившись в щель между ящиками с пустой посудой. Она сжалась в комок, закрыв голову руками, пока над ее головой свистели и рикошетили пули и брызгали от бетонных стен куски штукатурки.

Игнат действовал как отлаженный механизм. Сразу после первого выстрела он рванул на себя тяжелый деревянный стол, опрокидывая его и превращая в импровизированный щит. В столешницу тут же с глухим стуком впились несколько пуль, выбивая щепки, но крепкий дуб держал удар.

Игнат не палил в белый свет как сумасшедший. Он экономил патроны. Стечкин работал короткими, злыми сдвоенными выстрелами. Стоило чьему-то силуэту качнуться в дыму по направлению к его углу, как мужчина плавно нажимал на спуск.

Один из выживших бандитов, хрипя и отплевываясь кровью, попытался подползти к лежащим на полу таблеткам. Игнат хладнокровно всадил ему пулю в висок.

Справа рванул самодельный ствол у какого-то бедолаги. Видать, патрон оказался слишком мощным для ржавой трубы. Разорвало ствол, и осколки снесли стрелку пол-лица. Гул, крики раненых, матерщина и непрекращающийся грохот слились в одну сплошную симфонию уничтожения. Какой-то рикошет, звякнув о бетон, прошел вскользь по левому предплечью Игната. Плотный брезент плаща лопнул, по руке полоснуло сухим, обжигающим холодом, и в рукав потекло что-то теплое и липкое. Мужчина только зубы сжал. Ерунда. Кость цела, сухожилия работают, а остальное заживет. Если, конечно, он выберется отсюда.

Минуты тянулись как резиновые. Пороховой дым стал настолько густым, что дышать оказалось нечем. Глаза слезились, а видимость упала до пары метров. Но постепенно грохот начал стихать. Одиночные выстрелы, судорожные вздохи, а потом, глухая, звенящая тишина, нарушаемая только шипением пробитого радиатора в углу да мерным стуком капель ледяного дождя по крыше ангара.

Все было кончено. Полтора десятка здоровых, вооруженных мужиков за какие-то несколько минут превратили друг друга в груду остывающего мяса. Из-за пригоршни копеечных таблеток, которые в прежнем мире продавали без рецепта в любой аптеке.

Игнат медленно поднялся из-за своего стола, не опуская Стечкин. В ушах звенело так, словно в башке бил церковный колокол. На полу лежали трупы в самых неестественных позах. Густая, черная в полумраке кровь медленно растекалась по бетону, смешиваясь с пролитым самогоном и грязью.

Мужчина, прихрамывая, подошел к месту побоища. Опустился на одно колено, шипя от боли в раненой руке, и начал быстро, судорожно сгребать уцелевшие блистеры обратно в термос. Кое-какие упаковки были раздавлены, серебристая фольга на некоторых покрылась липкой кровью убитой шлюхи, но большая часть товара уцелела. Он плотно забил термос и закрутил разбитую крышку остатками изоленты.

Из-за стойки бара послышался тихий, испуганный шорох, а затем тяжелый, булькающий стон.

Игнат моментально взвел курок Стечкина и, прихрамывая, двинулся на звук. За поваленными ящиками из-под водки, залитый собственной и чужой кровью, сидел кабатчик. Дробины из чьего-то ружья изрешетили ему жирный бок, но старый хмырь был еще вполне себе жив. Увидев направленный в лоб ствол АПС, он затрясся, размазывая грязь и юшку по лицу.

— Игнат… Игнатушка, браток… — заскулил безухий, хватаясь засаленной пятерней за подол его плаща. — Не стреляй, свои же… Столько лет друг друга знаем, я ж тебе всегда лучший бензин придерживал… Молчать буду, как могила, клянусь памятью детей! Ни одна сука не узнает, что ты здесь был!

Мужчина посмотрел на него сверху вниз. В его серых глазах не было ни злости, ни сочувствия, а только один холодный, математический расчет. Безухий кабатчик был неплохим мужиком для этого сучьего времени, но он был слаб. Приедут парни Клеща из соседнего укрепрайона, начнут крутить пальцы тисками или прижгут яйца раскаленным железом, и этот жирный боров сдаст Игната со всеми потрохами, номерами дорог и точками сбыта. А Игнат слишком дорого ценил свою шкуру, чтобы оставлять за спиной такие хвосты.

— Извини, Михалыч, — негромко процедил он. — Бизнес есть бизнес.

Глухой, короткий хлопок оборвал воспоминания кабатчика. Жирным мешком тот повалился на бок, затихнув навсегда. Игнат брезгливо вырвал подол плаща из его обмякших пальцев.

В этот момент чуть дальше, под самой стеной, снова зашуршало. Перевозчик плавно перевел ствол в темноту под стойкой.

— Не надо… Пожалуйста… Не убивай…

Оттуда, заикаясь и захлебываясь слезами, донесся тонкий девчоночий голос:

— Нет. Умоляю.

Из щели между пустыми бутылками выползла танцовщица. Без своего сценического угара она выглядела жалко. Худая, испуганная девчонка, вся испачканная в копоти. Ее колотила такая крупная, непрекращающаяся дрожь, что зубы стучали с сухим щелканьем. Она сжалась в комок на коленях, закрывая голову руками и ожидая неизбежной пули.

Игнат замер, разглядывая эту трясущуюся человеческую особь. Палец лежал на спуске. По уму, свидетелей не должно было остаться вообще. Но шлюха Клеща не знала, из какой шайки бандиты ее сюда притащили, да и вряд ли соображала что-то, кроме своих танцев за пайку. К тому же левая рука Игната окончательно затекла, кровь продолжала сочиться сквозь брезент, а тащить тяжелый рюкзак и хабар одной правой было с руки разве что покойнику. Мужчина мысленно сплюнул и чуть опустил ствол.

— Звать как? — хрипло спросил он.

Девка подняла на него огромные, полные первобытного ужаса глаза. Нос у нее был расквашен, тушь размазалась по щекам.

— Ла… Лара… — заикаясь и поскуливая от страха, выдавила она из себя. — Меня Лара зовут… Пожалуйста, дяденька, я ничего не видела, я под столом лежала…

— Ладно, Лара, заткни фонтан. Хочешь жить, тогда шевелись. Собирай патроны с трупов. Девять миллиметров и семерку…

Девка, кажется, сообразила, что это ее единственный билет в жизнь. Понимая расклад с полуслова, она подползла к ближайшему трупу бандита Клеща. С трудом, преодолевая брезгливость, она сорвала с его тяжелого, воняющего потом тела огромный кожаный плащ, после чего укуталась в него по самые уши и принялась быстрыми, лихорадочными движениями шмонать карманы мертвецов. Подсумки, магазины, пачки патронов, все это летело в объемистые карманы плаща. С пола она подобрала выроненную кем-то короткую двухстволку-обрез.

Игнат тем временем закинул термос в свой рюкзак.

— Все, хорош, уходим, — скомандовал он.

Мужчина осмотрелся. Никого в живых. Лужи крови, мёртвые тела. То, что хотел, он собрал из трофеев. Потом где-нибудь на барахолке сдаст, а сейчас следовало убираться по добру, по здорову, пока не нагрянули другие гости.

Девка подхватила его увесистый рюкзак, путаясь в полах огромного плаща, и посеменила следом. Мужчина пинком выбил заклинившую входную дверь.

Ледяной ноябрьский воздух и струи дождя мгновенно ударили в лицо, смывая пороховую копоть и въевшийся в кожу запах бойни. На улице царила кромешная, осклизлая тьма, в которой ледяные капли казались мелкими иглами.

Справа от крыльца, утопая колесами в раскисшей колее, угрюмо темнел старый Игнатов «УАЗ», лифтованный, на зубастой военной резине, обваренный по кругу ржавыми стальными уголками. Надежная рабочая скотина, которая никогда не подводила, если вовремя кормить ее топливом.

Мужчина уже сделал шаг к машине, когда загривком почуял неладное. Настоящий охотник чует опасность не ушами, а кожей.

«А вот и проблема нарисовалась», — подумалось ему.

Сквозь монотонный шум ливня со стороны заброшенных кюветов и кустов облепихи донеслось странное, мерзкое шуршание. Хлюпанье. Будто кто-то большой и голодный торопливо продирался сквозь грязь. А затем из темноты, подсвеченные блеклым отблеском горящего внутри ангара керосина, выросли уродливые, сутулые тени.

Гули. Местная погань, расплодившаяся в последние годы на развалинах. Не мутанты из фантастических книжек, а одичавшие, выродившиеся твари, жравшие падаль, помои и человечину. Пахло от них так, что довоенный скотомогильник показался бы хвойным лесом. Здешняя бойня и хлынувшие по полу литры свежей крови подействовали на них как звонок к обеду. Они шли на запах, низко пригибаясь к земле, издавая глухое, утробное клокотание. Их было трое или четверо. Все тощие, покрытые струпьями, с длинными, неестественно заскорузлыми пальцами.

— Девочка, бегом к «УАЗу»! — рявкнул Игнат, толкнув девицу плечом в сторону машины и махнув стволом на водительскую дверь.

Девка, которую адреналиновый отходняк снова начал погружать в ступор, замерла на месте, дико выпучив глаза на приближающихся уродов.

— Чего?

— Шевелись, дура, сожрут!

Мужчина добавил весомого пинка для ускорения.

— Живее, твою мать!

Лара наконец очнулась и припустила к машине, путаясь в полах огромного плаща покойного бандита. Но ноябрьская жижа шуток не любила. На полпути ее босая нога поехала по склизкой глине. Девка глухо ойкнула и со всего маху влетела лицом в черное месиво. Обрез вывалился из ее рук, мгновенно исчезая в грязи.

Первая тварь, сухая, жилистая, с остатками каких-то лохмотьев и некогда синей кепкой на шишковатой голове со знаком американского орла, уже прыгнула в сторону упавшей Лары, разинув беззубую, но мощную пасть.

Игнат среагировал на автомате. Стечкин, зажатый в правой руке, выплюнул короткую очередь из трех патронов. Девятка в упор, штука довольно убедительная. Гулю разворотило грудную клетку. Он задергался в грязи, захлебываясь собственным гнильем.

Второй уродец шел левее, пытаясь зайти Игнату во фланг. Переводчик огня на АПС послушно щелкнул. Еще два выстрела. Первая пуля ушла в плечо твари, развернув ее боком, вторая аккуратно пробила висок. Гуль рухнул на колени и ткнулся мордой в раскисшую колею.

Затвор Стечкина со звонким, сухим щелчком встал на задержку. Патроны кончились. Полноценно перезарядить оружие одной рукой, когда левая висела плетью и исходила кровью, было делом слегка проблематичным. Хотя, конечно, повозившись, он бы смог за минуту другую. Но этих минут у Игната не было.

Из темноты, прямо из-за капота «УАЗа», на него с утробным рыком вывалился третий, огромный, широкоплечий ублюдок с отекшей, бесформенной мордой. До него оставалось каких-то два метра. Из пасти твари летела липкая слюна, а когтистые пальцы уже тянулись к горлу перекупщика.

Игнат не стал тратить время на пустой магазин. Он просто разжал пальцы, позволяя Стечкину повиснуть на ремне, а правой рукой выхватил из-за пояса свой рабочий тесак, массивный, кованый нож с широким обухом, сделанный из рессорного листа.

Урод пошел на таран, пытаясь повалить человека своей массой. Мужчина резко присел, пропуская вонючую тушу над собой, и с размаху, снизу вверх, всадил лезвие по самую рукоять гулю под челюсть. Сталь с хрустом вошла в черепную коробку твари. Уродец дернулся, обдав Игната волной горячей, смердящей жижи, и тяжело завалился набок, увлекая нож за собой.

Игнат с трудом выдернул клинок из кости, тяжело и шумно дыша. Вокруг снова стало тихо, если не считать хлюпанья воды в канавах и глухого поскуливания Лары, которая пыталась подняться из грязи, кашляя и отплевываясь.

— Вставай, — хрипло бросил мужчина, вытирая нож о лохмотья убитого гуля и возвращая его в ножны. — Живо в кабину. Больше не предупреждаю.

Лара, вся облепленная черной жижей, всхлипывая, кое-как доковыляла до пассажирского сиденья и ввалилась внутрь. Игнат обошел «УАЗ», рванул водительскую дверь и тяжело опустился на потертый дерматин. Каждое движение отзывалось тупой, пульсирующей болью в раненом предплечье.

Он здоровой рукой крутанул ключ в замке зажигания. Стартер натужно завыл, но через пару секунд мотор «УАЗа» привычно и мощно забасил, выбрасывая в сырую темноту облако сизого выхлопа. Игнат врубил передний мост, воткнул первую передачу и до упора утопил педаль газа.

Внедорожник, бешено вращая всеми четырьмя колесами и швыряя во все стороны комья чёрной грязи, тяжело вырвался из капкана придорожной стоянки. Мимо окон проплыл темный, зловещий силуэт «Дизеля», ставшего сегодня братской могилой для полутора десятков дураков.

Машина набрала ход, унося их прочь по разбитому тракту в непроглядную ноябрьскую ночь. Час их личного ада завершился. Вокруг снова была только пустая, мертвая страна, но у них в багажнике лежало сокровище стоимостью в жизнь, а впереди, где-то за горизонтом, брезжил призрачный шанс дожить до следующей зимы. На сегодня этого было более чем достаточно.

***

Первые минут пятнадцать они ехали в полном, глухом молчании, нарушаемом только натужным ревом УАЗовского движка да яростным шуршанием щёток дворников, которые едва справлялись с потоками ледяной небесной жижи. Дождь лупил по лобовому стеклу с такой силой, словно вознамерился пробить триплекс и утопить находящихся в кабине прямо на месте. Капли с глухим, костяным стуком рикошетили от железной обшивки капота.

Дорога, если можно было назвать дорогой эту разбитую в хлам, покрытую глубокими оспинами воронок бетонку, петляла среди черных силуэтов мертвого леса. Машина то и дело подскакивала на ухабах, содрогаясь всем своим ржавым нутром. Колёса с глухим чавканьем прорезали глубокую колею, швыряя в стороны фонтаны грязной воды и жухлой листвы. При каждом таком прыжке левое предплечье Игната прошивала острая, злая боль, заставляя его до хруста сжимать зубы и крепче хвататься за руль правой, уцелевшей рукой.

Мужчина молчал не потому, что был обижен на весь белый свет. Он думал. Мозги его, привыкшие работать с четкостью старого немецкого хронометра, сейчас лихорадочно просчитывали варианты и прикидывали последствия минувшего часа. Расклад вырисовывался паскудный, но не безнадежный. Главный вопрос, который сейчас сверлил его череп изнутри, прознает ли оставшаяся шобла Клеща о том, кто именно помножил их вожака на ноль в трактире «Дизель»?

По логике вещей, должно было пронести. Свидетелей внутри ангара он не оставил, так как Безухий Михалыч отправился к праотцам со всеми своими коммерческими тайнами, а гули, попытавшиеся устроить пиршество на крыльце, разговаривать со следственной группой не умели по определению. К утру от трупов в баре останутся разве что обглоданные кости, растасканные по кюветам. Настоящая постапокалиптическая идиллия.

К тому же, Игнат слишком хорошо знал психологию этой придорожной швали. Банда Клеща — это не регулярная армия с ее уставами и присягой. Это стая шакалов, державшаяся исключительно на авторитете и тяжелом кулаке своего вожака. Теперь, когда Клещ остывает на грязном бетоне с дырой в затылке, среди его подручных немедленно начнется самая естественная, первобытная грызня за трон. Пара-тройка амбициозных бугаев из укрепрайона костьми лягут, чтобы подмять под себя остатки шайки, делить патроны и право трясти местных кабатчиков. Ближайшие недели две им точно будет не до поисков загадочного курьера с термосом. А за две недели Игнат успеет трижды обернуться до Самары и сбыть товар нужным людям. Так что, скорее всего, пронесет. Главное, не отсвечивать.

Рядом, на пассажирском сиденье, сжавшись в комок и обхватив себя руками, сидела Лара. Огромный кожаный плащ покойного бандита висел на ее тощих плечах, как попона на заморыше. Ее все еще поколачивало, то ли от пережитого страха, то ли от холода, который пробирался сквозь щели в дверях УАЗа. Нос у нее был разбит, грязные потеки туши засохли на щеках темными дорожками. Она вовсю смотрела в боковое окно, на мелькающие в темноте корявые деревья, будто ожидая, что оттуда снова выскочат уродливые тени мертвецов.

Игнат бросил на нее короткий, оценивающий взгляд. Левая рука уже почти полностью онемела, пальцы превратились в холодные сосиски, а брезентовый рукав плаща потемнел и отяжелел от напитавшей его крови. Ехать так дальше было чистым самоубийством. На первом же серьезном заносе он просто не удержит руль правой рукой, и они улетят в кювет, на радость местной фауне.

Он резко выжал сцепление и ударил по тормозам. УАЗ, проскользив пару метров по раскисшей глине, тяжело остановился у обочины, под навесом раскидистой, полусгнившей сосны. Мотор продолжал глухо и мерно басить, согревая кабину вонючим, бензиновым теплом.

— Так, приехали, — хрипло пробормотал Игнат, заглушив фары, чтобы не светить в темноту лишний раз. — Вылезай из своего кокона. Будешь меня латать.

Лара вздрогнула, резко повернув к нему голову. Глаза ее снова округлились от удивления.

— Я… я не умею! — испуганно заикнулась она, вжимаясь спиной в дерматин сиденья. — Я крови боюсь… Я никогда этого не делала! Я танцовщица, я не доктор! Меня вырвет, честное слово…

— Заткнись, — оборвал ее кудахтанье без малейшего пиетета Игнат. — Мне плевать, кто ты там есть, прима-балерина или царица Савская. Вырвет, салон сама мыть будешь. Жить хочешь? Значит, бери и делай, что скажу.

Он здоровой правой рукой полез под сиденье, выудил оттуда индивидуальный перевязочный пакет, затасканный, в прорезиненной серой оболочке, сохранившийся со складов полиса, и бросил ей на колени. Туда же полетела бутылка со светлой, резко пахнущей жидкостью.

— Спирт, — лаконично пояснил он. — Зубами срывай оболочку с пакета. Живо.

Девица посмотрела на серый сверток так, словно это была готовая взорваться граната, но ледяной взгляд Игната подействовал лучше любого нашатыря. Понимая, что этот хмурый мужик церемониться не станет и в случае отказа вполне может высадить ее прямо здесь, под ледяной дождь к гулям, Лара судорожно сглотнула и вцепилась зубами в плотную резину пакета. С третьей попытки оболочка поддалась, обнажив белые, пахнущие стерильностью бинты и две марлевые подушечки.

— Молодец, можешь ведь, когда хочешь, — цинично одобрил Игнат. — Теперь зубами же рви мой рукав. Да не бойся ты, не жалко. Рви по шву, где пуля прошла.

Лара, стараясь не смотреть Игнату в глаза, наклонилась к его левой руке. От нее пахло духами, табачным дымом и застарелым потом, но сейчас мужчину это волновало меньше всего. Девка ухватилась и с силой потянула. Ткань с сухим треском разошлась до самого плеча, обнажая окровавленную руку.

Рана выглядела неэстетично, но для здешних мест сущая царапина. Пуля Борзого или Клеща прошла навылет, аккуратно срезав кусок мяса на предплечье. Кровь уже не хлестала дурной струей, а медленно сочилась, размазываясь по бледной коже темной коростой. Глаза Лары закатились. Она издала глухой, судорожный вздох, но Игнат тут же привел ее в чувство, жестко рявкнув над самым ухом:

— Не спать! Хватай бутылку, зубами пробку долой. Лей прямо на рану. Всю не выливай, половину оставь.

— Она же… она же щипать будет! — пискнула девица, дрожащими пальцами удерживая стекло.

— Щипать — это когда тебя за задницу в баре трогают, — процедил Игнат, фиксируя левую руку на приборной панели. — А это дезинфекция. Лей, говорю! Если туда зараза попадет, мне руку по плечо отпилят ножовкой, а тебя я перед этим в лесу кончу.

Этот аргумент дошел до сознания Лары моментально. Она зажмурилась, перевернула бутылку и щедро плеснула прозрачную жидкость прямо на развороченное мясо.

Игнат даже не пикнул. Только челюсти сжались так, что зубы скрипнули, а из глаз чуть не брызнули слезы. Внутри предплечья словно провернули раскаленный добела железный штырь. Он переждал эту волну чистой, незамутненной боли, глубоко и шумно выдохнув сквозь ноздри.

— Нормально… — прохрипел он через пару секунд, когда в глазах перестали летать зеленые круги. — Теперь бери подушечку. Ту, что с ниткой. Прижимай прямо к дырке. Прижимай сильнее, не миндальничай, мясо наружу не вывалится.

Лара, уже окончательно подчинившись его властному, не терпящему возражений тону, действовала как послушный автомат. Страх перед мертвецами и суровым водителем вытеснил все остальные эмоции. Она прилепила марлевый квадрат к ране, изо всех сил придавив его своими тонкими, измазанными в грязи пальцами.

— Так… Держи. Теперь мотай бинт. Плотно мотай, крест-накрест. Захватывай выше и ниже дырки. Сильнее затягивай, чтобы кровь пережать. Да не жалей ты меня, мотай, дура!

Девка принялась лихорадочно крутить белый шлейф вокруг его руки. Поначалу у нее выходило криво и неуклюже, так как бинт скользил по липкой коже, но Игнат хладнокровно корректировал каждое ее движение: «Сюда веди… теперь под локоть… за хлёст делай… во, вот так».

Минуты через три предплечье Игната было упаковано в тугой, плотный белый кокон, сквозь который лишь слегка проступало розовое пятнышко. Лара зубами перекусила хвостик бинта и завязала аккуратный, крепкий узел. Руки ее при этом были по локоть в его крови, но на лице уже не читалось прежней паники, а скорее, тупое, сосредоточенное выражение существа, выполнившего опасную, но необходимую работу.

Мужчина пошевелил пальцами левой руки. Болело знатно, но чувствительность возвращалась, а главное, кровотечение остановилось. Он одобрительно хмыкнул, оценивая работу.

— Ну вот, а ты орала, что не умеешь, — произнес он, протягивая правую руку к бутылке со спиртом. — Запомни, девочка, что в нашем новом дивном мире уметь надо все. Иначе закопают раньше времени.

Он сделал два хороших, весомых глотка прямо из горлышка, чувствуя, как по пищеводу разливается приятный, обжигающий огонь, притупляющий боль. Остатки спирта он вылил себе на ладони, смывая грязь.

— Все, хорош рассиживаться, — повернул ключ в замке Игнат.

Движок УАЗа снова отозвался мощным, уверенным ворчанием.

— Прячься обратно в свой плащ. Впереди мост и блокпост, а там шутить не любят. Если повезет, то к рассвету будем на месте.

Лара молча кивнула, укуталась по самые уши в воняющую кожу и снова уставилась в темноту за окном. Машина тронулась, швыряя комья грязи, и покатила дальше, растворяясь в нескончаемом ноябрьском потоке ледяной воды.

— Я хотела спросить, — чуть повернулась девушка, слегка смутившись.

— Чего?

— Просто хотела спросить… точнее узнать, кто такая эта царица Савская?

Игнат покосился на неё, хмыкнув, не зло, а почти удивлённо.

— Библию, что ли, не читала?

— Да я читать не умею.

Дорога плавно пошла на подъем, забирая круто вправо, огибая глухую стену старого соснового бора. Прямо на изломе этого поворота сквозь пелену ливня проступили контуры довоенного сельского кладбища. За тридцать лет оно успело превратиться в глухую, ощетинившуюся сухими ветками чащу.

Стоило лучам тусклых УАЗовских фар мазнуть по придорожным кустам, как из темноты на мгновение выхватило покосившиеся железные ограды, облупившиеся синие кресты и массивные, поросшие серым мхом бетонные надгробия. Они мелькнули в грязном стекле серыми безмолвными призраками и тут же растворились в непроглядной ноябрьской хмари позади. Живые ехали мимо мертвых, и ни тем, ни другим до этого не было никакого дела.

Лара проводила взглядом уходящие кресты, поплотнее перехватывая воротник плаща и повернулась к водителю. Ливень за окном монотонно барабанил по крыше, убаюкивая и успокаивая былой страх.

На вид ей было от силы лет пятнадцать. Худая, угловатая, с голодным блеском в глазах. В этом плаще с чужого плеча она казалась совсем мелкой, потерянной девчонкой.

— Это… слышь… — тихо подала голос она, разглядывая резкий, подсвеченный зеленоватым огоньком приборной панели профиль Игната. — А ты сам-то кто? Ну, по жизни?

Мужчина крутанул руль, объезжая очередную глубокую промоину. Ответил он не сразу, но и привычной волчьей агрессии в его голосе уже не было. Так, усталая прагматичность человека, который слишком долго тащит свой груз в одиночку.

— Человек, — коротко обрубил он, не отрывая взгляда от разбитой бетонки. — Обычный. Такой же, как все, кто умудрился не сдохнуть, когда небо горело. Вез товар, везу дальше. Больше тебе знать не надо.

— Да ладно тебе, — шмыгнула носом девочка, поудобнее поджимая под себя озябшие босые ноги. — Все мы это… человеки. Семья-то у тебя есть? Ну, или была раньше? Там, до войны?

Игнат слегка повернул голову, одарив ее коротким, тяжелым взглядом из-под бровей. На губах его змеилась едва заметная, циничная ухмылка.

— Семья? До войны?

Он хмыкнул, качнув головой.

— Скажешь тоже, девочка. Мне в тот год едва десяток лет стукнул. Малолетний щегол, у которого из забот было только велосипед во дворе покатать да уроки прогулять. Какая там, к чертям, семья…

Мужчина чуть приоткрыл окно и харкнул, после чего снова поднял стекло.

— А с чего вдруг такая нежная забота о моей персоне? В невесты ко мне напрашиваешься? Так я за услуги патронами не плачу, сама видела.

Лара не обиделась. На таких дорогах и за такие слова обижаться было глупостью. Она лишь дёрнула плечом под тяжелой кожей плаща.

— Так просто… — тихо буркнула она, утыкаясь подбородком в жесткий воротник. — Скучно ехать. Да и страшно, если честно. Когда молчишь, кажется, что эти… со двора… до сих пор сзади бегут.

Мужчина ничего не ответил, и девочка, расценив его молчание как дозволение, заговорила сама. Тихо, монотонно, под аккомпанемент шуршащих по стеклу дворников. Ей просто нужно было выговорить ту грязь и жуть, что копились внутри годами.

— Я ведь детство свое почти не помню, — заговорила она, глядя куда-то сквозь лобовое стекло, в пустую черноту ночи. — Это… помню только, что постоянно хотелось есть. Мать говорила, что раньше, до огня, в магазинах еда просто так лежала, в цветных бумажках. Ври, говорю, небось. Как это, просто так? Мы с ней по подвалам под Саратовом прятались, сухой овёс жевали, что на заброшенных токах находили. Родилась-то я уже сильно после того, как все бабахнуло, в сырости да впотьмах. Потом мать лихорадка забрала, когда мне совсем мало было. Меня вояки подобрали. Думала, что подохну, ан нет. Кормить кормили, правда, и отрабатывать заставляли, как чуть подросла. Танцевать вот ещё научили. Говорили, у меня пластика хорошая. А какая там пластика, когда жрать охота и кости ломит… Михалыч меня у них в прошлом году за канистру керосина выменял. Думала, у него полегче будет. А оно видишь как вышло. Всех нашла пуля.

Игнат молчал. Он слушал ее болтовню, не перебивая, но и не выказывая никакого сочувствия. Подобных историй на просторах бывшей империи он наслушался на три жизни вперед. У каждого первого, кто родился в этих чёрных руинах, за спиной волочился точно такой же шлейф из трупов, подвалов, голода и проданной за кусок вяленого мяса человечности. Ничего нового девочка не открыла. Обычная зарисовка из жизни здешней фауны.

УАЗ перевалил через очередной холм, и впереди, далеко на горизонте, сквозь пелену дождя едва заметно мазнул призрачный желтоватый огонек. Блокпост на старом автомобильном мосту был уже близко.

Игнат притормозил, переключаясь на пониженную передачу, и искоса глянул на притихшую попутчицу.

— Слышь, Лара, — негромко спросил он. — А лет-то тебе сколько?

Девочка повернулась к нему, на мгновение задумалась, будто пыталась откопать в памяти какую-то важную цифру, но потом лишь равнодушно пожала худыми плечами.

— Да хрен его знает… — тихо ответила она. — Мать говорила, что я родилась спустя лет пятнадцать после того, как всё случилось. А кто их теперь считает, года-то эти? Зима пришла, зима ушла. Если до лета дотянула, значит, еще на год постарела. Какая разница-то?

Мужчина только хмыкнул про себя. Действительно, никакой. В этом мире календарные даты имели значение только для тех, кто еще пытался играть в государство. Для всех остальных существовало только два времени года, когда тепло и можно жить, и когда холодно и надо выживать.

— Ладно, девочка, — потянулся рукой к Стечкину Игнат, проверяя, легко ли тот выходит из брезентового чехла.

Оружие было в порядке, но пистолета на мосту могло не хватить. Мужчина кивнул в сторону заднего сиденья, где впотьмах валялись собранные у мертвых бандитов трофеи.

— А ну-ка, подай мне оттуда автомат. Полегче который, сучок.

Лара послушно перегнулась через спинку сиденья, отставляя тощий зад, забренчала трофеями и выудила затертый АКСУ, бережно передав его водителю. Мужчина перехватил оружие правой рукой, привычным точным движением передёрнул затвор, проверяя, что патрон дослан, и снял с предохранителя. Тяжелое клейменое железо легло ему прямо на колени, стволом к двери.

— Завязывай со своими мемуарами, — негромко добавил он, не сводя глаз с приближающегося огонька. — Мост впереди. Спрячься поглубже в плащ и помалкивай, что бы ни случилось. Сейчас проверим, насколько здешняя охрана сговорчива.

Блокпост выплывал из ноябрьской хмари неспешно, открывая различные подробности. Сам мост был каменным, массивным, постройки конца эпохи СССР, из тех бетонных тяжеловесов, что проектировались с расчетом на проход танковых колонн, а потому благополучно пережили и огонь с неба, и тридцать лет последующего безвредья.

«Вот и приехали, господа», — подумал насторожённо мужчина.

На въезде громоздилась беспорядочная, уродливая баррикада. Груды довоенного ржавого транспорта, сплющенные остовы фур, листы кровельного железа и мотки колючей проволоки, намотанные на бетонные блоки. По центру дорогу перекрывал мертвый, рыжий «жигуленок», выполнявший здесь роль импровизированного шлагбаума.

— Сиди и молчи, — не поворачиваясь, предупредил он девчонку. — Говорить буду только я.

Игнат сбросил газ, заставляя УАЗ катиться накатом, и прищурился сквозь залитое водой стекло. Что-то в картинке перед глазами ломало привычный дорожный расклад. На посту стояли другие ребята. Чужаки.

Здешних вохровцев, ленивых, пузатых мужиков из соседнего крупного совхоза, Игнат знал как облупленных. С ними всегда можно было договориться за пару горстей патронов или банку тушенки. Но сейчас у костра, разведенного в железной бочке под навесом из брезента, терлись совершенно другие персонажи. Молодые, борзые, одетые в разномастный камуфляж и кожанки.

А подъехав еще на десяток метров, Игнат приметил и главную причину смены караула. Чуть в стороне от дороги, прямо в раскисшей колее у бетонного парапета, небрежной кучей лежали недавние трупы. Те самые прежние вохровцы. Их сунули в грязь, даже не удосужившись обобрать до исподнего. Кровь из простреленных голов еще не успели окончательно смыть холодные ноябрьские струи.

«Понятно, — цинично подумал Игнат, плавно опуская правую руку на лежащий на коленях трофейный АКСУ. — Смена власти на большой дороге. Дилетанты хреновы».

Свое определение новоявленные хозяева жизни заслужили с ходу. Настоящие дорожные волки перекрыли бы мост намертво, оставив лишь узкий лабиринт для досмотра. Эти же утырки бросили «жигули» сикось-накось, оставив с правого бока вполне приличный проём. Обваренный стальными уголками УАЗ на военной резине имел все шансы втиснуться туда на полной скорости, если хорошенько притереться боком к бетонному парапету. Скорость, правда, Игнат уже сбросил, и рвать с места в карьер пока не спешил. Левая рука, хоть и перевязанная, слушалась паршиво. Надо было выведать расклад.

УАЗ замер в пяти метрах от «жигуленка». Из-под брезентового навеса лениво отделилась тощая, длинная фигура и направилась к машине. На плече у детины болтался старый карабин Симонова со спиленным прикладом. Наглый, прыщавый тип лет двадцати пяти, с отвратительными зубами и бегающими глазками.

Игнат здоровой рукой крутанул ручку, приоткрыв окно наполовину. Холодный воздух с каплями дождя мгновенно ворвался в кабину.

Тощий подошел вплотную, оперся грязной ладонью о рамку двери и наклонился, заглянув внутрь. На Игната он даже не посмотрел. Его взгляд моментально прилип к Ларе. Уродец неприятно оскалился, оглядывая худую фигуру девочки, укутанную в огромный плащ. Под этим липким, плотоядным прищуром Лара инстинктивно вжалась в сиденье, заерзала и сильнее натянула воротник на подбородок.

— Так-так-так… — просипел тощий, обдав Игната запахом чеснока, табака и перегара. — Какая интересная у нас колымага едет. Куда катимся, дядя? Что везем? А ну-ка, глуши движок и давайте оба на выход. Быстро. Будем досматривать твою кибитку на предмет запрещенки.

— Здорово, земляк.

Игнат ответил спокойно, вежливо, но без тени заискивания. Ствол автомата на его коленях был надежно скрыт полами плаща, и тощий его не видел.

— Запрещенки нет. Везти особо нечего. Прежним парням я за проезд моста всегда давал семёрку. Держи патроны и открывай проезд, время поджимает.

Тощий презрительно сплюнул прямо на подножку УАЗа.

— Прежние парни теперь червей кормит, — борзо отрезал он, качнув стволом карабина. — Так что старые законы кончились, дядя. Теперь здесь мы рулим. Патроны свои себе в задницу засунь, они нам без надобности. У самих навалом. Я тебе по-русски сказал, глуши мотор и на выход. Обоих касается. Девку твою мы отдельно досмотрим, больно уж мордашка смазливая, хоть и чумазая…

Пока этот прыщавый вожак изливал свой дорожный пафос, Игнат времени не терял. По зеркалам заднего вида он отчетливо видел, как от костра отделились еще трое. Бойцы у них были под стать командиру, разномастная шпана в засаленных куртках, вооруженная кто двухстволкой, кто револьвером, а у одного в руках находился самодел. Они начали лениво, но уверенно окружать УАЗ, заходя с бортов и сзади, беря машину в кольцо.

Расклад ложился один к одному. Здесь и верблюду становилось ясно, что эти упыри не собирались брать пошлину и отпускать их дальше. Им нужна была машина, хабар и малолетняя девка на ночь. Договариваться здесь было не с кем и не о чем.

— Повторяю для тупых!

Тощий детина, заметив, что водитель не шевелится, начал багроветь от злости.

— Руки на руль, глуши двигатель и…

Он резко, рваным движением попытался скинуть карабин с плеча и направить ствол в полуоткрытое окно.

Игнат ждать не стал. Его правая рука, лежавшая на коленях, взметнулась вверх с точностью и скоростью атакующей гадюки. Короткий ствол трофейного автомата уперся аккуратно в щель приоткрытого стекла.

Раздался оглушительный, хлесткий треск короткой очереди. Три пули калибра 5.45 в упор разнесли прыщавую харю детины в кровавые брызги. Тощий даже вскрикнуть не успел, когда его швырнуло назад, как тряпичную куклу, и он тяжело рухнул в ноябрьскую грязь, судорожно суча ногами под ледяным дождем.

Игнат до упора вдавил педаль в пол. Тяжелый движок «УАЗа» взревел раненым медведем, колеса бешено крутанулись, вырывая из раскисшей земли фонтаны черной грязи. Машина рванула вперед, как спущенный с цепи волкодав.

Сзади тут же запоздало загрохотало. Шпана наконец опомнилась. Хлестнули беспорядочные выстрелы. Пули защелкали по железной обшивке кузова. Одна с противным визгом отрикошетила от обваренного стальным уголком борта.

— Голову вниз! — рявкнул Игнат, но девочка сработала без команды.

Инстинкт выживания у нее оказался отменным. Лара уже лежала плашмя на пассажирском сиденье, намертво вцепившись пальцами в дерматин и вжав голову в плечи.

Внедорожник с ходу вклинился в правый проем, но места все же немного не хватило. На полной скорости «УАЗ» правым крылом со всего маху впечатался в кузов брошенного «жигулёнка». Раздался страшный, выворачивающий душу скрежет сминаемого металла. Стальной таран с мясом выдрал чужую дверь и с легкостью отбросил легковушку в сторону, точно пустую консервную банку.

В этот самый момент откуда-то из-за брезентового навеса, прямо под колеса, вылетел еще один мужичонка. Он бежал наперерез, на ходу отчаянно натягивая штаны. Видать, караульный нужду справлял и пропустил всё веселье. Увидеть несущуюся на него многотонную железную тушу он успел в последний миг. Тщедушный ублюдок дико, пронзительно вскрикнул от неожиданности и первобытного страха, попытался отпрянуть, но не успел.

Тяжелый бампер с глухим стуком снес его, швырнув под зубастые протекторы резины. «УАЗ» ощутимо подбросило. Сначала передний мост с хрустом переехал тело, затем задний проехался по тому, что осталось. Игнат даже бровью не повел. Одной мразью меньше.

Автомобиль несся дальше по бетонным плитам моста, вылетая на финишную прямую. Плиты кончились, машина сорвалась с насыпи и с ходу ухнула в глубокую, как какой-нибудь ров, придорожную лужу.

Удар был такой силы, что Лару сорвало с сиденья. Ее сначала швырнуло лицом вперед, аккуратно приложив лбом о лобовое стекло, а затем, на выходе из ямы, мотнуло влево, и девчонка мешком повалилась прямо на Игната. Огромные брызги грязной, жирной воды веером разлетелись из-под колес в стороны, на секунду полностью ослепив водителя через залитый лобовик.

Игнат, стиснув зубы, здоровой правой рукой с трудом удержал рвущийся из пальцев руль. Левое предплечье тут же отозвалось такой яростной, пульсирующей болью, что перед глазами на мгновение поплыл кровавый туман. Бинт под курткой снова намок. Видимо, рана открылась от дикой встряски, и свежая кровь ленивой струйкой поползла к локтю.

Он выровнял машину, заставив ее катить по разбитому простертому тракту, и коротко зыркнул в боковое зеркало. В грязном отражении сквозь пелену дождя виднелся лишь удаляющийся тусклый огонек костра у моста. Никаких фар сзади не зажглось. Погони не было. Этим нищебродам просто не на чем было за ним гнаться, да и дураков ловить пули в ночи больше не нашлось.

Мужчина шумно, с хрипом выдохнул, откидываясь на спинку сиденья. Напряжение понемногу отпускало, уступая место тупой, изматывающей ломоте во всем теле. Рука горела огнем, дергаясь в такт ударам сердца. Они прорвались. Они смогли.

Они отъехали от моста километра на три, прежде чем Игнат решился сбросить ход. Рисковать и тормозить сразу за блокпостом было бы глупостью, достойной покойного Клеща. Но и гнать вслепую сквозь стену ледяного дождя с хлещущей из предплечья кровью и ослепшей на один бок машиной, самоубийство не меньшее.

УАЗ плавно съехал с растрескавшихся бетонных плит на старую, заросшую бурьяном просеку. Мужчина заглушил движок. Фары погасли, и кабину моментально затопила глухая, осклизлая ноябрьская темнота, нарушаемая лишь утробным щелканьем остывающего мотора да монотонным шуршанием дождя по брезентовому верху.

В салоне повисла тяжёлая, звенящая тишина, от которой у непривычных людей начинает ехать крыша. Игнат не шевелился. Он сидел, откинув голову на рваный дерматин подголовника, и сквозь зубы втягивал холодный воздух. Левая рука пульсировала так, словно в кость загнали ржавый шуруп и медленно проворачивали его плоскогубцами. Рукав потяжелел, стал липким и холодным. Встряска на ухабах и таран на мосту начисто сорвали тугую повязку.

Рядом завозилась Лара. Она уже не скулила и не дрожала мелкой дрожью, как в том прокуренном гадюшнике Михалыча. Адреналин — штука забавная. Слабых он ломает окончательно, превращая в мычащее мясо, а у тех, в ком остался хоть какой-то стержень, выжигает лишние сопли.

— Живой? — тихо спросила она.

Голос девчонки звучал хрипло, но удивительно ровно.

— Вроде того, — процедил Игнат, не открывая глаз. — Лоб как?

— Шишка будет. О стекло приложилась знатно, аж искры полетели. Но голова не кружится. Бывало и хуже.

Мужчина открыл глаза, повернулся к ней и пригляделся в тусклом полумраке. В полуоткрытое окно тянуло сыростью и запахом гниющей листвы. Лара сидела прямо. Плащ все так же висел на ее угловатых плечах, но взгляд огромных глаз стал другим. Пропал тот заячий, первобытный ужас. Она медленно потрогала пальцами лоб, поморщилась, но тут же убрала руку. Не балласт. Во всяком случае, пока. Другая на ее месте уже зашлась бы в истерике, требуя вернуть ее обратно или повернуть назад. Эта понимала, что назад дороги нет. Там только трупы и гули.

— Сиди здесь, — скомандовал мужчина, преодолевая ломоту в теле. — Надо колымагу проверить. И подкормить.

Он правой рукой толкнул тяжелую дверь и вывалился в сырую ночную темень. Ледяные капли тут же зло прошлись по лицу, немного прочищая забитые пороховой гарью мозги. Стараясь не тревожить висящую плетью левую руку, Игнат обошел УАЗ спереди. Кустарному обвесу досталось крепко. Правое крыло было вмято внутрь, будто по нему двинули исполинской ногой. Стальной уголок бампера согнулся дугой, намертво заклинив остатки разбитой фары. Но колесо ходило свободно, рулевые тяги, судя по ощущениям от езды, уцелели. Древнее советское железо держало удар там, где более современная пластиковая китайская дрянь рассыпалась бы в труху.

Игнат проковылял к заднему борту, откинул брезент и одной правой рукой, помогая себе бедром, выудил тяжелую железную канистру. Внутри плескался мутный, резко пахнущий химией суррогат. Здешний бензин делали в крупных полисах, гоня из старых пластиковых отходов, полусгнивших покрышек и довоенных мазутных остатков на выживших крекинг-заводах. Дерьмо редкое, вонючее, забивающее карбюратор черной смолой, но УАЗ жрал этот суррогат и не давился, благо мотор был неприхотливый и надежный.

Удерживая канистру правой рукой и прижимая ее к бедру, Игнат с трудом, действуя одними пальцами, открутил пробку бензобака. Рука отозвалась новой вспышкой боли. Кое-как, матерясь сквозь зубы и пачкаясь липкой кровью вперемешку с топливом, он залил литров двадцать. Канистра глухо звякнула о подножку, когда он швырнул ее обратно в кузов. Полдела выполнено.

Когда мужчина тяжело плюхнулся обратно на водительское сиденье, от него перло топливом, гарью и свежей кровью. Салонная лампочка тускло моргнула, запитанная от аккумулятора, и этого слабого желтого света хватило, чтобы Лара увидела его левый рукав. Бинт, который она так старательно мотала полчаса назад, превратился в сплошной багровый комок. Кровь уже капала на рычаг коробки передач.

Девчонка молча потянулась вперед, перегибаясь через центральную консоль. В ее движениях не было прежней суетливости. Она действовала собранно, словно за эти сорок минут повзрослела сразу лет на пять.

— Дай гляну, — коротко бросила она, перехватывая его здоровую правую руку, чтобы он не мешал.

— Сама же говорила, что крови боишься, — напомнил Игнат, хотя руку убирать не стал.

— Мало ли что я говорила.

Лара жёстко, чуть прикусив губу, потянула за края разорванного брезента. Говорить она старалась уверенно, хотя в голосе еще сквозила легкая, робкая запинка, словно она до конца не знала, как правильно подобрать слова к этому хмурому мужику.

— Если… если кровь не остановить, ты до места не доедешь. А я в этом лесу одна куковать не нанималась. Дорогу я не знаю, стрелять… ну, толком не умею. Так что сиди тихо.

Она выудила другой флакон спирта в бутылке и чистый кусок бинта, который взяла с заднего сиденья. Ее пальцы, хоть и тонкие, девчоночьи, работали чуть более уверенно. Она быстро срезала старый, пропитанный кровью узел ножом.

Игнат только зубы сжал, когда Лара снова плеснула остатки дезинфекции на рану. Плоть зашипело. В воздухе остро запахло спиртом. Девочка даже не поморщилась. Она плотно прижала свежую марлю к дыре от пули и принялась заново, виток за витком, одной правой рукой придерживая край, перетягивать предплечье. В этот раз у нее выходило куда лучше, туго, на совесть, как вяжут узлы на дорожных тюках.

— Скажи… — тихо спросила она, затягивая зубами финишный узел на его локте. — А едем-то мы куда? Ну… если не секрет, конечно. Товар твой этот… кому он сдался в такой глуши?

Мужчина пошевелил пальцами. Лара затянула бинт на самой грани, рука онемела, но кровь сочиться перестала. Он впервые за всю дорогу посмотрел на нее не как на случайную попутчицу, которую подобрал из прагматизма, а как на человека, с которым можно говорить.

— В Спасский скит едем, — негромко ответил он, правой рукой поворачивая ключ в замке зажигания.

Стартер натужно завыл, но мотор подхватил сразу, наполняя кабину привычной вибрацией.

— Женский монастырь там, в тридцати километрах отсюда, в низине у старых озер. До войны там просто церковь была, а сейчас бабы обустроились. Сестры-утешительницы, как они себя сами называть стали.

Лара убрала руки, вытирая их о полы своего огромного плаща, и внимательно слушала.

— Они там лазарет держат, — продолжал Игнат, здоровой рукой налегая на рычаг и с хрустом включая первую передачу. — Со всей округи к ним ползут те, у кого совсем край. Зимой на руинах всегда тиф начинается или легочная гниль. Без этих колес, что у меня в рюкзаке, там к январю половина округи вымрет. В полисе, откуда я иду, за этот рейс мне сразу вперед заплатили. Нормально отсыпали — и бензином чистым под завязку, и патронами. Серьезные люди просили доставить, из тамошнего женского ордена. У них свои дела с этим скитом. Там ждут.

УАЗ тяжело тронулся с места, выезжая обратно на разбитую бетонку. Девчонка не стала задавать лишних вопросов. Дорожная жизнь быстро учит тому, что лишнее любопытство укорачивает жизнь сильнее, чем пуля калибра 5.45. Она лишь поглубже зарылась в воротник плаща, глядя на то, как дворники лениво гоняют воду по стеклу.

— Если захочешь, то можешь остаться. Это будет для тебя лучшим вариантом.

— А… а мне что там делать? — тихо спросила она, слегка запинаясь и по-прежнему не поворачивая головы. — Ну… в твоем монастыре? Я молиться не умею. Да и грехов у меня, наверное, на три жизни вперед расписано. Михалыч следил, чтоб не пустовали. Не примут меня твои сестры.

Мужчина хмыкнул, прибавляя газу и стараясь аккуратно удерживать руль одной правой рукой. Машина уверенно набирала ход, унося их прочь от опасного моста.

— Там видно будет, — уклончиво ответил он, вглядываясь в серую мглу впереди. — Руки у тебя, как я погляжу, из нужного места растут. Мотать бинты научилась, команду понимаешь с первого раза. Бабам в лазарете всегда лишние прислужницы нужны. Горшки выносить, раненых мыть, дрова колоть. Работа грязная, тяжелая, зато пайку чистую дадут и над головой крыша будет железная, а не брезент дырявый. А насчет грехов… В нашем мире, девочка, у всех руки по локоть в дерьме. Сестры это понимают получше многих.

— Но…

— Сиди тихо и не дергайся. Доедем, разберемся.

Лара ничего не ответила. Она просто закрыла глаза, привалившись плечом к пассажирской двери.

«УАЗ», тяжело переваливаясь на рессорах, миновал полусгнивший мостик через безымянный ручей и выбрался на длинную прямую низину. Морось утихла, уступая место ползучему, липкому туману, который волочился по земле рваными грязными клочьями.

Именно здесь, прямо вдоль обочины заброшенного тракта, Игнат сбросил газ. Из тумана один за другим начали проступать серые костяки мертвых машин. Несколько лет назад здесь, судя по всему, попал в засаду крупный торговый караван. От самих автомобилей почти ничего не осталось, так как Падальщики и прочая придорожная саранча обобрали их с дотошностью могильных червей. С кузовов свинтили не то что колеса и двигатели, срезали даже стальные листы обшивки, выдрали проводку и разбили стекла. Теперь эти бесформенные, покрытые рыжей окалиной скелеты фур и легковушек медленно тонули в жухлой, побуревшей траве, превращаясь в часть здешнего безрадостного пейзажа. Местами сквозь проржавевшие полы кабин уже проросли кривые молодые березки, упрямо тянущие свои ветки к хмурому небу.

Игнат проводил взглядом мертвую колонну, крепче перехватив руль правой рукой. Левое предплечье под повязкой понемногу отпускало. Тупая боль сменилась ровным, изматывающим зудом, верным признаком того, что свежая кровь перестала хлестать ручьем, хотя рана еще горела адским пламенем от каждой встряски.

Лара, сидевшая рядом на пассажирском сиденье, проводила мертвые машины долгим, задумчивым взглядом. В сером утреннем свете ее лицо казалось совсем бледным, а на лбу уже отчетливо наливалась багровая шишка. Она укуталась по самый нос в жесткий кожаный воротник плаща, поджав под себя худые ноги.

— Много их тут легло… — тихо, скорее самой себе, протянула девчонка.

Говорить она старалась уверенно, хотя в голосе еще проскальзывала робкая запинка, словно она пробовала новые для себя мысли.

— Наверное, тоже товар везли. Как ты. Или просто жить куда-то ехали, подальше от полисов. И всех под нож.

Перевозчик промолчал. Рассуждать о судьбе покойников на этой дороге было делом пустым и вредным для нервной системы. Померли, значит, не повезло. Закон здешних мест простой.

Но Лару молчание водителя не смутило. Адреналиновая буря боя на мосту улеглась, и в ее молодой голове, неизбалованной довоенным образованием, ворочались свои собственные, нелегкие думы.

— Это… Игнат…

Лара повернулась к нему, утыкаясь подбородком в жесткую кожу воротника.

— А вот зачем они все воюют? Ну, Клещ со своими парнями, эти прыщавые на мосту, Совет в полисе… Чего им всем не хватает-то?

Мужчина искоса мазнул по ней взглядом из-под бровей, но ничего не ответил, продолжая следить за коварными вымоинами на грунтовке.

— Не, ну правда, — заговорила чуть увереннее девчонка, хотя все еще немного робела перед хмурым попутчиком. — Земли ведь вокруг, просто завались. Леса пустые, поля заброшенные, живи, не хочу, строй хаты, копай огороды. Зверья в лесах полно. Сажай картошку, бей птицу, расти детей. Зачем обязательно надо к кому-то приходить со стволом, резать, жечь, рабами людей делать? Что за дефицит такой в головах у мужиков сидит, что без крови им и каша не сладка?

Игнат внутренне усмехнулся. Рассуждения Лары были наивными, детскими, но, если отбросить здешний придорожный цинизм, чертовски правильными. В них была та простая, первобытная логика, которую цивилизованный мир умудрился потерять еще задолго до того, как накрылся медным тазом.

— Чего не хватало? — глухо переспросил он, выруливая из очередной глубокой лужи. — Того же, чего и всегда. Жадность это, девочка. Обычная человеческая жадность. Одному хочется жрать сытнее, чем соседу, другому лень самому землю пахать. Проще ведь у слабого отобрать. Вот и весь закон.

— Да это понятно, мелкая шваль всегда по карманам тырит.

Лара нахмурилась, смешно сморщив разбитый нос.

— Я про больших людей думаю. Про тех, кто тридцать лет назад главную войну начал. Ну, про которую мать рассказывала. Когда небо загорелось и города в стеклышки превратились. Им-то чего не хватало? У них ведь, говорят, все было. И машины чистые, и еда в коробках, и дома до самого неба. Теплицы, заводы, свет по щелчку пальцев… Зачем надо было все это взрывать и ломать? Из-за каких-то пяти-шести безумцев в кабинетах обычные люди, миллионы людей, теперь в грязи гниют и от тифа дохнут. Как так вышло-то, что весь мир из-за кучки уродов под откос пустили?

Игнат молча вел УАЗ сквозь туман, а слова девочки против воли падали в его душу тяжелыми каплями. Он ведь и сам часто размышлял о здешней глобальной несправедливости, когда караванил долгими ночами между мертвыми городами. На руинах бывшей империи никто толком не знал, из-за чего конкретно началась та Большая война. Довоенные учебники сгорели, а те редкие старики, что еще помнили прежнюю жизнь, несли какую-то невнятную чушь про геополитику, разделы сфер влияния, проценты по кредитам и чьи-то ущемленные амбиции.

Для десятилетнего пацана, коим Игнат встретил Конец Света, все эти умные слова не значили ровным счетом ничего. Он был тогда зеленым мальчишкой, у которого из забот было только посмотреть в выходные мультфильмы, посидеть в интернете. Он помнил только дикий, звериный страх, черное солнце, вой сирен и то, как лопались от жара стекла в их пятиэтажке. Мир рухнул не потому, что этого хотели обычные люди, пахавшие землю или крутившие гайки на заводах. Мир рухнул потому, что люди позволили горстке сытых вождей в дорогих костюмах, запершись в дворцах и бетонных бункерах глубоко под землей, поиграть в богов. Они мерились ракетами, как пацаны во дворе палками, совершенно не думая о тех, кто остался наверху, под радиоактивным дождем. Из-за их безумия Игнат лишился всего, даже не успев толком понять, что такое жизнь.

И самое паскудное было в том, что сейчас, тридцать лет спустя, на обломках цивилизации все повторялось с пугающей точностью. Человечество ни хрена не научилось на своих ошибках. В крупных полисах, откуда он вез лекарства, снова появились свои «вожди». Местные старцы в Совете, забаррикадировавшись за тройными кольцами охраны, точно так же наслаждались безраздельной властью. Власть опьяняла их сильнее самого крепкого самогона. Они не голодали, не мерзли в заносах, не отмывали кровь со стёкл своих броневиков. Они сидели в тепле, двигали фишки по картам, объявляли «санитарные зоны», посылали пацанов на убой ради лишней бочки бензина или контроля над ржавым куском железной дороги и драли три шкуры налогов с таких вот вольных перевозчиков. Простые люди для них снова превратились в цифры в ведомостях и в мясо для блокпостов. Сучья, неизлечимая человеческая порода.

— Им власти хотелось, — негромко произнес Игнат, мысленно отвечая на свои собственные нелегкие думы. — Самый страшный наркотик на земле. Когда ты сидишь на куче хабара, а вокруг тебя сотни людей в глаза заглядывают и дышать без твоего приказа боятся, дрожа от правды. От этого у людей мозги высыхают. Им кажется, что они вечные. Вот и бабахнули. Думали, что их в бункерах не достанет.

— Дураки, — отрезала девчонка, сердито шмыгнув носом. — Сидели бы в своем тепле, жрали бы тушенку свою чистую да радовались. Нет, надо было все испоганить. Вот теперь мы и едем по покойникам. И столько убитых в грязи лежит, и девки кабацкие… Все из-за того, что тридцать лет назад кто-то большую кнопку нажать захотел. Сволочи они. Все до единого.

Игнат больше не перебивал ее. Он вел УАЗ, слушая, как девочка тихо бормочет себе под нос, распутывая наивные, но удивительно честные узлы своей нехитрой житейской философии. Ее голос, монотонный и ровный, странным образом успокаивал, глушил навязчивый зуд в раненой руке и помогал удерживать тяжелую машину на раскисшем проселке. Мужчина молчал, но внутри него шел долгий, тяжелый разговор с самим собой.

***

Примерно через час, когда серая осенняя хмарь окончательно превратилась в тусклый, размытый рассвет, «УАЗ» тяжело преодолел затяжной крутой подъем и выбрался на вершину раскисшего холма. Отсюда, из кабины, сквозь блеклую пелену утихающего дождя Игнат и Лара наконец увидели монастырь.

До войны это место принадлежало какому-то местному богатею, обустроившему здесь загородный отель. Массивное двухэтажное здание из дикого тесаного камня и толстых темных бревен когда-то принимало чистых, сытых гостей из городов. Теперь все изменилось. Сестры Спасского скита полностью перестроили комплекс под свои суровые нужды выживания. По периметру бывшую базу отдыха окружал высокий, глухой забор из толстых сосновых бревен с заостренными вершинами, укрепленный изнутри стальными листами и мешками с песком. На углах угадывались приземистые, обшитые железом вышки, откуда в серую мглу угрюмо смотрели стволы тяжелых пулеметов.

Машина, тяжело переваливаясь на глубоких выбоинах и хлюпая раскисшей глиной, подкатила прямо к массивным деревянным воротам, стянутым толстыми полосами кованого железа. Игнат трижды коротко нажал на клаксон, а затем, заглушив мотор, правой рукой три раза тяжело стукнул рукоятью трофейного автомата по кузову, подавая условный знак.

Ждать пришлось недолго. С тихим, глухим скрипом в правых воротах распахнулась небольшая смотровая дверца-калитка. Из нее, плавно и слаженно, как досмотровая группа регулярной армии, вышли две сестры. На обеих были плотные, заношенные камуфляжные куртки. На плечах привычно покачивались автоматы Калашникова, а из-под черных головных платков виднелись короткостриженые, почти под корень, волосы.

В здешних краях про орден Сестер-утешительниц ходили самые разные слухи, и благостными они не были. Да, бабы молились своему богу и держали лучший лазарет на три сотни верст вокруг, принимая безнадежных. Но при этом они умели воевать и профессионально убивать так, что позавидовал бы любой наемник. На монастырь нападали часто. Различная дорожная шваль, дезертиры и банды вроде Клеща регулярно пытались поживиться запасами чистой еды, медикаментов и женскими телами. Поэтому, помимо изучения священных текстов, сестры ежедневно до седьмого пота тренировались на стрельбище. С оружием они обращались как с продолжением собственных рук, а в рукопашной схватке без малейших сомнений пускали в ход ножи.

Младшая из сестер, коренастая, с некрасивым, изрытым оспой лицом, подошла к машине и коротко кивнула Игнату. Разговаривали сестры без привычной для дорог грубости, спокойно и ровно, и от этого их суровый вид становился ещё внушительнее.

— Здравствуй, Игнат, ждали тебя, — негромко произнесла некрасивая, оглядывая помятое крыло «УАЗа» и окровавленный рукав водителя. — Заезжай во двор. Быстрее, пока туман не сошел.

Ворота со скрипом разошлись, и внедорожник медленно вкатился на внутреннюю территорию. Здесь вовсю кипела своя, обособленная жизнь. Из раскрытых дверей бывшего ресторанного зала, переоборудованного под общую молельню, доносились негромкие, тягучие голоса слаженного женского хора. Шла утренняя служба. По всему периметру забора, на деревянных мостках, стояли вооруженные посты. На длинных цепях у конур у входа глухо рычали огромные, поджарые сторожевые собаки, помесь овчарок с волками. В полисах шепотом поговаривали, что сестры подкармливали этих людоедов мясом убитых врагов, штурмовавших стены, чтобы добро не пропадало. Впрочем, на дорогах всегда много врали, а Игнат лишних вопросов никогда не задавал.

Мужчина тяжело вылез из кабины, удерживая правой рукой лямку рюкзака. Лара, путаясь в полах плаща, тихо семенила следом за ним, испуганно оглядываясь на рычащих псов и провожающих ее суровыми взглядами автоматчиц.

В глубине двора, у входа в бывший главный корпус отеля, их встретила старшая сестра Валентина. Это была высокая, поджарая женщина лет пятидесяти с тонкими губами и зелёными глазами. На ее поясе, поверх черной ткани, висел тяжелый армейский штык-нож.

Игнат без лишних слов расстегнул рюкзак и бережно передал ей специализированный термос для перевозок, обмотанный остатками изоленты.

— Все на месте, — хрипло пояснил перевозчик. — Цефтриаксон, амоксициллин, ампулы. Пересчитаете потом. Кое-что кровью забрызгано, но блистеры герметичные, так что товар не пострадал.

Валентина приняла тяжелый зеленый цилиндр обеими руками, бережно, словно святыню. На ее строгом лице на мгновение промелькнуло подобие облегчения.

— Спасибо, Игнат, — тихо поблагодарила она.

Женщина передала термос другой сестре, которая унесла его куда-то вглубь.

— Как дела в полисе? Что слышно у ордена?

— В полисе все по-старому, — коротко ответил мужчина, приваливаясь плечом к теплому капоту «УАЗа». — Жрут друг друга потихоньку. Совет старейшин опять пошлины на топливо поднял, торговцы бунтуют. Орден держится, позиции не сдает. Просили передать, что в следующем месяце попробуют еще партию шовного материала подбросить, если коридоры будут чистыми.

Валентина понимающе кивнула. Ее взгляд скользнул по его перевязанной руке, на которой сквозь свежий бинт снова проступила кровь.

— Дорога, я вижу, сложная была? Опять шалили на перегоне?

— Да как обычно, — равнодушно дернул правым плечом Игнат. — Дождь, грязь, дураки с пушками. Прорвались и ладно. Главное, груз в целости.

Старшая сестра на секунду прикрыла глаза, складывая ладони вместе перед грудью, и негромко, истово произнесла короткую молитву, благодаря своего бога за то, что товар благополучно доставлен, и прося здоровья для тех многих, кому эти лекарства теперь спасут жизни в холодные зимние месяцы.

Закончив, она открыла глаза и перевела свой тяжелый, проницательный взгляд на Лару. Девочка под этим взором инстинктивно сжалась, попытавшись глубже зарыться в воротник плаща и робко переступила с ноги на ногу, пряча грязные, озябшие пальцы в широких рукавах.

Нос у нее был расквашен, на щеках засохли грязные дорожки от слез и пороховой гари. Сейчас, без сценического амфетаминового угара и лихорадочной суеты на мосту, она выглядела именно тем, кем и была на самом деле, напуганным ребенком, выросшим в руинах погибшего мира.

— А это что за дитя с тобой, Игнат? — негромко спросила Валентина.

Голос ее звучал ровно, без какого-либо осуждения или подозрительности, но весомо, как и полагалось старшей в этом гнезде.

— Кто ты, девочка?

Лара вздрогнула, услышав обращение к себе, и сделала короткий, робкий шаг в сторону, непроизвольно притираясь плечом к перевозчику. Словно этот хмурый, воняющий бензином и кровью мужик был единственной твердыней во всей вселенной.

Она открыла было рот, но слова застряли в горле. Девчонка судорожно сглотнула, силясь подобрать правильные выражения, какие обычно не в ходу в придорожных кабаках.

— Я… я Лара, — наконец выдавила она из себя, слегка заикаясь от внутреннего напряжения. — Из… из «Дизеля» я. Там Михалыч… кабак держал. А потом Клещ приехал, и все палить начали. А он…

Она коротко мотнула подбородком в сторону Игната.

— он меня вытащил. Забрал с собой. Не убил.

Валентина внимательно выслушала это сбивчивое признание, и на ее строгом лице промелькнуло подобие мягкой, едва заметной улыбки. Игнат таких улыбок у Сестер-утешительниц видел немного. Обычно бабы здесь ходили мрачнее грозовой тучи.

Старшая сестра сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, и протянула руку, аккуратно поправив сползающий с узкого девичьего плеча тяжелый кожаный плащ.

— Не бойся, Лара. Здесь тебя никто не обидит, — тихо произнесла Валентина, и в ее тоне прорезалась несвойственная этому веку материнская теплота. — Все твои клещи и михалычи остались позади, а здесь у нас свои законы. С богом разговаривать не заставляем, но работать придется много. Отдышись пока.

Она обернулась через плечо и сделала знак той самой некрасивой, изрытой оспой сестре с автоматом, что впустила их через ворота:

— Сестра Анна, займись девочкой. Проводи в мыльню, пускай смоет с себя дорожную грязь. И подбери ей из наших запасов что-нибудь сухое и чистое. Хватит ей в этих обносках щеголять.

Анна молча приблизилась, закинув Калашников за спину, и осторожно, но крепко взяла Лару под локоть. Девочка испуганно дернулась, бросив на Игната умоляющий взгляд, будто проверяла, не сдает ли он ее в очередной рабский капкан за канистру бензина. Мужчина остался невозмутим. Он лишь едва заметно кивнул ей головой: дескать, иди, здесь все свои. Лара послушно вздохнула, утирая нос рукавом, и позволила увести себя в глубь массивного двухэтажного здания, путаясь в длинных полах и шлепая босыми пятками по мокрому настилу.

Валентина проводила их взглядом и снова повернулась к мужчине. Ее зелёные глаза сделались прежними, собранными, цепкими, оценивающими.

— Теперь о тебе, Игнат.

Сестра кивнула на его окровавленное левое предплечье, где сквозь свежий тугой бинт Лары уже отчетливо проступало свежее багровое пятно.

— Вижу, девка твоя старалась, как умела, но латать тебя надо по-человечески. Сейчас Анна вернётся, проведет тебя в перевязочную. У нас еще остались запасы йода и чистые нитки. Промоем, зашьем, как полагается. А потом на кухню ступай. Сестра Марфа как раз утреннюю кашу с салом сварила. Накормим от пуза. Тебе силы понадобятся после такой ночки.

— Спасибо, Валентина, — коротко буркнул Игнат, не став ломать комедию и отказываться.

Отпираться от горячей жратвы и профессионального медика в тридцати верстах от обжитых мест мог только законченный идиот, твердо решивший досрочно переселиться на то самое довоенное кладбище, что они проезжали на повороте. Рука болела немилосердно, пульсируя в такт ударам сердца, а в желудке от долгой дороги скребли голодные мыши. Так что монастырское гостеприимство было как нельзя кстати.

Монахиня сделала еще один шаг, приближаясь к нему почти вплотную. В воздухе между ними смешались запахи резкого пота, суррогатного бензина от УАЗа и едва уловимый, странный для этих мест аромат лаванды, который исходил от ее тела.

— Куда же ты потом направишься, курьер? — негромко спросила она, не сводя с него глаз. — Сдашь товар, и снова в дорогу?

Игнат неопределенно повел правым плечом, разминая затекшую шею.

— Обратно в полис подамся, — глухо отозвался он. — Там у Совета старейшин вроде какие-то терки с караванами намечались. Может, работенка денежная подвернется. Одиночке со своим ходом везде дело найдется, пока патроны в цене. Здесь задерживаться резона нет. Дела сделаны.

Валентина промолчала, но взгляд ее стал мягче, глубже. Она протянула руку, тонкую, с огрубевшей от постоянной работы и оружия кожей на пальцах, и осторожно, едва касаясь, провела подушечками по его жесткой, небритой щеке. Движение было удивительно нежным, бережным, почти невесомым, никак не вяжущимся с тяжелым армейским штыком на ее поясе. Игнат даже не моргнул. В его бизнесе удивление стоило дорого, да и между ними… впрочем, то, что было или не было между хмурым перевозчиком и старшей сестрой ордена в прежние годы, до сих пор оставалось их надежно запертой тайной. Дороги бывшей империи длинные, пересекались они не раз, и у каждого в памяти хватало узелков, которые лучше было не развязывать при посторонних.

— Сегодня уедешь… или задержишься на ночь? — тихо, с едва заметной заминкой спросила она.

Голос женщины сделался обволакивающим. Будучи монахиней и настоятельницей этого строгого скита, она не могла, да и не имела права говорить такие вещи прямым текстом. Но здешняя манера общения всегда строилась на полутонах, когда за праведными словами крылось нечто совсем иное.

— Подумай, Игнат. Ноябрьская ночь слепа и полна уродцев. А у нас в скиту тихо. Найдем для тебя уединенную келью в дальнем крыле. Посидишь в тишине, помолишься о спасенной душе, отдохнешь телом у теплой печи… Сестры мешать не станут. Я сама прослежу за твоим покоем. Оставайся. Куда тебе спешить в такую хмарь?

Игнат открыл было рот, чтобы ответить. В его голове уже складывался привычный, взвешенный ответ делового человека, умеющего ценить безопасный ночлег и хорошее отношение, но договорить ему не дали.

Воздух над монастырским двором внезапно с диким, металлическим визгом разорвался пополам.

На главной угловой вышке яростно, часто и тревожно зазвонил колокол. Медь гудела взахлеб, исходя набатными, суматошными ударами, от которых закладывало уши. В ту же секунду на длинных цепях у ворот зашлись безумным, захлебывающимся лаем огромные сторожевые псы. Полуволки метались у своих конур, хрипя от натяжения ошейников и скаля окровавленные пасти в сторону глухого соснового бора.

Двор мгновенно превратился в развороченный муравейник. Слаженный хор в молельне оборвался на полуслове, двери главного корпуса распахнулись, и оттуда на ходу взводя затворы автоматов начали выбегать сестры. Повсюду послышался сухой лязг железа, выкрики коротких военных команд и топот тяжелых ботинок по деревянным мосткам периметра.

Валентина отпрянула от Игната так резко, словно ее крапивой хлестнуло. Вся ее мимолетная нежность испарилась в долю секунды, уступая место холодному, хищному оскалу командира укрепрайона. Рука ее сама собой, со скоростью натренированного убийцы, упала на рукоять тяжелого армейского ножа на поясе.

— К бою! — звенящим сталью голосом рявкнула она на весь двор, разворачиваясь к вышкам. — Сестра Мария, на правый фланг! На пулеметы, живо!

Мирный час их короткой передышки иссяк без остатка. Большая дорога пришла вслед за ними прямо к воротам монастыря, и договариваться по-хорошему гости с той стороны явно не собирались.

Сверху, с дозорной вышки, дурным голосом заорали сквозь медно-набатный перезвон:

— «Падальщики»! Со стороны старого оврага! Десятка три! С ними броневик!

У Игната внутри все екнуло. Ну конечно, кто бы сомневался. Банда «Падальщиков» была здешней достопримечательностью, самой отмороженной и многочисленной саранчой на сто верст вокруг. Свое название эти ублюдки оправдывали на все сто. Они промышляли набегами на мелкие поселения, грабили караваны, а тех, кто не мог держать оружие, угоняли в рабство. Спасский скит для них был как кость в горле, богатый, сытый укрепрайон с кучей медикаментов и почти доступными женщинами. Время от времени они пробовали стены монастыря на зуб, но умывались кровью и отползали зализывать раны в свои гнилые болота. И надо же было такому случиться, что очередной визит этих тварей пришелся аккурат на утро, когда перевозчик пригнал свой «УАЗ».

Игнат среагировал быстрее, чем успел подумать о раненой руке. Неуклюже, но быстро крутанувшись на месте, он рванул обратно к машине. Распахнул пассажирскую дверь, одной правой рукой выдернул с сиденья автомат Калашникова, проверил затвор. Патрон на месте, и, перехватив ремень поудобнее, припустил к бревенчатой стене. Короткая лестница на галерею ходила ходуном под сапогами бегущих сестер. Курьер взлетел по ней следом, вжимаясь спиной в толстые, пахнущие смолой сосновые бревна бруствера.

Сверху открывалась безрадостная картина. Из черной стены соснового бора, утопая по колено в грязи, к воротам монастыря бежала серая, кричащая толпа. Бежали как-то странно, не таясь, в полный рост, размахивая самодельными пиками и ржавыми топорами.

И тут же с угловых вышек, с сухим, рвущим барабанные перепонки треском, застучали пулеметы Дегтярева. Сестры на пулеметных гнездах дело знали хорошо. Длинные, огненные трассы наискось прошили раскисшее поле. Пули калибра 7.62 с глухим чавканьем впивались в человеческое мясо, вырывая куски одежды и фонтаны бурой крови. Бегущих в первых рядах буквально срезало, швыряя в жижу.

Игнат прижался к бойнице, тут же поймав в прицел грузную фигуру в засаленной фуфайке и плавно нажал на спуск. Автомат зло огрызнулся короткой очередью. Мужик на поле споткнулся, словно налетел на невидимую стену, и ткнулся харей в грязь.

Но уже через секунду мужчина понял то, что профессиональные воительницы раскусили сразу.

— Не тратить патроны попусту! — разнесся над стеной звенящий, яростный голос Валентины. — Это рабы! Живой щит!

Это действительно было стадо несчастных доходяг, которых отморозки из «Падальщиков» гнали впереди себя плетьми и стволами, чтобы выявить огневые точки монастыря и заставить сестер расстрелять боезапас. Жестоко, цинично, но в нынешнее время такая тактика работала безотказно. Рабы бежали, орали от страха, падали под пулеметным огнем, превращаясь в кровавое месиво, пока у пулеметов на вышках не начали дымиться стволы.

И пока все внимание защитников было приковано к этому безумному человеческому стаду на южной стороне, с противоположного, восточного фланга глухо, со зловещим лязгом взлетели стальные кошки. Толстые канаты натянулись, впиваясь в верхние бревна стены.

Игнат крутанул головой и понял, что они прозевали главный удар. По канатам, со скоростью макак, вверх перли настоящие бойцы банды. Это были не изможденные рабы, а наоборот здоровые, татуированные бугаи в бронежилетах довоенного образца, с автоматами за спинами. Глаза у них были вытаращенные, пустые, а изо ртов капала пена. Перевозчик сразу понял, что штурмовиков накачали местной химической дурью по самые мозги. Самые настоящие берсерки нового века. Они не чувствовали ни страха, ни боли, ни холода.

Первый из нападающих махом перевалился через бруствер, прямо на ходу вскидывая обрез охотничьего ружья. Молодая сестра, стоявшая рядом с Игнатом, успела лишь развернуть ствол своего автомата, как дуплет в упор разнес ей грудную клетку. Кровь и обрывки ткани камуфляжа брызнули курьеру в лицо. Девушка без единого звука рухнула навзничь, задергав ногами.

Берсерк повернул рыло к Игнату, но курьер сработал чище. Наведя автомат от живота, он всадил в широкую грудь бандита короткую очередь. Пули пробили бронежилет. Ублюдок захрипел, но даже после этого сделал шаг вперед, пытаясь достать Игната тесаком. Лишь очередной выстрел, раздробивший ему коленную чашечку, свалил тварь с ног, и перевозчик добил его пулей в лицо.

На восточном участке стены завязалась жуткая, беспорядочная мясорубка. Бандиты перли один за другим. Воздух мгновенно заволокло сизым, едким пороховым дымом, сквозь который ничего не было видно дальше трех метров. Все смешалось в одну сплошную какофонию из выстрелов, матерщины, дикого предсмертного воя и глухого стука железа.

— Пускай псов! — заорали снизу, со двора.

Загремели железные карабины. Огромные монастырские полуволки, сорвавшись с цепей, серыми молниями взлетели по деревянным настилам прямо на стены. Две огромные твари с ходу вцепились в горло очередному штурмовику, перевалившемуся через забор. Мужик истошно завыл, когда псы принялись с хрустом вырывать из него куски живого мяса, и они вместе покатились со стены вниз, во двор. Но «Падальщики» тоже не миндальничали. Один из бандитов в упор расстрелял бросившуюся на него собаку из пистолета, и верный пес рухнул, хрипя и истекая кровью.

Сестры Спасского скита дрались как черти. Две монахини, у которых кончились патроны в магазинах, без тени сомнения бросились в рукопашную. В их руках хищно блеснули длинные ножи. Одна из них, увернувшись от удара прикладом, с размаху вогнала сталь под подбородок нападающему, проворачивая лезвие, но в ту же секунду второй бандит сзади ударил ее топором по шее, почти отделяя голову.

Другая сестра, подпрыгнув, нанесла удар ногами противнику в грудь, после чего пробила кулаком в горло, ломая то напрочь. Она обернулась и перехватила первого нападавшего, убившего монахиню, и пройдя под его рукой, ударила под колено, в ухо, после чего сломала шею, когда тот упал на колени.

В этот момент со стороны ворот раздался тяжелый, оглушительный взрыв. Кто-то из штурмовиков умудрился закинуть на галерею тяжелую, связанную изолентой связку гранат Ф-1. Бабахнуло так, что бревна стены застонали, а во все стороны полетели щепки вперемешку с человеческими ошметками. Трех сестер, оказавшихся в эпицентре, буквально разорвало на куски, забрызгав окрестности кровавым фаршем.

Игнат, оглушенный взрывом, упал на одно колено. В ушах звенело, раненая рука горела адским пламенем, но он заставил себя подняться. Перемещаясь вдоль бруствера короткими перебежками, он правой рукой удерживал рвущийся из рук автомат, отстреливая тех «Падальщиков», что пытались закрепиться на деревянных мостках.

Вдруг один из пулеметов Дегтярева на угловой вышке захлебнулся на полуслове и замолчал. Курьер глянул туда. К пулеметному гнезду, скрываясь в пороховом дыму, подкрался бандюган с топором. Одним ударом он размозжил голову сестре-пулеметчице и уже тянулся к рукоятке оружия, собираясь развернуть тяжелый ствол внутрь двора, по своим же защитникам.

— Ах ты падаль… — прохрипел Игнат.

Он поймал силуэт ублюдка в прорезь прицела и нажал на спуск. Автомат выдал сухой «клик». Пустой. Перевозчик грязно выругался, отшвырнул бесполезное железо, выхватил из-за пояса Стечкин и всадил три пули ублюдку точно в спину. Бандит охнул, выпустил топор и мешком свалился с вышки прямо на острые колья забора.

К этому моменту бегущих по полю рабов окончательно перещелкали. Те, кто уцелел, просто залегли в грязи, закрыв головы руками. Пулеметы и уцелевшие стрелки на южной стене тут же переключились на действительно опасных врагов, разворачивая стволы в сторону восточной стены, где застряло основное ядро «Падальщиков».

Это решило исход дела. Штурмовики, одурманенные своей химией, лезли напролом, но против плотного, перекрестного огня с двух сторон никакие берсерки устоять не могли. Их начали выкашивать десятками. Пули рвали плоть, сбрасывая тела со стены обратно в раскисший ров.

Вскоре все было кончено. Пороховой дым медленно уносило холодным ноябрьским ветром в сторону леса. На внутренних мостках и в грязи двора воцарилась тяжелая, страшная тишина, нарушаемая лишь стонами раненых да тяжелым дыханием уцелевших. Несколько убитых псов лежали неподвижными серыми холмиками, но и собаки успели загрызть троих нападающих, превратив их лица в сплошное кровавое месиво.

Сестры Спасского скита победили. Они отбили этот яростный, грязный набег, но цена победы была страшной. На мостках галереи, заливая доски свежей кровью, неподвижно лежали восемь монахинь. Молодые, сильные девки, которые еще час назад пели утреннюю молитву, теперь превратились в бездыханные тела.

Валентина, вся в копоти, с заляпанным кровью лицом, медленно шла вдоль стены. В ее руке был зажат длинный нож. Жалости в ее глазах не было.

Она останавливалась у каждого раненого врага, который еще подавал признаки жизни, хрипел или пытался ползти по доскам. Сестры без лишних слов и сантиментов, методичными, скупыми ударами ножей в сердце добивали ублюдков прямо на месте. Оставлять в живых эту мразь никто не собирался, так как припасов и лекарств в обрез, а тратить чистую воду и бинты на «Падальщиков» было непозволительной роскошью.

Игнат привалился спиной к пулеметной вышке, тяжело дыша и глядя на это прагматичное побоище.

Спустя два часа над Спасским скитом окончательно распогодилось, если, конечно, можно было назвать погодой тусклое, как оловянная миска, ноябрьское солнце, уныло проглядывающее сквозь рваные серые тучи. Нож в руках Сестер-утешительниц, инструмент сугубо универсальный. Им здесь одинаково ловко перерезали горло и кромсали хлеб.

Игнат стоял у капота своего «УАЗа», привалившись здоровым плечом к борту, и молча наблюдал за тем, как двор очищают от последствий утреннего веселья. Медленно, методично, без суеты и лишних слов, монахини в камуфляже наводили порядок. Мертвых «Падальщиков» сволакивали за ноги по деревянным настилам, грузили на тачки и увозили куда-то на задний двор, за тяжелую каменную стену храма. Там, у кромки леса, уже вовсю гремели заступы. Трупы бандитов сваливали в общие могильники, наспех присыпая известью, чтобы по весне не несло чумой на всю округу. На здешней земле мертвый враг стоил дешевле ржавой гильзы, и возиться с их погребением по православному обряду никто не собирался.

С рабами, которых штурмовики гнали впереди себя в качестве живого мяса, обходились иначе. Их, испуганных, изможденных, облепленных грязью с головы до ног, согнали в плотную кучу у колодца. Сестра Анна, та самая, с некрасивым, изрытым оспой лицом, лениво покачивала стволом автомата, пока двое других монахинь проводили жесткую, но необходимую сортировку. Эту публику осматривали со всей пролетарской сознательностью. Крепких, мускулистых мужиков и баб помоложе отбирали отдельно. Эти останутся при храме. Работы в скиту всегда хватало. Колоть дрова, таскать воду, ворочать камни на укреплениях, чистить нужники. Жизнь им даровали, но жизнь подневольную, за пайку серого хлеба и миску пустой похлебки под присмотром пулеметных вышек. Тех же, кто для тяжелого труда не годился, доходяг, калек и совсем уж истощенных заморышей, сгоняли в другую сторону. Их участь была решена. Через пару дней, когда подсохнет дорога, их перепродадут бродячим торговцам рабами из южных полисов за керосин, соль или свежие аккумуляторы. Цинично? Возможно. Но в тридцати верстах от цивилизации христианское милосердие всегда имело четко очерченные границы и конкретный прейскурант.

Перевозчик сплюнул под ноги коричневую от табака слюну и полез в карман за кисетом. Ему следовало отправляться в путь. Свои обязательства по контракту он выполнил до последней таблетки, термос с антибиотиками лежал в лазарете, а задерживаться в этом святом гнезде после того, как едва не пустили его шкуру на ремни, мужчине совершенно не улыбалось. Дорога не любила тех, кто слишком долго грел задницу у чужого костра.

Валентины во дворе видно не было. Видимо, настоятельница ушла в дальний лазарет, где сестры спешно зашивали раненых и читали отходные над своими погибшими сёстрами. Вместо нее к «УАЗу» подошла сестра Мария, тихая, пожилая женщина с безразличными глазами, какие бывают у врачей, слишком долго смотревших на гниющие конечности.

Она без лишних разговоров срезала сорванную во время боя повязку Игната, щедро замазала развороченное пулей предплечье пахучей мазью из кабаньего жира и трав, и после этого наглухо, профессионально перевязала руку чистым, сухим полотном. Напоследок она бросила на заднее сиденье внедорожника тяжелый холщовый мешок, от которого аппетитно пахло копченым салом и свежим ржаным хлебом. Это была дорожная пайка за доставку.

— Храни тебя господь, — тихо произнесла Мария, перекрестив машину. — Если бы не твои колеса, половина наших сестёр в лазарете к утру уже остыла бы. Поезжай с миром.

Игнат ничего не ответил. Он лишь коротко кивнул, не прощаясь, и полез за руль. Движок «УАЗа» отозвался привычным, хриплым басом, выплюнув в сырой воздух облако сизого дыма. Тяжелые деревянные ворота со скрипом разошлись перед бампером, и внедорожник медленно выкатился за пределы монастырских стен.

На выезде, прямо посреди раскисшей колеи, угрюмо догорал подбитый броневик «Падальщиков», старая советская БРДМ с наваренными поверх брони ржавыми листами железа. Из пробитого смотрового окна до сих пор валил густой черный дым, а рядом в грязи валялись обгоревшие остатки экипажа. Игнат аккуратно объехал железную дуру по кювету, едва не притершись боком к обгорелому бревну, и вывел машину на тракт.

Назад, через старый каменный мост, он не поехал. Возвращаться той же дорогой, где несколько часов назад он разнес прыщавую харю местному главарю и переехал колёсами караульного со спущенными штанами, было бы верхом слабоумия. Оставшаяся банда у Клеща, может, и грызлась сейчас за трон, но наткнуться на какого-нибудь случайного мстителя с обрезом Игнату совершенно не хотелось. Он повернул руль влево, выбирая старый, полузаброшенный проселок, шедший в обход озер. Дорога там была сущим адом. Сплошные топи и вымоины, но зато там за последние пять лет не видели ни одной живой души, кроме беглых рабов.

Автомобиль тяжело чавкал зубастыми протекторами по раскисшей колее, уходя все дальше в глубь угрюмого соснового бора. Осенний ливень утих, сменившись мелкой, противной моросью, которая затягивала мир серой плесенью.

Отъехав от монастыря километра на два, Игнат сбросил ход, переключаясь на пониженную передачу. Машина катилась со скоростью пешехода. Перевозчик не оборачивался, а его взгляд по-прежнему был прикован к лобовому стеклу, по которому лениво ползали старые щетки дворников.

— Вылезай, — негромко, но отчетливо скомандовал он.

В ответ тишина. Только мерное, утробное ворчание уазовского мотора да поскрипывание разбитых рессор на ухабах.

Игнат нахмурился. Левая рука под свежей повязкой Марии занемела от холода, но пульсировать перестала. Он перехватил руль правой рукой, слегка добавил газу и повторил:

— Я три раза предлагать не буду. Вылезай, кому сказано.

За спиной, в темном нутре багажного отсека, среди трофейных тряпок, пустых канистр и холщового мешка со жратвой, наконец послышался сухой, осторожный шорох. Сначала из-за спинки заднего сиденья показалась макушка, а затем, чисто умытая, аккуратная мордашка Лары.

Монастырские бабы времени зря не теряли. Девку явно успели сунуть в баню и отскоблить от дорожной грязи и кабацкой копоти. Нос у нее все еще был припухшим, а лоб разбит после встречи с лобовым стеклом, но на щеках уже играл нормальный девчоночий румянец. Переодели ее тоже на совесть. На ней теперь красовался толстый, грубой вязки серый свитер, доходивший ей почти до колен, и плотные мужские штаны из грубого брезента. На ногах угадывались старые, но целые кожаные чуни. Из испуганного, полуголого кабацкого балласта она превратилась в обычного подростка, каких в полисах пруд пруди.

Лара ловко, по-кошачьи перемахнула через спинку сиденья и шмякнулась на пассажирское кресло рядом с перевозчиком. Огромный кожаный плащ она, впрочем, не бросила. Девчонка уселась поудобнее, поджав под себя ноги, и замерла, с явной настороженностью поглядывая на Игната из-под длинных ресниц. В ее глазах читался вполне резонный вопрос: высадит этот хмурый волк ее прямо сейчас в ноябрьский лес на съедение гулям или все-таки поведется на ее компанию?

Игнат не смотрел на пассажира. Он продолжал удерживать руль одной рукой, объезжая торчащий из земли гнилой пень.

— Почему? — коротко бросил он.

Девчонка поняла вопрос без лишних предисловий. Она поплотнее укуталась в свой плащ, уставившись на приборную панель, где тускло светился зеленоватый огонек.

— Молитвы эти… они не для меня, — тихо, но твердо ответила она, слегка запинаясь. — Сестры… они, конечно, правильные. И баня у них теплая, и каша пахнет вкусно. Но они… они как мертвые, понимаешь? Ходят строем, говорят цитатами из книжек старых, а глаза у всех, как у тех псов на цепи. Ждут, когда им команду дадут фас сказать. Я так не могу. Я на свободе родилась, пусть и в подвале. В кабаке у Михалыча хоть и грязь была, и шпыняли меня все кому не лень, но там жизнь была. Настоящая. Сволочная, но живая. А в монастыре твоем я через неделю либо с тоски повешусь на колокольне, либо меня сама Анна пристрелит, когда я им утреннюю службу сорву.

Игнат хмыкнул, качнув головой.

— Дура ты, девочка, — негромко произнес он. — Там крыша над головой железная. Там пайка гарантированная. Там тебя никакой Клещ за косички в подсобку не утащит. Думаешь, на большой дороге слаще? Здесь каждый первый мечтает твою тушку опробовать или в канаве оставить.

— Пусть мечтают.

Лара резко повернула к нему голову, и в ее голосе прорезалась та самая упрямая, злая нотка, которую Игнат заметил еще на мосту, когда она мотала ему бинты.

— На дороге хотя бы видно, от кого пулю ждать. А там… я не могу. Я с тобой хочу ездить, перевозчик. Ты хмурый, злой, я вижу. Но ты прагматичный. Ты зазря стрелять не станешь и человека из-за каприза не пришибешь. У тебя машина есть, автомат есть, ты дело знаешь. Я тебе мешать не буду, честное слово. Оружие могу подавать, бинты мотать умею, если надо, и стрелять научишь. Еды я ем мало, места занимаю всего ничего. Ну? Что скажешь?

Она подалась вперед, заглядывая ему в лицо с затаенной надеждой и страхом, ожидания приговора.

Игнат молчал долго. «УАЗ» успел перевалить через глубокий кювет и выбраться на относительно ровный участок проселка, прежде чем мужчина соизволил подать голос. Прямо соглашаться на такую обузу он, разумеется, не собирался. Не в его правилах было вешать себе на шею лишние хомуты, тем более девчоночьи. Но и выкидывать ее сейчас из кабины под ледяную морось… рука левая до сих пор ныла, а Лара, надо признать, со своей работой с бинтовкой и на мосту справилась куда лучше, чем половина профессиональных курьеров, которых он знал в полисе.

— Посмотрим, — уклончиво процедил он сквозь зубы, не поворачивая головы. — До полиса доедем, а там видно будет. Будешь скулить или под ногами путаться, высажу на первом же блокпосту у торговцев рабами. Поняла?

Лара послушно кивнула, и на ее умытом лице впервые за все это сумасшедшее время проступила легкая, едва заметная, но совершенно искренняя девчоночья улыбка. Она с облегчением откинулась на спинку пассажирского сиденья, поудобнее укутываясь в огромный кожаный плащ.

Игнат заметил это выражение боковым зрением. Сначала он привычно нахмурился, сдвинув густые брови к переносице, собираясь выдать какую-нибудь очередную циничную дорожную мудрость. Но потом… потом он и сам едва заметно улыбнулся одними уголками губ, моментально отвернувшись к боковому окну, чтобы девчонка ни в коем случае не увидела этой минутной слабости старого дорожного волка.

«УАЗ» ровно, уверенно басил мотором, швыряя из-под колес комья поволжской грязи, уходя все дальше в серую, бескрайнюю мглу. Час их личного ада на большой дороге закончился, впереди была долгая, грязная и смертельно опасная зима, но встречать ее вдвоем, пожалуй, было чертовски хорошей сделкой для этого нелёгкого времени.