Пока я жив. Глава 36. Павел

Середина июля 1984 года в Москве стояла душная, пыльная, как раскалённая сковорода. Асфальт плавился, и даже ночью не наступало прохлады. Поэтому, когда отец объявил, что  мы едем в Сочи, мама едва не захлопала в ладоши. Я, только что сдавший летнюю сессию в училище и получивший каникулы, тоже обрадовался — впервые за долгое время мы могли вырваться всей семьёй.

— К Славке поедем, — сказал отец, имея в виду своего бывшего сослуживца Вячеслава Петровича Рогожина, который после увольнения в запас осел в Сочи и давно звал в гости. — У него домик на окраине, до моря рукой подать. Обещал стол, баню и море.

Сборы были недолгими. В просторную чёрную «Волгу» погрузили чемоданы, сумку с провизией, термос с чаем и большую канистру с бензином — на случай долгих перегонов. Отец сел за руль сам, отказавшись от водителя: в отпуске он хотел быть не генералом, а просто мужем и отцом. Мама расположилась на переднем сиденье, я — сзади, вытянув ноги.

С нами ехал Гром. Это уже не тот лопоухий щенок, которого отец подобрал в январе, а здоровенный подросток, нагловатый, как все подростки, но всё равно всеобщий любимец. Чёрный, стройный, с блестящей шерстью и умными глазами, он всю дорогу то дремал, положив морду мне на колени, то вскакивал, прижимался носом к стеклу и тихонько поскуливал. Отец ворчал на него для порядка, но сам же первым протягивал ему кусок колбасы на остановках.

Дорога на юг была долгой, но неутомительной. Мы ехали через Тулу, Воронеж, Ростов. Мелькали за окнами леса, поля, станицы. Отец вёл машину уверенно, иногда меняясь со мной — я недавно получил права и был рад хоть так применить их.Иногда нас сменяла мама. Она вообще водила просто здорово. Когда она не была за рулём,  следила за картой, раздавала бутерброды, включала радио.

К вечеру третьего дня мы въехали в Сочи. Город встретил нас влажным субтропическим зноем, запахом кипарисов, магнолий и моря. Отец без труда нашёл нужную улицу и остановился у невысокого дома, увитого виноградом. Навстречу уже спешил хозяин — дядя Слава Рогожин, крепкий загорелый мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и широкой улыбкой.

— Толя! Нина! Пашка! — он обнял каждого, словно родных. — Наконец-то! А я уж думал, не выберетесь. Ну, заходите, сейчас всё организую.

Гром, выскочив из машины, тут же принялся носиться по двору, обнюхивая кусты, и вскоре уже лаял на соседского петуха. Слава только рассмеялся:

— Ну, этот быстро освоится.

Дни полетели незаметно. Мы с отцом по утрам бегали вдоль берега. Гром носился рядом, сопровождая нас громким радостным лаем, то забегая вперёд, то возвращаясь, то прыгая вокруг, словно без него мы не знали дороги. Я бежал босиком по кромке прибоя, чувствуя, как волны облизывают ступни, и впервые за долгое время ощущал лёгкость. После пробежки мы с Громом бросались в море. Из воды его было вообще не вытащить: он плавал, как заправский пловец, нырял за палкой, гонял чаек и выходил на берег только тогда, когда совсем выбивался из сил.

Мама сидела на берегу, улыбалась, щурясь от солнца.

— Ну прямо два дельфина и один тюлень, — говорила она, кивая на нас с Громом.

— Почему тюлень? — возмущался я.

— Потому что из воды не вылезаешь.

Отец хмыкал, соглашаясь. Гром, услышав своё прозвище, радостно гавкал и снова нёсся к воде.

Вечерами собирались на веранде, пили чай с мятой, смотрели телевизор. Как раз в эти дни шёл новый многосерийный фильм «ТАСС уполномочен заявить». Фильм захватил всех. Мама переживала за героев, вскрикивала в самых напряжённых местах, отец и Слава обменивались короткими репликами, обсуждая, насколько правдоподобно показана работа спецслужб.

— А всё-таки Славин — это образ, — замечал отец после очередной серии. — Красивый, умный, неподкупный. В жизни, конечно, всё сложнее.

— Но ведь есть же такие, — возражала мама. — Я верю, что есть.

— Есть, — соглашался Слава, разливая чай. — Только они не всегда так красиво говорят. Чаще — молчат и делают своё дело.

Я слушал, задумавшись. Мне нравился сериал, но ещё больше — эти вечерние разговоры, тихие, семейные, без суеты.

Однажды, когда мама  и дяди Славина жена тётя Юля ушли на кухню готовить ужин, мы с отцом остались на веранде. Сидели на деревянных ступенях, глядя, как солнце садится в море. Гром лежал у наших ног, довольно посапывая.

— Как у тебя с подготовкой? — спросил отец. — Ты говорил, в октябре окружные соревнования.

Я кивнул:

— Да, пап. Готовлюсь. Пока форму не теряю: бег, турник, бой с тенью. Но к сентябрю надо будет усилить спарринги. Без работы в парах техника страдает.

— А Ветровой? — поинтересовался отец. — Он вроде тоже боксёр. Может, с ним спаррингуешь?

Я покачал головой:

— Серёга с боксом завязал. Говорит, что это не его призвание. Решил сосредоточиться на учёбе, на службе. Но ты знаешь, кто удивил?

Отец поднял бровь.

— Твердохлебов. Андрей, которого я на первом курсе подтягивал. Он начал заниматься и на гарнизонных соревнованиях занял неожиданно для себя второе место. Сам в шоке был.

— Значит, не зря ты с ним возился, — отец улыбнулся. — Выходит, есть отдача.

— Есть, — согласился я. — Он теперь не то что подтягиваться — он в беге первый во взводе. И другим помогает. Так что ты был прав: главное — не бросить человека.

Отец посмотрел на меня с одобрением.

— Это и называется командирская жилка, Паха. Если умеешь поднимать людей — значит, сам растёшь. Держись этого.

Гром, словно почувствовав важность момента, поднял голову и ткнулся носом мне в ладонь. Я потрепал его по загривку.

Дни летели незаметно. Мы купались, загорали, ездили в горы, на водопады, гуляли по набережной. Гром везде следовал за мной, как привязанный. Дядя Слава даже шутил:

— Ты гляди, Пашка, у тебя теперь личный адъютант.

— Скорее хвост, — смеялся я.

— Хвост, который охраняет, — поправлял отец.

И правда, Гром никого не подпускал ко мне на пляже: стоило кому-то подойти ближе, как он вставал между нами и негромко, но внушительно рычал. Правда, тут же вилял хвостом, если видел, что человек настроен мирно.

Незадолго до отъезда, когда все сидели на веранде,дядя Слава поднял тост:

— За вас, Чупахины! За то, чтобы такие отпуска были не раз в два года, а чаще. И чтобы вы приезжали ещё. Дом у меня большой, места хватит. И Грома берите, без него уже скучно будет.

Гром, услышав своё имя, стукнул хвостом по полу.

— Спасибо, Слава, — мама улыбнулась, чокаясь. — Если бы не ты, мы бы, наверное, так и не выбрались. Это лучший отпуск за много лет.

— Да ладно, — отмахнулся Рогожин. — Вы мои гости, я рад.

Отец молча кивнул, поднимая бокал. В этот момент он был по-настоящему счастлив: рядом жена, сын, старый боевой друг. И пёс, который развалился у его ног.

Отпуск пролетел быстро, как и предупреждал дядя Слава. Настал день отъезда. Мы погрузились в машину. Гром не хотел залезать — всё оглядывался на море, словно прощаясь. Слава сунул в багажник пакет с персиками и инжиром.

— Это вам в дорогу. И приезжайте ещё. Обязательно.

— Приедем, — пообещал отец, пожимая руку.

«Волга» тронулась. Я оглянулся: дом, увитый виноградом, машущая рука дяди Славы, синее море вдали — всё это оставалось позади, но оставалось в памяти, как самое тёплое воспоминание лета 1984 года.

Гром устроился у меня в ногах, положил морду на лапы и тяжело вздохнул.

— Ничего, брат, — сказал я, погладив его. — Ещё вернёмся.

Он поднял на меня умные глаза и, кажется, поверил.

Впереди была Москва, служба, соревнования. Но сейчас, на южной трассе, под жарким солнцем, мы были просто семьёй, возвращающейся домой. И это было прекрасно.