Ульяшины вериги

Гонит пузатый ПАЗик,
Души взбивая в тесто.
Всю дорогу ругались —
Едем в святое место.
 
Из одного не написанного стихотворения.

               

      Дочь моя, Петрова Ульяна Александровна, — удивительный человек.
«И кому только такая достанется?» - думал я сидя во втором вагоне скорого поезда «Ласточка», мчавшего нас из Печор в Петербург. И вообще, чтобы вы знали, вся эта поездка в Печоры изначально должна была не так сложиться. Мы, по моему искреннему разумению, должны были благочестивыми туристами прибыть в район Псково–Печерского монастыря: гулять по территории, смотреть окрестности, любоваться пейзажами, стоять на службах, целовать иконы. И вечером, на закате солнца, смотреть вдаль, попивая кофе, и говорить о высоком, прекрасном, нравственном и духовном! Да, так я и планировал, но что было в голове у моего ребенка, я не знаю, а если б знал, хорошо бы подумал, брать её с собой или нет. В конце концов, у меня есть второй более сознательный член семьи, но он, то есть она, жаль, со мной в тот раз не поехала.   
    Впрочем, ребёнок мой как  ребёнок. Конечно, у девушек, женщин не принято спрашивать про их возраст, ведь есть такие, которые запрещают своим парням не то что спрашивать - даже думать о нём. Но всё же про свою дочь вам скажу, пока она не слышит и её острый кулачок не прошелся по моим ещё крепким рёбрам: ей 22, и это сильно усугубляет существующую проблему…   Какую, спросите вы? Так я вам скажу: вот, к  примеру другие девушки в её возрасте ведут вполне нормальный и активный образ жизни; они выходят замуж, рожают детей, водят машины, трактора, работают на тяжёлых производствах, на атомных станциях, стоят у станка, кладут шпалы и иногда в часы ленного досуга  выкладывают в запрещённых соцсетях милые фотки приготовленных ими блюд, купленных нарядов, котиков и т. д. и т. п. К моему глубокому сожалению, Ульяна от всего этого очень далека. Хотя есть у неё один большой природный талант: она просто на easy сходится с разными людьми.  Так, за те сорок минут, что мы ждали поезд на станции Печоры, она познакомилась с двумя бабушками и одним дедушкой. Да мало того - у одной из бабушек она взяла, как мне показалось, номер телефона. Я молча смотрел на это безобразие и думал: «Зачем, Уля? Зачем тебе телефон этой женщины из Норильска?! Что между вами может быть общего?!» Но те, видно сразу понравились друг другу, в друг друге уловили какую-то  родственную душу и долго ещё болтали до прибытия скорого поезда о всяких важных пустяках. В этом и есть весь мой ребёнок. Эта её открытость и доброжелательность, как я считал, считаю и буду считать, и «погубили» весь мой высокодуховный отпуск!
   В общем, обо всём по порядку. По приезду в Печоры, не успев закинуть вещи в номер, мы уже шли осматривать окрестности монастыря.  И так получилось, на мою беду, повстречались мы с двумя молодыми паломниками, которые каждый год приезжают в  эти северные широты на протяжении многих лет; звали их Арина и Сергей. Про них надо писать отдельный рассказ, который я,  конечно, писать не буду, скажу просто, что  люди они интересные, православные, а значит, для простого невоцерковленного обывателя - немного сумасшедшие и недалёкие.  Сидели они, утомленные от полуденного солнца и труда, на скамейке и, смотрели на старинные стены храма, непринуждённо о чём-то вели беседу. И пусть конец августа уже отдавал осенней ветреной погодой, намекая, что осень уже близко, дни стояли ещё тёплые, и солнце, бывало, нет – нет да и загонит какого-нибудь спешащего путника в тень раскидистого дерева отдохнуть. Рядом с ними стояли две огромные, плетённые из берёзового луба корзины. В каждую такую корзину можно смело поместить двух детей лет пяти – шести, и они спрячутся там все целиком, видны будут разве только что их макушки. Но детей в корзинах, к моему ожиданию не оказалось: в них лежали кусты флоксов, гортензий, мимоз. Осоловевшие то ли от жары, то ли от аромата духмяных трав, они о чём-то общались, пока на них с вопросами, требующими срочных ответов, не налетела Ульяна…
   В камере хранения отеля всё так же лежали наши беспризорные вещи, не занесённые в давно уже убранный номер, томились и ожидали своих владельцев, маленький чемоданчик и два небольших рюкзака.  Пока мы как заведённые стахановцы,  уже вовсю работали, на благо светлого праздника Успения Пресвятой Богородицы.
    Мне лично думается, что этот новозаветный праздник существует в монастыре не одну сотню лет и с момента образования монастыря сильно не поменялся; конечно, лошадей со временем заменили трактора, а труд косарей с размашистыми замахами да от плеча заменили различные механизмы и машины. Пусть для монахов труд стал со временем легче, но из жизни обители он никуда не делся. И к празднику, как раньше, выстилалась широкая дорожка из травы, всё так же приходили охочие люди помочь монастырю и несли полевые и домашние цветы, чтобы украсить дорожку, по которой пройдёт Богородица в свой последний путь…
   Траву в монастырь привезли два больших трактора; в их прицепах уже стояли взмокшие молодые ребята. Они широкими движениями скидывали её. Внизу другие ребята быстро подбирали траву граблями и вилами, распределяли в равномерно широкую полосу в два с половиной - три метра шириной. Что творилось со мной в тот момент, трудно объяснить с точки зрения рационального. Но,  глядя на эту дружную и слаженную работу, захотелось тоже залезть к парням в прицеп, так же озорно скидывать на головы зазевавшихся и от этого ворчливых пацанов траву или, взяв вилы,  бегать, закрывать возникающие то там, то тут травяные проплешины. Что я и делал - легко и просто, без принуждения, потому что надо, потому что праздник, потому, что для Нее. И вот дорожка, идущая от Успенской церкви к Собору Архангела Михаила уже выстелена широким травяным ковром. Куда-то подевались два шумных трактора и молодцеватые крепкие парни, откуда-то появились корзины с яблоками для всех желающих, и на дорожке, сидя кто на коленях, кто на корточках, небольшими группами появились женщины, выкладывающие нежнейшие узоры из цветов, и полилась тихая и душевная песня: «Царице моя Преблагая». И, глядя на кропотливый, тяжёлый, но в то же время благодатный и радостный труд этих женщин, глядя на  неописуемую красоту, которая получается в результате этой работы, ты понимаешь, как же все любят Пречистую Деву, Невесту Неневестную, что так точно, до мелочей, так с любовью делают они свое такое трудное, нежное и очень важное дело. Ну а то, что этот труд тяжёлый, я испытал сам на себе, пытаясь непослушными, тяжёлыми пальцами по ободу трафаретной рамки выложить из нежнейших и легковесных цветов  что-то похожее на возвышенную красоту, вставая каждый раз с затёкших  корточек на булыжную мостовую коленями и обратно. Рядом со мной корпел мой новый знакомый Сергей: он сидел возле Арины, и они о чём-то мило общались. Глядя на него, я понимал, что ему, как и мне совсем не зазорно было сидеть с Ариной и выполнять, казалось бы, этот женский труд. Думаю, мы с ним были единственными мужчинами, помогавшими в тот момент нашим женщинам. 
   На работах, которые доставались мне по моему желанию или вопреки ему, я всегда искал глазами свою Ульяну. Этот тощий, нежный, городской цыплёнок совсем не приспособлен к таким тяжёлым, масштабным мероприятиям, и, когда я её не находил, то отрывался от труда и шёл искать. Пожилая женщина Татьяна Григорьевна руководила процессом раскладки цветов возле Успенской церкви; в её ведении был участок дорожки, идущий от Успенской церкви к дому наместника, и дорожки, идущей выше к Никольской церкви. Ещё в её распоряжении был небольшой склад цветов, расположенный в пещерах под Успенской церковью, но самое главное, что меня сильно пугало, — в её распоряжении находилась моя дочь. Так, каждый раз, когда я её находил, Ульяна куда-то бежала, чего-то носила, передавала, выкладывала цветочную красоту на изумрудном травяном покрывале. Вот и сейчас она неслась на меня с широко раскрытыми глазами, задирая по-девичьи свои тощие ноги. «Уля, стой, не беги! — крикнул я, улыбаясь. — В монастыре не бегают!» «Папа, ты не понимаешь, — отвечала она переходя на шаг, — мы не успеваем, и у нас цветы заканчиваются». На самом деле, я хорошо понимал её, её озабоченность, её волнение за дело, на которое мы подвизались не по причине праздной лености, а по волнению чистой души и зову трепетного сердца. И её стремление, как и моё, как, я уверен, и других работников, были чистыми и искренними. И, несмотря на боль в мышцах, на усталость тела, все улыбались, подбадривали друг друга, и дело шло…
      Каждый раз, собираясь на утреннюю или вечернюю службу, Ульяна брала с собой небольшой рюкзак. Службы монастырские долгие, и, отстояв не один час, Ульяна, усталая, часто подходила ко мне, протягивала рюкзак и говорила: «Пап, подержи». Я брал его на плечи, и уже через другой час службы вес этого небольшого рюкзака очень даже чувствовала моя спина, отдавая болью в пояснице. Так все три дня, что мы были в Псково-Печерском монастыре, она каждый раз брала его с собой. «Уля, зачем ты берёшь эти вериги?» — спрашивал я. И каждый раз она либо отмахивалась, либо говорила что-то невнятное. Как-то при ней я заглянул в рюкзак: там лежал пол-литровый железный термос с чаем, пол-литровая полная бутылка воды «Святой источник», тяжёлый пауэрбанк для телефона, сам телефон и салфетки. Зачем она себя так мучила этим рюкзаком, я так и не понял.
P.S.
Безмерно рад и благодарен Богу за то, что мне удалось побывать в этом замечательном месте с моей дочкой. В месте, о котором я узнал из книги митрополита Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые». Познакомился с замечательными людьми, которые так радостно, дружно и бескорыстно работали над организацией светлого праздника Успения Пресвятой Богородицы в Свято-Успенском Псково-Печерском монастыре.