Гайда! Книга вторая. Глава 1

   
     ЛУНА НА УЩЕРБЕ
     1.

     Заведующий неврологическим отделением Первого Красноармейского Коммунистического военного госпиталя Евгений Константинович Кузнецов озвучил вынесенный медицинским консилиумом вердикт и добавил:
     – Вынужден вас огорчить, товарищ Голиков, но с планами о дальнейшей службе в армии вам, к сожалению, придется расстаться. Думаю, вы понимаете, что травматический невроз – штука весьма серьезная…
     Потом он еще что-то говорил, сочувственно поглядывая на пациента, но Аркадий его не слышал. Он сидел перед доктором в сером фланелевом халате, надетом на больничную рубаху и кальсоны, и сам себе казался жалким, никчемным, никому не нужным существом, которому ничего другого не остается, кроме как утопиться в какой-нибудь темной речке. Ну, или, на худой конец, до беспамятства напиться, чтобы хоть на время забыть о свалившихся на него несчастьях. Мало того, что Мурочка его бросила, так теперь вот еще и это…
     – Диагноз неутешительный, но ничего не поделаешь – вам предстоит с этим жить, молодой человек, – сквозь окутавший голову Аркадия туман просочился голос эскулапа.
     Жить-то молодому человеку в тот момент как раз и не хотелось, но Евгению Константиновичу он об этом говорить не стал. Наоборот – заставил себя напоследок проявить вежливость к доктору, который не желал ему ничего плохого, и хотя бы сделать вид, что слушает врача.
     – Нужно крепко запомнить и соблюдать определенные правила, – напутствовал тот. – Если заметите, что у вас возникает навязчивое состояние тревоги, появляется неконтролируемая раздражительность или, наоборот, беспричинная апатия, или вдруг начнете видеть беспокойные, повторяющиеся сны, немедленно обращайтесь за медицинской помощью. И еще, юноша, – зарубите себе на носу – никакого алкоголя! Будете пить – проблем со здоровьем прибавится…
     Сменив больничный халат на более привычную ему гимнастерку, бывший пациент военного госпиталя почувствовал себя чуточку лучше. Туман у него в голове начал понемногу рассеиваться. Перекинув через плечо видавшую виды дорожную сумку, в которую он побросал свои вещи, Аркадий закрыл за собой массивную дверь старинного особняка, где размещался госпиталь, и побрел по одной из тихих улочек Лефортова в сторону Яузы.
     Не прошло и десяти минут, как он уже сидел на невысоком, заросшем травой берегу реки и смотрел на черную гладь водотока. На его поверхности плавали пожухлые листья, опавшие со склонившихся над Яузой деревьев, всякий мусор, принесенный ветром с ближайших улиц, какие-то коричневатые ошметки, которые после Ильина дня обычно появляются в водоемах и про которые люди говорят, что это олень набезобразничал: мол, прямо в воду нас… нагадил.
     Вспомнив известную поговорку, Аркадий поежился: лезть в такую речку – от которой к тому же и запах шел неприятный – то еще удовольствие. В ней даже сапоги помыть не захочешь, не то что топиться. Да и вообще – прежде чем принимать какое-то серьезное решение, надо его хорошенько обдумать.
     Да, судьба нанесла ему очередной удар. Но не смертельный же! К тому же, положа руку на сердце, надо признать, что удар этот был не таким уж и неожиданным. Ведь и красноярские, и томские врачи давали понять, что с продолжением службы в армии – а значит, и с поступлением в Академию – у него могут возникнуть проблемы. В московском госпитале поставили в этом вопросе точку. Ужас как обидно, но что ж теперь – умирать из-за этого?
     Нет, смерти он, конечно, не боялся – сколько раз смотрел ей в лицо. Но ведь думать-то надо не только о себе! Что с киской будет, если муж умрет? А с Женюркой? То, что Маруся от него ушла, еще не значит, что они навсегда расстались. Вот возвратится он домой, попросит у нее прощенья, пообещает больше не притрагиваться к бутылке, жена, глядишь, и вернется. Хотя – кто его знает – как-то у них теперь все сложится...
     А ведь тысяча девятьсот двадцать третий год начинался очень даже неплохо! Позади остались волнения и страхи из-за всяких там разбирательств по поводу его якобы недопустимых действий в Хакасии. Для него тогда все кончилось благополучно. Благодаря товарищу Какоулину, конечно, назначенному командующим ЧОН Енисейской губернии. Новый командующий не только защитил своего подчиненного, но и сам здорово ужесточил меры борьбы с повстанцами и их пособниками. И расстрелы заложников узаконил. А что было делать? Только с помощью таких мер и удалось всякой контре хвост прижать…       
     С этим, правда, уже без него, Аркадия, справились. Он в то время совсем другими делами занимался: шувыкал своего топотунчика – Женюрку, который на радость родителям рос здоровеньким и крепеньким, готовился к поступлению в Военную академию РККА, проходил всяческие обследования в медицинских учреждениях. А еще начал понемногу пописывать. Свои корреспонденции отправлял в разные газеты и журналы и получал за публикации кое-какие денежки. Потом даже более серьезным делом увлекся – задумал написать рассказ или, может быть, настоящий роман о гражданской войне. А что такого? Опыта у него – хоть отбавляй!
     Был, правда, в конце зимы неожиданный сбой в их с Марусей уже наладившейся жизни. Его киска серьезно заболела. Слава богу, все обошлось. В марте Мурочке удачно сделали операцию, и она быстро встала на ноги. Сам Аркадий после этого поправлял свое здоровье в Томске – в физиобальнеотерапевтическом институте, где провалялся на казенных харчах целый месяц.
     И потом все было нормально. Да что там «нормально» – очень даже хорошо было! В Красноярске они с Марусей жили в небольшой, но уютной квартирке и мечтали о Москве, где собирались обосноваться в случае поступления Аркадия в Академию. Затем, чтобы быть поближе к столице, решили перебраться в Арзамас. Мало ли какие вопросы до экзаменов придется срочно решать и с Академией, и с военным начальством РККА, и с московскими докторами. Из Сибири до них добираться целое дело, а из Арзамаса – рукой подать. К лету туда и переехали.
     Тут-то все и началось! Старые друзья встречали Аркадия с такой радостью, что, откажись он пропустить с ними стаканчик-другой, обиды бы товарищу не простили. Да он и не собирался отказываться. Частенько после этих встреч в нем трудно было признать бравого красного командира. Маруся такое поведение мужа, естественно, не одобряла. Сначала просто сердилась на своего роднульчика, просила одуматься, поберечь свое собственное и ее здоровье, потом, заливаясь слезами, закатывала скандалы, даже разводом грозилась. Без толку…
     Аркадий, конечно же, понимал, что добром дело не кончится, но ничего не мог с собой поделать. Даже когда Мурочка исполнила обещанную угрозу: ушла от него и вместе с Женюркой поселилась у одной из их общих знакомых. Спохватился лишь тогда, когда в Москву надо было ехать – на это вот самое медицинское освидетельствование, решающее его дальнейшую судьбу…
     По темной глади реки проплыла утка со стайкой подросшего за лето молодняка. Утята быстро-быстро перебирали лапками, стараясь не отставать от матери. Аркадий проводил взглядом дружное семейство и подумал: «Хоть у кого-то в этой жизни все ладится…»
     Посмотрев на часы, он вскинул вверх брови. Надо же! Кажется, минут десять-пятнадцать на травке посидел, ан нет – больше часа прошло. И хотя торопиться было некуда – его поезд в Арзамас отправлялся поздним вечером, – Аркадий подтянул за лямку дорожную сумку и поднялся на ноги.

     Стрелки часов давно перевалили за полночь, но сон не шел. За окном ритмично покачивающегося вагона маячила луна. Огромный бледно-желтый диск был похож на круглый, обкромсанный с одного края блин. Ночное светило выходило из фазы полнолуния и готовилось спрятаться в земной тени. Аркадий вспомнил, что еще два дня назад «блин» выглядел целым. Через день-другой он превратится в серп, который будет постепенно сужаться. Про такую луну в народе говорят, что она – на ущербе.
     Бывшего краскома вдруг потянуло на лирику. «А ведь жизнь тоже так протекает – циклами. Как и эта луна: то полная, то на ущербе, – подумал он. – Разница лишь в том, что луне-то все равно, в каком виде она вокруг земли вертится, а вот когда человек в ущербную фазу попадает – туго ему приходится…»
     От лирических мыслей на душе легче не стало. Наоборот – в груди все как-то сжалось и в висках застучало. Данное обстоятельство Аркадия не удивило: а чему удивляться, если его жизнь как раз в такую ущербную фазу и вступила…

     Небо было уже совсем светлым, когда он, путаными переулками добравшись от вокзала до своей когда-то родной Новоплотинной, зашагал по ней в сторону центра. Лунный диск с откромсанным краешком, хотя и изрядно поблекший, все еще маячил у него за спиной. Миновав скромный деревянный домик, откуда он, вчерашний школяр, отправился на гражданскую войну защищать советскую власть, Аркадий вышел на другую любимую улицу своего детства, раньше носившую имя некогда именитого арзамасского купца, который в прежние времена, говорят, много чего хорошего для города сделал, – Сальникова, а потом переименованную в честь куда более видного деятеля, который, скорее всего, про Арзамас даже слыхом не слыхивал, зато как личность, наделавшая много шума в истории, был известен миллионам людей на планете, – Карла Маркса.
     Почти сразу среди разбуженной утренним ветерком листвы его взгляд выхватил знакомый фасад, украшенный античной колоннадой. Пройдя немного вперед, Аркадий остановился перед находящимся на противоположной стороне улицы зданием.
     Это был двухэтажный каменный особняк с мезонином – довольно приметный, пожалуй, один из самых красивых в Арзамасе. Большие прямоугольные окна обрамляла строгая лепнина. Центральная часть строения немного выступала вперед за основную линию фасада и дополнялась надстройкой с тремя окнами меньшего, чем в самом здании, размера. Со второго этажа этого выступа – ризалита – вверх поднимались четыре белые колонны, которые поддерживали венчающий мезонин декорированный карниз.
     Аркадий смотрел на особняк с каким-то странным волнением. Ему вдруг вспомнилось, что когда-то в этом доме с колоннами жила Лена Дорошевская – Леля, девочка, ради которой он, ученик реального училища Аркаша Голиков, был готов совершить какой угодно героический поступок. Было время, когда отец Лели, коллежский советник, уважаемый в городе врач Дмитрий Наркисович Дорошевский, имел возможность поселить свою семью в такие хоромы. Часть строения он приспособил под медицинский кабинет, куда ежедневно тянулись люди. За зданием даже имя собственное закрепилось: «Дом Дорошевского». 
     Прошло время, и все изменилось.      
     По какой-то причине незадолго до февральской революции доктор продал свои владения одному богатому арзамасскому мещанину. В результате и тот, и другой от этой сделки оказались внакладе. Деньги, вырученные Дорошевскими, вскоре обесценились, а нового владельца особняка потеснили большевики. Дом был разделен на коммунальные квартиры, одну из которых советская власть предоставила отцу Аркадия, вернувшемуся в Арзамас после гражданской войны. Петр Исидорович с радостью встретил семью сына.
     «Как же все-таки переменчива судьба, – сдвинувшись, наконец, с места и переходя на другую сторону улицы, горько усмехнулся Аркадий. – И как она, плутовка, непредсказуема. Вот ни за что не угадаешь, какой сюрприз преподнесет тебе завтра: погладит по головке или треснет по ней чем-нибудь тяжелым…»
     Он толкнул плечом знакомую деревянную калитку и, войдя во двор, направился к лестнице, пристроенной к зданию для того, чтобы жильцы верхних этажей прямо со двора могли подниматься в свои квартиры. Проскочив пару-тройку ступенек, снова замешкался. На душе опять сделалось неспокойно – на этот раз его не на шутку озадачивал предстоящий разговор с родственниками.
     Несмотря на раннее утро, отец был уже на ногах. И, судя по всему, давно. Аркадий заметил, что Петр Исидорович одет в костюм, в котором обычно ходит на работу. Его небольшая, с проседью, бородка была аккуратно подстрижена и подбрита. На столе возле самовара стояли чистая пустая чашка и прикрытая салфеткой тарелка, видимо, с остатками какой-то еды.
     – Адя! Ты приехал! Наконец-то! – обрадовался Петр Исидорович и, обняв сына, тут же засыпал его вопросами:
     – Ну, рассказывай – как съездил? Что врачи говорят? Как с Академией?
     – Пап, ты ведь на работу торопишься. Я же вижу – собрался уже, – освободившись из объятий отца, сказал Аркадий. – Так ступай. Вечером все расскажу, когда вернешься. А я пока посплю. Совсем в поезде не спал.
     – Не спал? – с беспокойством посмотрел на сына Петр Исидорович. – У тебя проблемы? Плохо со здоровьем? Или…
     – Пап, – перебил его Аркадий, – я в самом деле с ног валюсь. Прошу тебя – давай вечером поговорим. А пока иди в свою контору.
     – Хорошо, я сейчас уйду, – согласился отец. – На работе и правда дел невпроворот, поэтому и собрался так рано. Но ты хотя бы коротко, в двух словах, скажи: у тебя все в порядке?
     – Ладно. В двух словах, без подробностей: получил отпуск на полгода с сохранением содержания. Все остальное – потом. Договорились?
     – Договорились.
     Петр Исидорович по-отечески похлопал сына по плечу и, кивком головы показав ему на самовар, сказал:
     – Я пошел. А ты попей чайку и ложись.    
     Аркадий согласно кивнул в ответ, но чай пить не стал, а подошел к окну, подождал, когда отец появится во дворе дома, и, проводив его взглядом, подумал: «А ведь папочку жизнь тоже крепко побила. Две войны прошел, здоровье потерял, да и семью, по сути, тоже. Бедный! Как же он переживал, когда мама вместе с Олей и Катей ушла к этому Субботину!»
     Промелькнувший в его голове вопрос: почему судьба так несправедлива к ним обоим – остался без ответа. Едва добравшись до дивана, Аркадий провалился в глубокий сон.
     Во сне он увидел, как от Соборной площади по Сальниковой в сторону особняка, когда-то принадлежавшего ее семье, идет Леля. Она одета в нарядное белое платье с кружевным воротничком, которое очень нравится Аркадию – оно прекрасно гармонирует с темно-русыми волосами девушки и ее огромными, глубокими, как Тешинские омуты, глазами.    
     Сам Аркадий стоит возле калитки. На нем – новенькая военная форма, через правое плечо перекинута узкая парадная портупея, к ремню крепится кожаная кобура, в которой хоронится от посторонних глаз его любимый маузер.
     Неожиданно он чувствует, как по его телу начинает разливаться волна какого-то смутного беспокойства, которое возрастает с каждым шагом, приближающим девушку к нему.      
     «Так она же домой к себе идет! – осеняет вдруг Аркадия. – А ведь здесь уже вся жилплощадь распределена! И папина квартира теперь тоже в этом доме, и сестра моя – Таля – тут живет, и мы с Мурочкой, и Женюрка с нами…»
     Нахмурившись, он сдвинул брови: в доме ни одной свободной комнаты – где же будет жить Леля?  У них? Нет, такой вариант Мурочке точно не понравится! Жена скривила губки даже тогда, когда Талочка всего лишь рассказала ей о девушке, которой Аркадий был увлечен в прошлом. Впрочем, если честно, – может, даже и не совсем в прошлом…
     «Что я ей скажу, когда она подойдет ко мне?» – мучительно соображает Аркадий, чувствуя, как предательские удары в груди становятся все более гулкими. Но говорить ничего не приходится. Леля, будто не видя его, проходит мимо и идет дальше все по той же Сальниковой.
     «Леля, Леля!» – силится окликнуть девушку Аркадий, но сухие губы не слушаются, а следующие попытки произнести ее имя заканчиваются тем, что его сознание путается в вязкой паутине, граничащей между сном и реальностью: где-то вдали, в конце улицы, постепенно растворяется в густой зелени так хорошо знакомое белое платье, а слух улавливает четкий, абсолютно реальный стук каблучков по деревянным ступенькам лестницы…
     Проснувшись, но еще не открывая глаз, Аркадий услышал, как закряхтел, готовясь зайтись в оглушительном реве, Женечка. Потом раздался голос Маруси: «Тихо, тихо, миленький… Видишь – папа спит, не будем его будить. Как проснется, он с тобой поиграет…»
     Затем до слуха Аркадия донеслись другие звуки: скрипнул, чиркнув по паркету, старый, оставшийся от прежних владельцев стул с высокой резной спинкой, тихонько звякнула на столе посуда.
     Снова закряхтел Женечка – на этот раз громче.      
     «Ну, ну, ну… Не надо плакать, мой хороший, – продолжала уговаривать сына Маруся. – Ты ведь у нас уже большой – второй годик пошел…»
     – Как он? – открыв, наконец, глаза, спросил жену Аркадий.
     Перед его отъездом в Москву малышу нездоровилось.
      – Да… Ничего хорошего… – вздохнула Маруся. – Диагностировали воспаление легких. Простудился, видно, наш Топотунчик.
     Топотунчик, услышав голос Аркадия, перестал кряхтеть и попытался было поприветствовать отца радостным воркованием, но улыбка, мимолетно скользнувшая по его личику, тут же сменилась недовольной гримасой.
     Аркадий вскочил с дивана и протянул к малышу руки. Маруся отдала мужу ребенка и сказала:
     – Тяжелый какой стал… Измучилась я с ним. Как заболел, капризничает днями и ночами.
     Будто подтверждая слова матери, Женечка запрокинул назад головку и закричал.
     – А-а-а-а… – присоединился к нему Аркадий. – Я тоже так умею: «А-а-а-а…»
     Он лукаво подмигнул сыну:
     – Давай вместе орать: «А-а-а-а…»
     Неожиданное поведение отца на какое-то время переключило на него внимание малыша. Женечка перестал плакать и, не закрывая рта, смотрел на Аркадия. Маруся, воспользовавшись моментом, сунула ему соску. Мальчик тут же зачмокал губками.
     – Ну вот, как говорится, инцидент исчерпан! – невесело пошутил Аркадий и повернулся к жене:
     – Это точно? Воспаление легких? А это очень опасно?
     – А ты как думаешь?! Конечно, опасно! – раздраженно цыкнула на мужа Маруся.
     Аркадий, не зная, чем объяснить перепад ее настроения – то ли усталостью, то ли тем, что за время его отсутствия Мурочка так и не перестала на него сердиться, – промолчал и, с нежностью прижав к себе сына, коснулся губами его лба. Заметив это, Маруся смягчилась:
     – Слава богу, сейчас ему уже лучше. Температура начала спадать, и спал сегодня ночью неплохо.
     Она перевела взгляд на мальчика:
     – Ой, да он опять, кажется, засыпает!
     Пока жена укладывала Женечку, Аркадий принес сумку, с которой ездил в госпиталь, и вытряхнул на стол ее содержимое: кусок мыла, пачки табака, чая, какие-то свертки.
     – Это что у тебя? – спросила Маруся.
     Аркадий достал из внутреннего кармана гимнастерки сложенный вчетверо лист бумаги и, развернув его, отчитался перед женой:
     – Данный аттестат за номером 10079, выданный бывшему командиру 58-го отдельного полка по борьбе с бандитизмом Голикову Аркадию, подтверждает, что этот самый бывший комполка при выписке из военного госпиталя полностью удовлетворен провиантским, приварочным, чайным, табачным и мыльным довольствием.
     Маруся внимательно посмотрела на мужа.
     – Ну, с довольствием понятно. Ты о главном скажи: как ты съездил, какой результат обследования? Ты говорил, от него твоя дальнейшая жизнь зависит. Да и наша с Женюркой тоже…
     Аркадий скороговоркой повторил фразу, которой утром закончил разговор с отцом:
     – Отпуск дали. На полгода. С сохранением содержания.
     Он не соврал – ни Петру Исидоровичу, ни жене. Генштаб действительно продлил ему отпуск по состоянию здоровья на шесть месяцев. Но это была хоть и приятная, но не самая важная и уж вовсе не та новость, которую ждала от него Маруся. Она по-прежнему не отрывала взгляда от лица Аркадия.
     – К экзаменам в Академию меня не допустили, – собравшись с силами, выдохнул тот. – В общем, с армией придется распрощаться. Навсегда.
     – Господи! Я так и знала! – всплеснула руками Маруся. – Сколько раз тебе говорила – хватит пить.
     – Да причем тут это?! – вспыхнул Аркадий. – Я еще в Хакасии почувствовал, что со здоровьем что-то не так. Знаешь ведь – у меня ранения, контузия… И вот результат – травматический невроз.
     – Так лечиться надо было, а не к бутылке тянуться! Хотя бы перед госпиталем не пил – может, и обошлось бы!
     – Да ничего бы не обошлось! – перешел на крик Аркадий, но, перехватив тревожный взгляд жены, брошенный на спящего сына, сбавил тон и продолжил:
     – Говорю же – болезнь вызвана контузией, а не алкоголем. И с ней мне теперь жить, хочу я этого или нет!
     Маруся снова пристально посмотрела на Аркадия и после небольшой паузы каким-то бесцветным, как будто не ее собственным, голосом произнесла:
     – Ну вот и все… У меня давно уже сердце чувствовало, что именно так все и кончится…
     – Ну почему «все кончится»?! – Аркадий старался держать себя в руках. – Жизнь, что ли, закончилась?
     Он подошел к жене и обхватил ладонями ее лицо – такое милое, родное, но такое расстроенное, отрешенное, что нетрудно было догадаться – у человека с таким лицом нет никакой надежды на что-то хорошее.
     – Ничего не кончилось и не кончится, – глядя Марусе в глаза, твердо сказал Аркадий. – На армии свет клином не сошелся. Есть и другие занятия… Я сделаю все, чтобы вы с Женюркой ни в чем не нуждались. Ты моя жена и должна мне верить!
     – Хотелось бы… – грустно усмехнулась Маруся. – Только как ты себе это представляешь? Как мы будем жить? На какие деньги и где? Я не работаю, у тебя никакой профессии, кроме военной, нет, квартира в Москве теперь наверняка отпадает…
     Аркадий убрал свои ладони с Марусиного лица, выдвинул из-под стола второй стул, поставил его напротив жены и сел так, чтобы снова видеть ее глаза.
     – Мурочка, родная, – начал он, проговаривая каждое слово как можно спокойнее и увереннее, – я признаю, что в последнее время вел себя неправильно. Знаю, что ты из-за этого достаточно натерпелась. Но обещаю – теперь все изменится.
     В глазах Маруси читалось явное сомнение. Аркадий постарался придать своему голосу еще больше убедительности:
     – Да, карьеру военного мне не сделать. Это понятно. Но я решил – буду писателем. Ты же знаешь, что еще в Красноярске я начал работать над книгой, и, по-моему, у меня неплохо получается. В госпитале я прочел кое-что из написанного соседям по палате – всем понравилось. Это меня здорово вдохновило! Я уверен, что мою книгу обязательно напечатают. А за это ведь деньги платят, и немаленькие!
     – Господи, Адик! О чем ты говоришь?! Какая книга?! Какие деньги?! – обрушилась на мужа Маруся. – Да, я знаю – писатели хорошо зарабатывают. Но ты ведь не Максим Горький! Первую книгу только начал, и еще неизвестно – напишешь ли, а уже рассчитываешь на деньги, которые за нее якобы заплатят! 
     – Ничего не «якобы»! – запротестовал Аркадий. – Заплатят! Точно заплатят. А в том, что я ее напишу – можешь не сомневаться. Дело это, конечно, непростое, но оно мне очень даже нравится, и книгу свою я допишу. Вот увидишь!
     – Хорошо – может, и допишешь, – не стала спорить Маруся. – Но, пока ты пишешь, на что мы будем жить? Ты об этом подумал?
     – Я же тебе сказал: мне дали оплачиваемый отпуск на полгода по состоянию здоровья. Так что на первое время денег хватит, а я за это время постараюсь закончить работу.
     – Ладно, допустим, с голоду мы не умрем. Но где мы будем жить?
     – Ну, пока здесь поживем, в Арзамасе. Папа будет только рад. Места всем хватит, тем более что Таля в Нижний укатила. Надеюсь, она поступит в этот свой медицинский. А если нет… В любом случае Талочка вряд ли станет жить в этой квартире – они ведь с Колькой Кондратьевым пожениться собираются, а у него свой дом имеется.
     – Так ты ничего не знаешь? – недоумевающе посмотрела на мужа Маруся. – Петр Исидорович ничего тебе не рассказывал?
     Недоумение появилось и на лице Аркадия.    
     – Нет. А что он должен был мне рассказать?
     – Вообще-то, я думала, у вас с отцом нет друг от друга секретов… – заколебалась Маруся.
     – И правильно думала. Секретов между нами нет. Но меня ведь долго не было в Арзамасе, а сегодня мы поговорить еще не успели. Так что же произошло, пока я в госпитале валялся?
     – А произошло то, что у Петра Исидоровича появилась новая пассия, которую он, естественно, приведет в эту квартиру, – все-таки решилась Маруся. – А там, глядишь, у тебя новые братишки или сестрички появятся. Так что места здесь может не хватить не только нам, но и Талочке, которая, кстати, перед отъездом в Нижний с Колькой твоим вдрызг разругалась.
     Аркадий молча переваривал услышанное. Он очень любил отца, искренне желал ему счастья и был бы рад, если бы тот устроил свою личную жизнь. В общем-то, такие попытки у Петра Исидоровича случались, но до создания семьи дело так и не дошло. В конце концов, махнув рукой на эти, по его словам, безнадежные планы, он решил, что старость свою будет встречать в одиночестве. Если доживет до нее, конечно…  Так и сказал Аркадию незадолго до его отъезда в Москву.
     – Чего молчишь? – обратилась к мужу Маруся. – Думаешь, твой отец в монахи записался?
     – Ничего такого я не думаю, – сказал Аркадий. – Наоборот – я обеими руками за то, чтобы женщина, которую он встретил, сделала его счастливым. Он этого заслуживает. Кстати, кто она? Ты ее знаешь?
     – Да так… – неопределенно пожала плечами Маруся. – Она в какой-то деревне жила, а недавно сюда переехала и устроилась конторщицей в потребительское общество, где Петр Исидорович председательствует. В общем, на работе и познакомились.
     – Но ведь это же хорошо! Может, отец обретет, наконец, свое счастье! Мы с Талочкой будем только рады за него! – оживился Аркадий.
     – Ну, ты, может быть, и одобришь его выбор, а вот за Талочку не говори! – неожиданно одернула его Маруся. – Она решительно против того, чтобы ваш отец женился на этой особе, и с Петром Исидоровичем из-за этого поссорилась.       
     – А ты? Ты-то как ко всему этому относишься? – спросил Аркадий.
     – А что я? – снова пожала плечами Маруся. – Я, конечно, на стороне Талочки.
     – Ну почему? – с удивлением посмотрел на жену Аркадий.
     – Во-первых, потому что она моя лучшая подруга, и я во всем готова ее поддерживать. Но, вообще-то, я с ней согласна – у этой конторщицы, видно, далеко идущие планы. Между прочим, она всего лет на пять старше нас с Талочкой, ей замуж хочется. Твой папа для нее вполне подходящая кандидатура на роль жениха: он еще не совсем старый, довольно интересный мужчина; должность неплохую занимает, квартиру в центре города имеет – есть где жить. Разве не так?
     Аркадий не знал, что ответить. Может, Мурочка и Таля в чем-то правы, но как можно судить о человеке, совершенно его не зная? Нет, пока он сам не поговорит с отцом, никаких выводов делать не будет.
     Проснулся Женечка. Маруся засуетилась, собираясь покинуть квартиру.
     – Мурчонок, может, вы останетесь? – с надеждой спросил Аркадий. – Я так по вам соскучился – по тебе и по Женюрке.
     – Нет, – отрезала Маруся. – Нам пора.
     – Ну я же дал тебе слово, что…
     – Сказала же – нам пора уходить!
     – Я провожу, – коротко бросил Аркадий и, взяв малыша, направился к выходу…
     Провожать их до места, где они с Женюркой обосновались, Маруся запретила. Стоя возле распахнутой настежь калитки, Аркадий смотрел вслед жене и сыну, которого она несла на руках. На душе было куда муторнее, чем сутки назад в Лефортове, когда Евгений Константинович Кузнецов огласил вынесенный медицинскими светилами приговор. Весь вчерашний день и прошедшую ночь, которую он провел в поезде, бывший краском ломал голову над тем, как ему справиться с навалившимися на него проблемами. Надо было не только самому пережить в какой-то мере предсказуемый, однако все же неожиданный крах военной карьеры, но и объявить об этом родным и друзьям так, чтобы и себя не уронить в их глазах, и их самих не слишком расстроить. С Марусей разговора не получилось. Мало того – жена, похоже, не собирается с ним мириться. Неизвестно, как сложится разговор с отцом. К тому же, если у него действительно появилась женщина, придется решать еще и вопрос с жильем…
     Аркадий закрыл калитку и медленно – ноги были словно ватные – поднялся в квартиру. Там в прикрученном к входной двери небольшом мутноватом – не от пыли, а от времени – зеркале он встретился взглядом со своим отражением. Сквозь туманную дымку проглядывала физиономия, не имеющая ничего общего с тем щеголеватым военным, облаченным в парадную форму, каким он накануне видел себя во сне. Не расчесанные, покрытые паровозной копотью волосы выглядели как солома на огородном пугале. На лице – бледном, помятом, с черными кругами под глазами – застыла то ли какая-то вымученная улыбка, то ли страдальческая гримаса.
     Из-за небольшого размера зеркальной поверхности Аркадий не мог созерцать собственное отражение целиком, но догадывался, что, будь зеркало покрупнее, во весь рост он понравился бы себе еще меньше. Его гимнастерка не была подпоясана ремнем и висела на нем как балахон на том же чучеле. И в таком виде он предстал перед Мурочкой!
     – Ну нет! Так дело не пойдет, – бросив неодобрительный взгляд на своего двойника, сказал Аркадий. – Не будем пугать людей!
     Через несколько минут, снова разглядывая себя в зеркале, он удовлетворенно кивнул. Вид, конечно, далеко не парадный, но вполне сносный. И делать-то особо ничего не пришлось: умылся, причесался, расправил складки гимнастерки, затянул их, как положено, поясным ремнем, и пожалуйста – настоящий красный командир. Все бы проблемы так решались!

     – Ну что, Адя, не вышло с Академией? – без всяких обиняков обратился к сыну вернувшийся с работы Петр Исидорович.
     – Не вышло, – не стал изворачиваться Аркадий.
     Он даже спросить не успел, откуда отец узнал о результатах его поездки в Москву. Петр Исидорович сам ответил на вопрос:
     – Я еще утром это понял – у тебя на лице все было написано. И потом – если бы тебя допустили до экзаменов, ты бы уже на лестнице об этом орал. Весь дом бы разбудил. Ведь так?
     – Это точно, – согласился Аркадий. – Я как-то не сообразил…
     Пока он, чуть сморщив лоб, обдумывал, в каком русле продолжить разговор с отцом: сперва поделиться подробностями о проведенном в госпитале обследовании или сразу начать с планов на дальнейшую, уже без армии, жизнь, – Петр Исидорович прошел в глубь комнаты, скинул с плеч изрядно потертый, но безупречно вычищенный и аккуратно отглаженный пиджак и, повесив его на спинку стула, повернулся к сыну:    
     – Конец августа, а погода на дворе прямо летняя. Может, на Тешу сходим, искупаемся. Вода, говорят, еще теплая.
     – А что?! Можно и искупаться! – обрадовался Аркадий. – Я давно на Теше не был!
     Он взял со стола кусок хозяйственного мыла из выделенного при выписке из госпиталя довольствия, засунул его в карман брюк и отчеканил:
     – Я готов!
     Петр Исидорович понимающе улыбнулся, подошел к старомодному деревянному комоду, выдвинул один из ящиков, достал оттуда чистое полотенце, скрутил в трубочку, пристроил его у себя под мышкой и сказал:
     – Я тоже.
     Приближение осени все-таки чувствовалось. Деревья стояли еще зеленые, но на березах листва кое-где уже поигрывала оттенками желтого. Солнце висело совсем низко над горизонтом, и его блики сверкали на поверхности Теши как рассыпанные на черном бархате золотые монеты.
     – Все же речки в Москве с нашей Тешей не сравнить, – вытирая голову полотенцем, пустился в рассуждения вылезший из воды Аркадий. – Не считая Москва-реки, конечно. Но ее-то чего считать – совсем другой масштаб. А вот небольшие реки – всякие там Яузы – точно ни в какое сравнение с Тешей не идут. Вода в них грязная и вонючая, особенно в черте города, потому что туда всякое дерьмо спускают. В Москва-реку тоже спускают, но в ней воды много, поэтому там все быстрей растворяется.
     – Ну вот, а ты хотел на эти грязные речки нашу Тешу променять, – засмеялся Петр Исидорович. – Где бы еще ты так отмылся!
     Он протянул сыну небольшую пластмассовую расческу с тонкими зубчиками:
     – На вот, причешись.
     Аркадий несколько раз провел расческой по шелковистым после мытья в мягкой речной воде волосам и, повернувшись к отцу, спросил:
     – Ну как?
     – Как огурчик! – отдал должное его стараниям Петр Исидорович.
     Он не отрывал глаз от сына, пока тот по-военному ловко натягивал на себя гимнастерку и брюки, быстро просовывал в узкие петли на воротнике и рукавах форменные пуговицы, стягивал талию кожаным армейским ремнем. На все про все ему понадобилось чуть больше минуты. За это самое время в голове у Петра Исидоровича пронеслось столько разных мыслей, что, если бы он захотел каждую из этих мыслей обдумать основательно, ему бы, может, и целого дня не хватило. Да что там дня… Одному богу известно, сколько бы времени на это ушло…
     Сначала в сознании промелькнуло: «Господи! Неужели это мой Адёночек, мой первенец, мой мальчуган, который, кажется, еще вчера прятался от меня в зеленой траве на льговских лугах?!» Потом в памяти всплыли строчки про беззаботных мотыльков, которые его мальчуган сочинил, когда ему было всего одиннадцать. Петр Исидорович запомнил их на всю жизнь:
     Мы кружимся, мы порхаем
     И купаемся в лучах,
     Мы танцуем, мы играем –
     Вот один из нас зачах...
     Ну, так что же, не боимся!
     Кончен наш весёлый век.
     С жизнью с песнями простимся –
     Пусть живёт так человек!..
     «Каким-то будет твой век, человечек ты мой дорогой, – подумал Петр Исидорович. – Не похоже, чтобы он выдался таким же беспечным, как у этих твоих мотыльков…»
     Потом разное в голове закрутилось. Про то, что его первенец не только вырос, но и многое постиг, многого добился: совсем юнцом записался в Красную армию, прошел долгий, тяжелый боевой путь, перенес болезни, ранения, контузию, дослужился до командира полка. Да еще и семьей успел обзавестись! Этаким сыном надо бы гордиться! Надо бы… Да жизнь порой подкидывает такие испытания, что и куда более опытный человек растеряется. Военная карьера оборвалась, сам серьезно болен, семья разваливается… Как со всем этим справиться, когда тебе неполные двадцать!
     «Бедный, бедный мой мальчик, – расчувствовался Петр Исидорович, – сколько же всего на тебя навалилось… А ведь хорохорится вовсю! Даже не поймешь, что у него на душе…»
     Солнце уже коснулось горизонта, но сумерки еще не наступили.
     – Пап, давай посидим на травке, – предложил Аркадий.    
     – Ну так что – чем думаешь заниматься, когда твой отпуск закончится? – осторожно поинтересовался у сына Петр Исидорович, когда оба устроились на берегу мирно подремливающей Теши.
     – А чего ждать, когда он закончится? Я уже занимаюсь, – сразу же отозвался Аркадий. – Ты же знаешь – пишу книгу о гражданской войне. Я давно ее обмозговываю, еще в Красноярске начал. 
     – Полагаешь, это занятие даст тебе возможность содержать семью?
     – И ты туда же! – взбеленился было Аркадий, но, пожалев отца, умерил свой пыл и уже спокойным, без лишних эмоций, голосом посвятил его в дальнейшие планы:
     – Пап, я чувствую, что мое это дело. Вот напишу побольше текста и поеду в Москву или, может быть, в Петроград, чтобы встретиться там с кем-нибудь из настоящих литераторов. Дам почитать написанное, попрошу указать на недостатки. Если что не так – исправлю, перепишу. Заодно узнаю, как можно опубликовать законченное произведение. В Сибири я отсылал свои заметки в некоторые газеты и журналы, и их печатали. Даже гонорар мне платили. Но книга – это, конечно, другое дело. Поэтому мне обязательно надо встретиться с кем-то из известных писателей. Уверен – они мне наверняка помогут.
     Он замолчал.
     – Как я понял, Мурочка эти твои планы не одобряет? – спросил Петр Исидорович. – Она ведь была у нас сегодня? Вы разговаривали? Помирились?
     – Мурочка была. Мы поговорили. Не помирились. Наверное, как раз потому, что ей, как и тебе, мои планы не понравились. Но менять их я не собираюсь, – твердо ответил на вопросы отца Аркадий.
     Петр Исидорович почувствовал, что переубеждать его бесполезно. Решив, что не имеет смысла вмешиваться в дела сына – все равно по-своему сделает, – он поднялся на ноги, стряхнул прилипший к брюкам мусор и сказал:
     – Ладно, пошли. Темнеет уже.
     – Подожди, пап, – тоже поднявшись с земли, остановил его Аркадий.
     Он встал напротив отца и, глядя ему прямо в глаза, сказал:
     – Пап, ты, конечно, понимаешь, что на квартиру в Москве мне теперь рассчитывать не приходится. Но на твою жизнь это не повлияет никак. Я сам буду решать свои проблемы.
     – Господи, Адя, о чем ты говоришь! – с удивлением прервал его Петр Исидорович. – Ты мой сын! Моя квартира – твоя тоже! Живи в ней сколько хочешь – хоть один, хоть с семьей. Я буду очень рад, если вы с Мурочкой помиритесь. А уж как я Женюрку обожаю – и слов таких не найти! Почему ты вообще об этом заговорил?
     – Но… – заколебался было Аркадий.
     Потом все-таки решил объясниться с отцом на чистоту:
     – Маруся сказала, что у тебя появилась женщина и ты собираешься на ней жениться. Правда, Мурочка почему-то считает, что Таля настроена категорически против этой женщины, которая якобы преследует какие-то свои интересы. Что ты на это скажешь?
     Грустная улыбка проскользнула по лицу Петра Исидоровича.
     – Ну, что тут можно сказать… Я действительно встретил женщину. Такую, какую искал всю жизнь: простую, честную, чистую. Но сейчас обстоятельства складываются так, что она, скорее всего, никогда не будет моей женой. Как раз потому, что моя любимая дочка Талочка против этого брака. Да и Мурочка ее поддерживает. Обе они от меня отвернулись. Таля не пишет. Как уехала в Нижний – ни одного письма оттуда. Маруся со мной почти не разговаривает. Лидия Павловна – так зовут эту женщину – узнала об этом и сама мне сказала, что ни за что на свете не допустит, чтобы я поссорился из-за нее со своими родными. Так что доживать свой век мне, видно, придется в одиночестве…
     У Аркадия сжалось сердце. Он обнял отца за плечи и сказал:
     – Пап, ну что ты такое говоришь! О каком одиночестве? Талочка любит тебя больше всех на свете. Если эта твоя Лидия Павловна такая хорошая женщина, Таля скоро это поймет и примет ее в нашу семью. Про Мурочку и говорить нечего – понятное дело, она под влиянием Талочки находится. А уж что касается меня – то я всегда был и навсегда останусь твоим другом. И я желаю тебе только счастья!
     – Спасибо, Адя, – вконец растрогался Петр Исидорович. – И тебе я желаю счастья. А главное – запомни: я твой отец, и чтобы с тобой ни случилось, всегда приду на помощь. И снова повторяю – дом у нас с тобой один, живи в нем столько, сколько потребуется.
     …Когда отец и сын добрались до центра города, он уже освещался унылым светом уличных фонарей.

     2.

     Первая половина зимы выдалась на редкость морозной, но малоснежной. Лишь в конце января природа расщедрилась – снег валил днями и ночами не переставая.
     – Интересно, там тоже столько снега выпало? Как ты думаешь? – повернулся к отцу Аркадий.
     Он стоял у окна и сквозь проталины на замерзшем стекле наблюдал за тем, как мохнатые снежные хлопья сваливаются с покачивающихся на ветру деревьев.
     Петр Исидорович, не ответив, задал свой вопрос:    
     – Адя, ну почему обязательно в Петроград, а не в Москву? Не понимаю – зачем так далеко ехать, когда столица под боком!
     – Пап, во-первых, не в Петроград, а в Ленинград. Привыкай к новому названию… Теперь – во-вторых. Помнишь, я тебе рассказывал про нашего однофамильца – Голикова, с которым я в госпитале познакомился и с которым, как выяснилось, мы практически в одно время в Красноярске находились? Он тогда в Красноярском Совете работал. Ну, помнишь? – спросил Аркадий и после того, как отец утвердительно кивнул, продолжил:
     – Так вот! Голиков этот – он, кстати, еще и твоим тезкой оказался: его так же, как и тебя, Петром зовут – сейчас живет в Москве и работает журналистом в одной из газет. В госпитале он не лежал, а приходил навещать своего друга. Однажды он пришел как раз тогда, когда я читал товарищам кое-что из своей книги. Ему понравилось. Мы разговорились. Я сказал, что собираюсь стать писателем и что хотел бы познакомиться с кем-нибудь из настоящих литераторов, а он мне сказал, что у него в Питере живет дальний родственник, который тоже что-то пишет и знаком со многими тамошними поэтами и писателями. Он, родственник этот, может свести меня с кем-либо из них.
     – Подожди, Адя, – воспользовавшись короткой паузой, вклинился в монолог сына Петр Исидорович. – Ты мне скажи – разве в Москве нет никаких писательских организаций, редакций, издательств, самих писателей, наконец, к кому бы ты мог обратиться? К ним из Арзамаса куда проще съездить…
     – Пап, – снисходительно посмотрел на отца Аркадий, – видно, все-таки затягивает тебя обывательское болото! Я ведь помню: ты еще в армии мечтал уйти с военной службы, засесть в каком-нибудь в тихом уголке и завести огородик, коровку, пасеку.
     – А коровка-то с пасекой тут причем? – не понял, к чему клонит сын, Петр Исидорович.
     – А притом, что мне, в отличие от тебя, на одном месте сидеть неохота – все время тянет в какие-то дали дальние. Я, конечно, пока воевал, полстраны исколесил, а вот в Петрограде ни разу не был. Так что между Питером… то есть Ленинградом, и Москвой я выбираю Ленинград, – выпалил Аркадий.
     В общем-то, он сказал все как есть, умолчав лишь о том, что где-то в глубине его души кроется еще одна причина, повлиявшая на сделанный им выбор. Он не стал говорить о ней отцу, потому что и сам до конца не разобрался, существовала ли она – эта причина – на самом деле или ему это только казалось...
     – Ну, хорошо. А семья твоя как? Маруся, Женюрка? – спросил Петр Исидорович.
     – Так я же не навсегда уезжаю! Думаю, через недельку вернусь. Город посмотрю, с литераторами встречусь, книгу свою покажу, а там видно будет.
     – А жить где ты будешь все это время? Гостиницы-то наверняка очень дорогие.
     Ничего не говоря, Аркадий порылся в одном из ящиков письменного стола, где вместе с рукописью будущей книги хранил внушительную стопку украшенных многочисленными подписями и печатями документов, извлек оттуда небольшой, исписанный мелким почерком клочок бумаги и показал его отцу.
     – Вот. Это письмо, адресованное тому самому родственнику нашего однофамильца. Петр Голиков собственноручно его написал. Он просит этого человека – его Николаем Павловичем зовут – приютить меня на время в своей квартире, а если это не получится, то устроить где-нибудь подешевле. Тут и адрес его указан – он на Васильевском острове живет…

     Последние дни января в Ленинграде оказались не слишком морозными, но жутко ветреными. Народ, собравшийся в один из таких дней на площади Урицкого на митинг по случаю ленинского призыва в партию, кутался кто как мог. Однако ни поднятые воротники, ни накрученные на шеи и головы шарфы и платки, ни нахлобученные на уши шапки от холода и пронизывающего ветра не спасали. Цвет лица что-то провозглашавшей с трибуны женщины – с виду простой работницы одной из ленинградских фабрик – напомнил Аркадию цвет спелых баклажанов, которых он еще в двадцатом вдоволь наелся на Кубани, когда воевал в тех краях.   
     После такого сравнения ему в голову вдруг полезла всякая ерунда, совершенно не соответствующая обстановке: почему-то вспомнилось, что на юге эти овощи называли «синенькими», хотя на самом деле цвет у них был самый что ни на есть фиолетовый. Почему возникло такое несоответствие, Аркадий так и не понял: у кого ни спрашивал, все только плечами пожимали. Он тогда для себя решил, что так, наверно, выговаривать легче. Не будешь же, стоя на рынке за прилавком, орать: «Кому фиолетовых, кому фиолетовых!» 
     – Вот ведь посинели все, а домой не уходят! – толкнул его локтем в бок топтавшийся рядом мужик лет сорока-сорока пяти, одетый в старую солдатскую шинель времен германской войны без погон и знаков отличия.
     Аркадий машинально бросил взгляд на окружавших их людей и не смог сдержать улыбки: лица у большинства имели, скорее, фиолетовый – «баклажановый», чем синий оттенок, но ведь не скажешь же, что они пофиолетовели…
     – А все почему?! – продолжал мужик. – Да потому, что душа у людей болит за то дело, которое наш дорогой Ильич начинал, за которое, можно сказать, и жизнь-то свою отдал. А теперь люди бы все отдали, чтобы его вернуть, да ведь не вернешь никак. А уж коли вернуть нельзя, так надо все силы положить, чтобы дело его продолжить.
     Он посмотрел на Аркадия и спросил:
     – Верно я говорю?
     Аркадий согласно кивнул, но промолчал. Мужик снова заговорил:
     – Как только об его смерти узнали, тут же митинги на заводах пошли, чтобы ряды партийные пополнить.
     Он повернулся к Аркадию и, зачем-то оглядев его с головы до ног, осведомился:
     – Ты сам-то партийный? Я вот, например, с восемнадцатого года в партии. А ты?
     – Я тоже, – коротко ответил Аркадий.
     А что еще он мог сказать? Ведь действительно когда-то вступил в РКП /б/, а о том, что его в сентябре двадцать второго – после «хакасского дела» – в порядке партийного наказания на два года перевели из членов партии в разряд испытуемых, мужику знать вовсе не обязательно. В общем-то, он и сам не знал, считать себя партийным или нет. Наказание наказанием, но ведь из партии-то не исключили…
     – Да-а-а… – после небольшой паузы протянул мужик. – Осиротели мы без Ильича. Уж горе так горе… Как такое горе пережить – ума не приложу.
     Он вытащил из кармана шинели мятую, давно не стиранную тряпицу, заменявшую ему носовой платок, протер слезящиеся то ли от холодного ветра, то ли от горестных переживаний глаза, убрал «платок» в тот же карман и, посмотрев на Аркадия, сказал:
     – Так-то жить можно, если б не эта беда… Ситуация прямо на глазах меняется. Торговля с каждым днем расширяется – может, и карточки скоро будут не нужны. По улицам трамваи туда-сюда катятся, то и дело автомобили проносятся, да и извозчики опять зашустрили. И ведь есть кого возить! Народ-то обратно в город попер. Это тебе не девятнадцатый – когда на всю улицу по полтора человека приходилось, а лошади прямо на ходу с голоду дохли. Сам видел – здесь же, на Невском.
     У Аркадия одновременно завертелись сразу две мысли. Одна из них – о Невском, который давно уже не Невский, а проспект 25-го Октября, но никто об этом как будто и не помнит. Вторая – о сдохших клячах, которых в том самом девятнадцатом, случалось, тут же разделывали на «конину». Ему об этом рассказывал кто-то из тех, с кем он учился в Киеве на командирских курсах. Аркадий попытался вспомнить фамилию своего товарища, но не успел – мужик опять пнул его в бок.    
     – А давно ль, кажется, двадцать первый пережили, когда эти котлинские гниды головы подняли?! На волоске ведь тогда все висело! Небось, и сам помнишь, какое положение в городе было? А?
     – Да я не местный, – ответил Аркадий. – Только сегодня утром из Москвы приехал. Иду вот от вокзала, как тут у вас говорят, на «Ваську», смотрю – митингует народ. Ну, я и остановился ненадолго…
     – Да? – мужик почему-то еще раз оглядел его от макушки до пят. – А в Питере-то первый раз, что ль?
     – Первый, – кивнул бывший краском.
     – Ну, значит, ты не в курсе тех дел. Газеты-то не больно подробно обо всем писали.
     – В газетах, может, и не обо всем писали, но мне много чего известно о событиях, которые здесь происходили, – многозначительно посмотрев на словоохотливого собеседника, сказал Аркадий и, мысленно ругая себя за то, что зачем-то ввязывается в совершенно ненужный ему разговор с незнакомым человеком, тем не менее не упустил возможности преподнести себя с фасоном:
     – И я к этим событиям имею самое непосредственное отношение.
     – Это каким же образом? – удивился мужик. – Говоришь ведь, что в Питере не был.
     – Не был, – подтвердил Аркадий. – Но у меня в послужном списке значится: «Кронштадтский фронт».
     – Так как же ты в Кронштадт-то попал, если в Питере не был? Через Финляндию, что ль? – с явным недоверием в голосе спросил мужик.
     – А я и в Кронштадте никогда не был, – совсем было запутал его Аркадий, но тут же разъяснил ситуацию:
     – Когда там заваруха началась, меня в Воронеж направили, где формировались маршевые роты для усмирения бунтовщиков.
     – Так почему ж ты до Питера-то не доехал? До тебя, что ль, очередь не дошла? Иль места в поезде не хватило? – подначил его мужик.
     «Ну вот! Сказал «а», теперь и «б» говори», – вспомнив известную поговорку, усмехнулся про себя Аркадий и ответил:
     – А мне и не надо было никуда ехать. Я там полком командовал и сам эти роты формировал. Их тогда эшелонами из Воронежа отправляли. Только так и усмирили мятежников.
     Мужик недоверчиво оглядел молодого военного: неужели и правда полком командовал? Или заливает бессовестно? Говорит вроде складно, глаза честными кажутся, видать, трезвый… Но ведь больно молодой он для командира полка! Лет-то ему сколько? Ну, двадцать, двадцать с небольшим… А в двадцать первом-то сколько ж ему было?..
     – А! Все равно! – махнув рукой на ничего не значившие, по большому счету, цифры, сказал мужик и продолжил:
     – Коль ты такую серьезную должность занимал, как говоришь, то и в вопросе этом должен обстоятельно разбираться. Вот скажи мне, как эти гады докатились до того, что против нашей самой справедливой партии выступили? Большевистской! Главное – кто! Ладно бы, буржуи недобитые – их тут и сейчас еще пруд пруди! А то ведь матросня кронштадтская бучу подняла! Из тех, что раньше в первых революционных рядах выступала. Вот какое на этот счет твое мнение?
     – Да тихо вы! – цыкнул кто-то из участников митинга. – Надоели уже со своей болтовней. Товарищ Зиновьев выступает – не мешайте слушать!
     Аркадий даже обрадовался, что ему не пришлось отвечать мужику на столь заковыристый вопрос. Вообще-то, что касается самих революционных событий и всей дальнейшей борьбы за установление и укрепление советской власти в стране, мнение у него было вполне определенное: кто не с нами, тот против нас. А кто против – значит, контра. И с контрой этой он, красный командир Аркадий Голиков, сражался на всех фронтах – от Киева до Сибири. В тех районах, где он служил, немало военнослужащих РККА, в основном из высшего комсостава, было арестовано и расстреляно за связь с врагами. С такими все было ясно – они сами почти все из «бывших». Многие еще в царской армии большие должности занимали! Но вот на вопрос, как балтийские матросы, которых сам товарищ Троцкий называл гордостью русской революции, могли переметнуться во вражеский стан, Аркадий ответить не мог. Ни тогда, в двадцать первом, ни сейчас.
     «Да уж… Ситуация куда запутаннее, чем с «синенькими», – подумал он и тут же разозлился на себя за дурацкое сравнение. – Дались тебе эти чертовы баклажаны! Слушай, что умные люди говорят…»
     Он обратил взор на украшенную еловыми гирляндами и красным кумачом деревянную трибуну, на которой толпилось человек шесть-семь ответственных лиц – в основном, представителей Ленсовета. В центре стоял мужчина лет сорока, среднего роста, довольно приятной наружности. На нем было добротное черное пальто с поднятым воротником и высокая папаха из светло-серого каракуля, из-под которой с обеих сторон выбивались темные локоны. Аркадий сразу узнал этого человека. Это был председатель Ленсовета, член Политбюро ЦК партии Григорий Зиновьев, чей голос – довольно высокий, но чрезвычайно сильный, уверенный – царил над площадью.
     – Широкие массы трудящихся не только нашей страны, но и всего мира оплакивают величайшего вождя мирового пролетариата, – говорил оратор. – Его больше нет среди нас, но его дело останется незыблемым. Мы будем и дальше идти по намеченному им пути, множа свои ряды. Пленум Центрального Комитета нашей партии принял обращение «К рабочим и работницам» и специальное постановление «О приёме рабочих от станка в партию»: передовых, честных и смелых бойцов, стойких сторонников пролетарской революции…
     – Я вот еще что хотел спросить, – снова подал голос мужик, но Аркадий, не дожидаясь вопроса, потихоньку отделился от толпы и направился в сторону Республиканского моста.
     Вслед ему доносился звонкий тенор товарища Зиновьева:
     – Нет ничего выше, чем звание члена партии, основателем и руководителем которой являлся Владимир Ильич Ленин. Не всякому дано быть членом такой партии…
     «Когда подойдет срок, можно будет подать заявление о восстановлении в партийных рядах, – подумал Аркадий. – А можно и не подавать. Писателю ведь не обязательно быть коммунистом. Хотя, там видно будет…»

     Николай Павлович оказался мужчиной среднего роста, худощавым, слегка сутуловатым. На вид ему было немного за сорок. Представляясь родственнику своего однофамильца, Аркадий успел заметить промелькнувшее в его умных, глубоко посаженных глазах откровенное удивление.
     – Вот уж не ожидал, что вы такой молодой! Да еще, оказывается, военный, – окинув взглядом стоявшего в дверях человека, облаченного в красноармейскую форму, сказал мужчина и, проведя гостя по плохо освещенному коридору к одной из дверей, которых Аркадий насчитал в этом коридоре то ли шесть, то ли семь, добавил:
     – Петр ничего конкретного о вас не написал. Попросил на время устроить знакомого литератора из провинции – и все.
    Он распахнул перед Аркадием дверную створку и жестом пригласил его войти внутрь помещения, которое представляло из себя прямоугольную комнату с двумя высокими арочными окнами. Из мебели в комнате имелись только никелированная железная кровать с шишечками, припертый к одному из окон небольшой квадратный столик и два приставленных к нему стула. Нависающий над столом довольно широкий подоконник был заставлен разнообразной посудой, его собрат оказался заваленным всевозможными предметами, в основном хозяйственного назначения, и кое-какими некрупными носильными вещами – вроде шарфа, галстука, перчаток. В одном из углов, прямо на паркете, размещалось несколько стопок книг, в другом стояла печка-буржуйка. На гвоздях, вбитых в стену напротив окон, висели черное драповое пальто, изрядно поношенное, и костюм, похожий на тот, который носил отец Аркадия, из чего он сделал вывод, что вещи эти сшиты, скорей всего, еще до германской.
     – Вы присаживайтесь, а я сейчас чай приготовлю и соображу что-нибудь поесть, – сказал Николай Павлович и вышел из комнаты.
     Оставшись один, Аркадий с откровенной досадой оглядел помещение. Ясное дело – здесь его не оставят. Комната, хоть и не маленькая, но для приема гостей явно неприспособленная. Кровать одна, второго человека и положить-то негде. Он, конечно, мог бы и на полу завалиться, кинув на него какую-нибудь подстилку и укрывшись шинелью, но хозяина жилплощади такой вариант вряд ли устроит. Скорее всего, предложит снять угол у кого-нибудь из своих знакомых или посоветует остановиться в гостинице – хорошо еще, если не в дорогой…
     – Ну, как вам наш город? – поинтересовался Николай Павлович, расставив на столе тарелки с простой, приготовленной, по его словам, на скорую руку едой, при одном взгляде на которую у Аркадия засосало под ложечкой. – Я правильно понял: вы от Николаевского вокзала намеренно пошли пешком, чтобы с Петроградом познакомиться?
     – Что? – переспросил Аркадий.
     Он не то чтобы не расслышал вопроса. Просто, глядя на обильно политую постным маслом картошку, сочную, с оранжево-морковными вкраплениями квашеную капусту, нарезанную толстыми дольками и покрытую белыми колечками лука селедку, крупные ломти ноздреватого ржаного хлеба, ни о чем не мог думать, кроме как о еде. 
     Последний раз он поел в Москве перед посадкой на ленинградский поезд. Вокзальный буфет оказался коммерческим, естественно, цены в нем были ломовые, поэтому наесться досыта не вышло. Ругая всякими непечатными словами проклятых нэпманов, Аркадий полуголодным рухнул на полку вагона и продрых на ней почти до самого Ленинграда. Утром, даже не заходя в буфет на вокзале, он вышел на Невский, надеясь, что по дороге к центру заскочит в какую-нибудь общепитовскую харчевню и позавтракает, но столовые «Нарпита» еще не открылись…
     – Вот я дурак! – перехватив взгляд гостя, который тот нехотя отвел от угощения, всполошился Николай Павлович. – Вы ведь, наверное, голодный, а я тут со своими вопросами. Давайте поедим, а потом уже разговаривать будем. Хорошо?
     Аркадий кивнул в знак согласия, подцепил вилкой сразу два куска селедки и, перетащив их на свою тарелку, потянулся за картошкой.
     – Так как вам наш город? – после того как они поели и выпили по чашке чаю с сахаром, повторил вопрос гостеприимный хозяин. – Какое впечатление произвел?
     – Если честно, неоднозначное, – ответил Аркадий. – Я бы даже сказал – противоречивое.
     – Да? – с интересом посмотрел на него Николай Павлович. – И в чем же это выражается?
     – Ну, сначала – пока от вокзала по Невскому шел – все меня поражало: дома, дворцы, мосты, памятники. Москва, конечно, тоже очень красивая, но там не так все устроено, по-другому как-то выглядит. Планировка здесь такая четкая, понятная, более правильная, что ли. Здания на улицах по одной линии выстроены, да и высотой особо не разнятся. Даже дворцы над ними не возвышаются!
     – Так это все просто объясняется, – воодушевился Николай Павлович. – Во-первых, Москва когда еще строиться начала! Там каждая эпоха свое отражение нашла. Да и стоит она на холмах, а не на равнине, как наш Питер, и это архитекторы не могли не учитывать. К тому же Петр Первый изначально планировал построить Санкт-Петербург по европейскому образцу, как Амстердам: с широкими проспектами, прямыми улицами, большими площадями. И к возведению дворцов особые требования предъявлялись. 
     – Вообще-то, не только дворцы, но и все дома здесь красивые, только вид у некоторых какой-то запущенный, не жилой. Особенно у тех, где раньше, видно, учреждения какие-то были. Они вообще стоят пустые, будто никому не нужные, хотя кое-где даже старые вывески сохранились, – заметил Аркадий.   
     Николай Павлович объяснил и это обстоятельство:
     – Большинство питерских учреждений вместе с теми, кто в них работал, в Москву перебрались. Там ведь сейчас столица. А мы теперь, получается, российская провинция.
     – Ну да… – пришлось согласиться Аркадию. – В Москве картина совсем другая. Там жизнь кипит: людей на улицах полно, целыми днями повсюду бойкая торговля идет, а ночью народ веселится. Нэпманы во всю развернулись. А у вас, по-моему, только Невский начинает оживать, а в других местах… Я, пока ваш адрес искал, просто диву давался, как тут все выглядит: мостовые и тротуары разбиты, кругом рытвины, ухабы. То и дело обвалившиеся дома попадаются или пустыри какие-то заброшенные. Целых зданий и половины не наберется, многие без окон и дверей остались. Я, конечно, понимаю, что все деревянное на топливо пошло, но не думал, что все так плохо.
     – А что – на московских улицах такая картина не наблюдается? – осведомился Николай Павлович. – Там ведь тоже, я слышал, деревянные постройки на дрова разбирали, когда топить было нечем.
     – И в Москве такое встречается, но гораздо реже, поэтому не так заметно. К тому же там быстрее все восстанавливается. Наверное, потому, что есть кому этим заниматься – народу-то больше. А здесь только в центре людей и видно. Остальные улицы почти совсем безлюдные. Ничего подобного я не ожидал. Удивлялся даже: куда все подевались?!
     – А что тут удивительного? – ухмыльнулся Николай Павлович. – После разгона… после роспуска Учредительного собрания и переезда нового правительства в Москву жизнь у нас будто остановилась. Почти вся промышленность встала, работать негде, есть нечего, отапливаться нечем, вот народ и разъехался кто куда. Население тогда раза в три сократилось. Одни, как я уже говорил, в Москву перебрались или поближе к столице, другие в сельской местности обосновались, кто-то за границу подался. Из интеллигенции добрая половина Петроград покинула. Многие писатели, поэты, журналисты за рубеж уехали. А уж после событий двадцать первого года за границей оказались даже те, кто еще надеялся приспособиться к нынешним порядкам…
     Аркадий сразу сообразил, о каких событиях идет речь, но никакого желания похвалиться своим участием в них у него не возникло. Он нутром почувствовал, что Николай Павлович относится к контрреволюционному мятежу в Кронштадте совсем не так, как тот мужик на площади Урицкого, с которым бывший краском разговорился во время митинга, и решил не касаться этой темы.
     – Ничего, ничего… Мне сегодня один человек возле Зимнего говорил, что в Питер народ постепенно возвращается, – сказал он и тут же поправился:   
     – Не в Питер – в Ленинград! Не успел еще привыкнуть… Ну, да ладно… И ваш город обязательно воскреснет. Не так быстро, как Москва, но воскреснет. Вот увидите!
     – Дай-то бог, дай-то бог… – улыбнулся Николай Павлович. – Кстати, когда власти политику поменяли: «нэп» ввели вместо «военного коммунизма», – нэпманы и у нас зашевелились: лавчонки и трактирчики пооткрывали. И не только на Невском. Вот пройдетесь по Гороховой, Садовой, Сенной – сами увидите. Там чем только не торгуют: и часами, и чулками, и безделушками разными. А главное – мясом, рыбой, хлебом, овощами. Дорого, правда, но что поделаешь. Народ пообносился, изголодался, вот и покупает все, на что денег наскребет.
     – Ну! Я же говорю – все наладится! Дайте только время! – обрадовался такому повороту Аркадий и, посчитав момент подходящим, спросил:
     – А с жильем у вас как? Так же все втридорога? Или, может, удастся койку снять где-нибудь подешевле, не обязательно в центре?
     – Койку? – переспросил Николай Павлович. – Если вы не собираетесь останавливаться в гостинице, то зачем вам снимать какую-то койку? Чем вас моя жилплощадь не устраивает?
     – Да, но тут только одна кровать, – растерялся Аркадий, обводя взглядом почти пустую комнату. – И вообще…
     – Ну, не «Европейская», конечно, и не «Англетер», – перечислил самые роскошные отели города Николай Павлович. – Хотя последний давно уже в «Интернационал» переименован, но дешевле от этого не стал. Впрочем, я полагаю, вы эти варианты не рассматриваете? Ведь так?
     – Так, – немного смутившись, согласился Аркадий.
     – Вот и ладненько. Вот и оставайтесь тут. Денег за постой я с вас не возьму, а уж продукты, пожалуйста, сами покупайте – они сейчас очень дорогие, мне вас не прокормить при всем желании. Я ведь не какой-нибудь нэпман новоявленный, а всего лишь преподаватель словесности в обычной советской школе, которая, слава богу, находится неподалеку, так что хоть на проезд не приходится тратиться.
     Николай Павлович встал из-за стола, развел ладони в стороны, чтобы привлечь внимание гостя к скромной, почти спартанской обстановке своего жилища, и спросил:
     – Думаете, у меня в доме всегда так убого было?
     Не зная, что ответить на данный вопрос, Аркадий неопределенно пожал плечами.
     – То-то и оно! – по-своему расценив этот жест, продолжил хозяин комнаты. – Все тут имелось: и шкаф платяной, и стол дубовый, и стульчики к нему, и горка с посудой, и диванчик. Догадываетесь, куда все делось?
     Аркадий не нашел ничего лучшего, как снова повести плечами, хотя ответ напрашивался сам собой. Николай Павлович подтвердил его догадку. Он подошел к занимавшей один из углов печке и, похлопав по ее по круглому железному боку, сказал:
     – Вот эта мадам ненасытная все сожрала! И диван, и стол, и горку, и шкафы, которые здесь стояли. Только кровать и осталась – потому что железо не горит. А почти все содержимое мебели к новым хозяевам перекочевало: одежду, посуду, утварь разную – все пришлось продавать или на продукты выменивать.
     – Но кровать-то у вас одна, – решился напомнить Аркадий. – Хотя – если вы меня приютите – я мог бы и на полу…
     – Зачем же на полу! – остановил его Николай Павлович. – У моих соседей на днях кушетка освободилась – их бабушка приказала долго жить. Вот мы у них эту лежаночку и позаимствуем.
     В первую минуту, увидев, кто перед ним стоит, озадаченный словесник был уверен, что не оставит у себя красного даже на ночь, не говоря уже о нескольких днях, как просил Петр, но, когда они оказались в залитой уличным светом комнате, Николай Павлович сумел получше разглядеть гостя и заколебался – тот показался ему совсем не таким, как марширующие под большевистскими знаменами матросы и красноармейцы, на лицах которых он видел лишь непроходимую тупость и какую-то звериную злобу. Лицо у «его» красного было другим: умным, добрым и вполне себе располагающим. Мало того, во время разговора, который они завели после нехитрой трапезы, Николай Павлович постепенно проникся невольной симпатией к молодому человеку и в конце концов сдался: ладно, пусть остается…
     – Так вы, стало быть, теперь писатель? – обратился он к Аркадию.
     – Да, – ответил тот, но сразу же уточнил:
     – Вернее, собираюсь им стать. Раньше я заметки посылал в разные газеты и журналы, а потом роман начал писать.
     – И о чем же, позвольте полюбопытствовать, ваш… роман?
     – О событиях, которые мне хорошо знакомы – о гражданской войне, конечно. Я ведь четыре года воевал. Прошел путь от простого курсанта до командира полка.
     – А теперь, значит, решили поменять род занятий? Если не секрет – почему? – поинтересовался Николай Павлович. – Ведь вы могли бы сделать карьеру в армии.
     – Если честно, сначала моя главная ставка и была на армию, – признался Аркадий, – но после войны я серьезно заболел, и службу пришлось оставить. 
     Он не стал вдаваться в подробности своего увольнения из армии, но добавил:
     – А вообще-то, военная служба со временем все-таки приедается, особенно в период затишья.
     Николай Павлович почувствовал, как какой-то холодок пробежал у него в груди – его неприятно задела последняя фраза гостя. В голове учителя даже промелькнула мысль, что зря, наверное, он предложил красному остаться, но ему удалось сохранить хладнокровие.
     – Сейчас у меня другая цель – стать литератором, – между тем продолжал Аркадий. – Кстати, Петр говорил, что и вы к этому делу отношение имеете – тоже что-то пишите. У вас есть что-нибудь законченное?
     – Нет, – покачал головой учитель. – Была одна вещь – правда, только в рукописи, – но вся на растопку ушла.
     Аркадий с удивлением посмотрел в угол, где стояла буржуйка.
     – Вы сожгли свою книгу?
     – Пришлось, – развел руками Николай Павлович. – Не это же сжигать.
     Он показал на издания, сложенные в другом углу комнаты.
     Аркадий встал со стула и подошел к весьма внушительным стопкам литературы:
     – Можно?
     Получив утвердительный ответ, он взял одну из книг, лежавших сверху, и прочитал набранное крупным шрифтом название: «Книга об Александре Блоке». Над заглавием шрифтом помельче была напечатана фамилия автора: «К. Чуковский».
     – А сам Блок у вас есть? Ну, стихи его, поэмы? «Двенадцать», например?
     – Конечно, – кивнул Николай Павлович. – Тут почти все издания Блока. И «Двенадцать», разумеется. А вам нравится это произведение?
     – Еще бы! Сильная вещь! Революционная! – восторженно отозвался о поэме Аркадий. – Хотя, слышал, кое-кому она поперек горла встала. В Москве до сих пор говорят, что Блок из-за этой поэмы немало врагов себе нажил и от расстройства даже стихи перестал писать.
     – Ну, можно сказать и так… – чуть заметно нахмурив брови, откликнулся преподаватель словесности.
     О том, что произведение, которое так нравилось гостю, «стояло поперек горла» не только у тех, кто его не принял, но и у самого автора «Двенадцати», он промолчал, хотя в голове у него крутился вопрос, связанный с данным обстоятельством: как этот красный отреагировал бы на тот факт, что Блок в конце концов отрекся от своей поэмы, назвав ее мерзостью, и, умирая, умолял жену отправить в печку все до единого экземпляры. Конечно, все знают, что в определенный момент известнейший питерский поэт был сторонником октябрьского переворота и последовавших за ним событий. Мало того –  поэму свою, в которой оправдывал всю эту революционную чехарду, считал гениальной. До тех пор, пока не понял, что за революцию устроили большевики. А когда понял, всё – кончился Блок! Сначала – как поэт, потом не стало и человека…
     – Но тут ведь не только книги Блока? – оборвал мысли учителя Аркадий.
     – Не только, – подтвердил Николай Павлович. – Здесь и Гумилев, и Ахматова, и Северянин, и Ходасевич, и Мережковский…         
     Испытывая некоторую неловкость от того, что перечисленные фамилии ему ни о чем не говорят, Аркадий остановился на последней:
     – А этот Мережковский… Он поэт или писатель? 
     – Дмитрий Сергеевич и поэт, и писатель, и переводчик, и литературный критик, и вообще – очень интересный человек. Именно о нем я писал свою книгу.
     – А когда он умер?
     – Он жив. Почему вы решили, что он умер?
     Аркадий, все еще державший в руках книгу Чуковского о Блоке, ткнул пальцем в нижнюю строчку на обложке.
     – Так вот же! Тут указан год издания: «1922». А Блок умер в двадцать первом. Я сам некролог читал! Книга-то посмертная.
     Его наивность удивила учителя.
     – И что же? Вы думаете, что книги пишут только о тех, кто ушел из жизни? – спросил он.
     – Да ничего такого я не думаю. Просто сопоставил факты…
     Заметив проскользнувшую на лице начинающего писателя тень смущения, Николай Павлович решил смягчить ситуацию:
     – Ну, вообще-то, вы правы – обычно книги пишутся об известных людях, покинувших этот мир и оставивших после себя заметный след в литературе, искусстве, науке или общественной деятельности. Но бывают и исключения: если личность выдающаяся, о ней нередко пишут и при жизни. А Дмитрий Сергеевич именно такая личность и есть. Он один из самых ярких представителей современной русской литературы. Его даже два раза на Нобелевскую премию выдвигали: первый – в четырнадцатом, незадолго до войны, второй – в пятнадцатом. Вот поэтому я и решил написать о нем.
     – Написали и сожгли рукопись в буржуйке! – воскликнул Аркадий. – И вам не жалко?!
     – Жалко, конечно… Только жалеть об этом не имеет смысла – мою книгу все равно бы не напечатали. 
     – Но почему?!
     «Да потому, что такие личности, как Мережковский, сейчас никому не нужны! Вернее, вашей власти они не нужны! Как, впрочем, и им эта бандитская власть!» – чуть не сорвался Николай Павлович, но сдержался.       
     – Дмитрий Сергеевич и его жена, поэтесса Зинаида Гиппиус, эмигрировали из России еще в конце девятнадцатого, а у нас таких не любят, – стараясь выглядеть как можно спокойнее, ответил он на вопрос Аркадия. 
     «Небось, белых поддерживали, вот и сбежали за границу, когда почувствовали, что врагам революции конец приходит», – подумал бывший краском, заметив, как задергалось веко под стеклом учительских очков, но вслух произнес нечто нейтральное:
     – Да… Непростое было время. Многие тогда по разным причинам покинули страну.
     – Конечно, – дипломатично согласился Николай Павлович, хотя его так и подмывало сказать, что причина, по которой большинство русской интеллигенции оказалось за рубежом, была одна – тот невообразимый ужас, который творился в Петрограде после октябрьского переворота. Голод, разруха, грабежи, уличная стрельба, обыски, аресты, расстрелы… Немногие смогли приспособиться к такой жизни.
     Аркадий положил на место книгу о Блоке и взял из стопки другое издание.
     – «Стихотворения», – вслух прочитал он название, выведенное посередине скромной серой обложки, и, посмотрев фамилию автора, сказал:
     – Гумилев какой-то…
     Крепко стиснув зубы, Николай Павлович отвернулся к окну, поэтому Аркадий не увидел, как на его скулах заиграли нервные желваки.
         
     Позаимствованная у соседей кушетка оказалась чересчур узкой и коротковатой для гостя ленинградского словесника – парня плечистого и высокого. Впрочем, подобные пустяки не помешали тому отключиться сразу, как только его щека коснулась подушки. Николай Павлович, наоборот, долго ворочался в постели, теряя всякую надежду заснуть. Причин тому было две: во-первых, он никак не мог согреться, во-вторых, не давали покоя мысли, навеянные знакомством с товарищем Петра. Вторая причина явно превалировала.
     Сначала учитель разложил по полочкам свой разговор с Аркадием – не сболтнул ли чего лишнего? Мало ли что… Вроде бы ничего такого не выдал: советскую власть открыто не критиковал, большевистских главарей не ругал – ни Ленина, ни Троцкого, ни Зиновьева. Первых двух он особенно ненавидел. Когда узнал о смерти «дорогого Владимира Ильича», в голове промелькнуло: «Хоть бы и вторую сволочь черти забрали, чтобы вместе им в аду гореть за то, что они сделали с Россией».
     Гришка Третий – такую кличку после Отрепьева и Распутина получил их тезка Григорий Зиновьев – в среде питерской интеллигенции одно время даже считался в некоторой степени либералом, но после расстрела по его приказу Николая Гумилева не осталось никого из литераторов, кто не возненавидел бы главенствующего в Петрограде диктатора.
     «А ведь о Гумилеве этот Аркадий, кажется, даже не слышал», – подумал Николай Павлович, физически ощущая, как сердце его сжимается от глубокой жалости к убитому поэту.
     Нахлынувшая на него тоска разлилась по всему телу. О том, чтобы уснуть, нечего было и думать. Чтобы скоротать время до утра, словесник предался размышлениям о судьбе русской литературы.
     «Что с ней будет в дальнейшем, одному богу известно, – начал сокрушаться он. – Лучшие поэты и писатели покинули Россию, а из тех, кто не уехал, одни выживают лишь за счет переводов, другие, чтобы с голоду не умереть, стишки для детей кропают. Ну, или пресмыкаются перед властью, как этот горлопан Маяковский. Хороших стихов сейчас никто не пишет. Ахматова после смерти Блока и Гумилева года два ничего не сочиняла. Из больших поэтов, выходит, один Есенин и остался. Хотя, говорят, из-за границы какой-то надломленный вернулся.  Да и пьет много… Того и гляди – плохо кончит. Да уж… Истинная поэзия, получается, агонизирует. А что касается прозы…»
     У противоположной стены заскрипела старенькая кушетка – напомнил о своем присутствии перевернувшийся на другой бок Аркадий.
     «…А с прозой у нас, пожалуй, дела обстоят по-другому: она вовсе не умирает – скорее, перерождается, – с некоторым удивлением констатировал Николай Павлович. – То и дело какие-то литературные сообщества возникают, издательства разные открываются, писатели новые появляются. Их теперь пролетарскими называют…»
     Учитель повернул голову в сторону мирно посапывающего в своей постели гостя и подумал: «Так вот же – один из них!»
     Пролетарием бывший красный командир, конечно, не числился. Но Николай Павлович решил, что сути это не меняет, ведь воевал он за интересы того самого пролетариата, который – как повсюду трубят большевики – возглавляет борьбу трудящихся за социалистическое общество. Так что вполне себе пролетарский писатель!
     «Интересно, что он там насочинял в своем «романе», – подумал словесник. – Ладно, завтра посмотрим…»
     Аркадий обещал показать ему рукопись.
     Протопленная днем комната за ночь почти совсем остыла. Николай Павлович поежился и подтянул к подбородку накинутое поверх одеяла пальто. Ни согреться, ни уснуть так и не получилось до самого утра…

     Аркадий соскочил с подножки трамвая, прошел немного вперед, остановился и повернулся лицом к проспекту. Перед ним, на углу Невского и отделанной гранитом набережной неширокого, заполненного темной, почти черной водой канала, возвышалось здание, увенчанное угловой застекленной башней в виде купола с огромным стеклянным глобусом на вершине. Кроме башни, здание отличалось рядами внушительного размера панорамных окон и мифическими скульптурами из зеленоватой бронзы, украшавшими фасад.
     Аркадий, не отрываясь, смотрел на своеобразное, не похожее ни на один из питерских домов творение архитекторов. Он вдруг почувствовал, что ноги его сделались каменными, как выстроенные в полукруг колонны громоздящегося позади него Казанского собора, а сердце заколотилось так, что, казалось, плотное шинельное сукно того и гляди прорвется от этих бешеных ударов.
     Два дня назад, по приезде в Ленинград, он уже был на этом самом месте и даже постоял тут некоторое время, рассматривая заинтересовавшее его строение, но ничего подобного тогда не испытывал. А все потому, что в тот момент он понятия не имел, что именно в этом здании, где раньше находилась компания каких-то там американских империалистов Зингеров и куда ему сейчас предстояло войти, будет решаться его собственная судьба.
     После того, как владельцы компании покинули страну, в бывшем зингеровском доме разместилось множество советских организаций, о чем ему накануне поведал Николай Павлович. Здесь обосновались различные учреждения, конторы, а главное – журнальные и книжные издательства, в одно из которых Аркадий по совету преподавателя словесности и собирался отнести свою рукопись. Он и представить себе не мог, что, оказавшись возле нужного дома с этим вполне естественным намерением, разволнуется так, как в гражданскую, кажется, не волновался ни перед одним боем.
     Вот забракуют в издательстве его писанину – что тогда? Если литератор из него не получится, чем еще ему заниматься? А на что он, собственно говоря, вообще способен? Нет, конечно, сформировать нужное количество маршевых рот для отправки к месту назначения или перестроить колонну полка из резервной в походную для него не составило бы никакого труда. Носиться с отрядом за бандами – хоть по горам, хоть по лесам – тоже дело привычное. Только вот армейское командование отстранило краскома Голикова от подобных деяний, а ничего другого он не умел. Разве что попробовал писать…
     По середине Невского продребезжал очередной трамвай.
     «Что будет, то и будет! – отмахнулся от одолевавших его мыслей Аркадий и направился на противоположную сторону проспекта. – Может, в издательствах не такие зануды сидят, как этот Николай Павлович…»
     Вчера он показал учителю свою рукопись. Предполагал, что тот посоветует ему что-нибудь дельное, подскажет, к кому лучше обратиться в издательстве, а то и порекомендует его кому-либо из сотрудников. В глубине души даже надеялся, что словесник, прочитав кое-что из его будущего романа, похвалит автора, как товарищи, с которыми Аркадий познакомился в госпитале, или его арзамасские друзья. Но, вывалив на стол кипу исписанных листков, испещренных не всегда аккуратной правкой, сразу же обратил внимание на вытянувшееся от удивления лицо учителя.
     – Вы что же – собираетесь нести в издательство рукопись в таком виде? – спросил Николай Павлович, перебирая страницы.
     – А что не так? – не понял Аркадий.
     – Ну… – протянул учитель. – Не обижайтесь, пожалуйста, но тут много чего не так.
     – А именно?
     – Прежде всего, текст надо бы напечатать на машинке. Вряд ли в издательстве примут эту груду бумаги, исписанной таким неразборчивым почерком, да еще с таким количеством исправлений.
     – Да, почерк у меня не ахти, – согласился Аркадий. – Меня и в детстве мать отчитывала за эти каракули…
     – И вы думаете, в издательстве найдется человек, который будет сидеть и разбирать эти ваши… каракули? В общем, я бы посоветовал вам поискать хорошую машинистку. Под диктовку она быстро все напечатает.
     – Я собирался это сделать, когда закончу книгу, – сказал Аркадий. –Думал, что в издательстве сначала оценят готовый материал, подскажут, что и где надо исправить…
     Вопрос о том, что машинистке придется ассигновать энную – и, скорее всего, немаленькую – сумму, он решил пока не затрагивать.
     – Ну, не знаю, не знаю… – пожал плечами Николай Павлович. – Текст не напечатан, книга не дописана. Не могу сказать, как к этому отнесутся в издательстве. Впрочем, времена меняются… Попробуйте.

     «Петрогосиздат», по словам учителя, размещался на шестом этаже. Поднимаясь вверх по парадной винтовой лестнице, Аркадий изо всех сил старался справиться с охватившем его волнением, для чего считал в уме широкие мраморные ступени, а заодно разглядывал увитые позолоченными коваными растениями перила и оформленные нарядной мозаикой лестничные пролеты. Попадавшиеся ему навстречу люди не обращали никакого внимания ни на него, ни на затейливый декор, к которому, видно, успели привыкнуть.
     Когда «растительность» закончилась, а вместе с ней и лестница, Аркадий оказался в длинном прокуренном коридоре. Несколько человек дымили: кто-то, сколотившись в небольшие группки и что-то горячо обсуждая, а кто-то прямо на ходу. Аркадию тоже сильно захотелось курить – пара-тройка глубоких затяжек помогли бы ему расслабиться, привести нервы в порядок. Он вытащил из кармана свою любимую английскую трубку, небольшой кожаный кисет и огляделся, выбирая место, где можно было бы поудобнее устроиться, чтобы набить трубку табаком и раскурить.
     – Товарищ, вы кого-то ищете? – услышал он приятный мужской голос.
     – Нет… То есть, да… – растерялся Аркадий.
     Он посмотрел на стоявшего рядом с ним человека. Это был мужчина немного ниже его ростом и лет на десять постарше.
     – Вообще-то, я принес сюда свою книгу, но не знаю, кому ее можно показать. Вы не подскажете, в какой кабинет надо обратиться?
     – Вы что же – книгу написали? – спросил мужчина.
     – Ну да, – кивнул Аркадий. – Написал. Вернее, пишу.  Книга еще не закончена. Но мне хотелось бы услышать мнение о ней кого-нибудь из профессиональных писателей.
     – Профессиональных, говорите… – улыбнулся мужчина. – Ну, хорошо… Сергей Семенов вам подойдет?
     – Да мне кто угодно подойдет! – обрадовался Аркадий. – Я ведь здесь все равно никого не знаю!
     – Тогда пойдемте со мной, – сказал мужчина и зашагал по коридору вглубь здания.
     Аркадий последовал за ним. Вскоре они вошли в помещение, пропахшее дымом и табаком куда больше, чем коридор. В комнате стояло четыре письменных стола, заваленных какими-то бумагами. Возле трех толпилось по нескольку человек. Все были заняты делом: кто-то курил, кто-то говорил, кто-то слушал.
     – Здравствуйте, – сказал Аркадий.
     Ему, не отрываясь от своих занятий, ответили – одни кивком, другие коротким «Здрасьте» или «Привет».
     Мужчина поискал глазами незанятый стул, подставил его к свободному столу, выдвинул из-под столешницы еще один стул – для себя – и, усаживаясь, предложил Аркадию:
     – Располагайтесь.
     Аркадий сел. Хотел было засунуть обратно в карман кисет и трубку, но, помешкав секунду-другую, пристроил обе вещицы на краешке стола. Потом поставил на колени сумку, чтобы достать рукопись.
     – Для начала давайте познакомимся, – сказал мужчина. – Меня зовут Сергей Александрович. Фамилия – Семенов. Я писатель. А вы?..
     – Голиков Аркадий Петрович, – представился Аркадий. – Командир Красной армии. В настоящее время в отпуске, но после него из армии увольняюсь по состоянию здоровья. Тоже хочу стать писателем.
     Он извлек из сумки пухлую стопку бумаг и протянул ее новому знакомому.
     – Ого! – воскликнул Семенов. – Сколько вы насочиняли!
     Он положил рукопись перед собой и, как и Николай Павлович накануне, принялся перелистывать страницы. Брови его при этом сошлись на переносице.
     «Ну все! – забеспокоился Аркадий. – Сейчас начнет придираться, как тот же учитель: почему накарябано кой-как, почему не напечатано…»
     – Знаете что, – поднял глаза Сергей Александрович, – вы, кажется, собирались курить – ну так курите. А я тем временем по тексту пробегусь.
     Он снова сложил страницы в стопку и, прежде чем приступить к чтению, добавил:
     – Хотя почерк у вас, надо сказать…
     Аркадий молча кивнул, то ли принимая предложение покурить, то ли в знак согласия с критикой его действительно неважного почерка, а скорее всего, соглашаясь и с тем, и с другим сразу, и взял со стола кисет. Пока он развязывал мешочек с куревом, охватившее его волнение начало постепенно ослабевать.
     Наполнив табаком чашу трубки, Аркадий постучал по ней двумя пальцами, чтобы табак немного улегся, потом осторожно стал утрамбовывать его большим пальцем правой руки, чувствуя при этом, как курево, уменьшаясь в объеме, слегка пружинит. Он знал, что, если трубка будет набита слишком свободно, табак начнет быстро тлеть или гаснуть, а если слишком плотно, вообще затянуться будет трудно, поэтому всю процедуру проделывал не спеша, со знанием дела, пользуясь правилом о «трех пальцах»: ребенка, женщины и мужчины. Это означало, что набивать чашу следует в три приема, каждый раз увеличивая давление. Этому его еще на фронте научили старшие товарищи…
     Аркадий порылся в кармане, нашел там коробок спичек и, раскурив трубку, глубоко затянулся. Сделав несколько хороших затяжек, он почувствовал, что напряжение в его душе окончательно спало.
     – Так вы говорите, ваша фамилия Голиков, – оторвался от рукописи Семенов, – а у вашего главного героя – Горинов. Созвучные фамилии. Это что же – случайность или задумка такая? Обычно так делают, когда автор пишет произведение на основе собственной биографии. Ваша книга автобиографична?
     – Да, я пишу о том, что самому пришлось пережить. Особенно это касается первой части.
     – Где речь идет об учебе героя – а следовательно, и вашей – на курсах красных командиров в Киеве?
     – Ну да, я там учился в девятнадцатом, – ответил Аркадий. – Хотя, не столько учился, сколько воевал – то с белогвардейцами, то с анархистами, то с петлюровцами. Нас, курсантов, то и дело с занятий срывали.
     – А знаете что, – положив на стол недочитанную страницу, обратился к нему писатель, – расскажите-ка мне немного о себе: откуда родом, как – судя по вашему виду, совсем мальчишкой – попали в армию, где еще приходилось воевать, кроме Киева…

     Когда Аркадий вышел из знаменитого дома с глобусом, стрелки на часах только-только сползли с цифры «2», но на улице было так темно, что казалось, будто на Ленинград опустились глубокие сумерки. Висевшая над городом туча цеплялась за маковки церквей и остроконечные шпили колоколен. Мохнатый пепельно-серый туман слизывал с домов и без того не слишком броские краски бывшей столицы.       
     Наблюдая за тем, как катившийся по Невскому трамвай рассекал эту унылую серость, преображая ее красным, смотревшимся особенно ярко на фоне этой серости, цветом, Аркадий похвалил себя за то, что приехал именно сюда, в Ленинград. Ну и что, что погода тут может поменяться несколько раз на дню! На нем самом это никак не отражается. Сегодня утром светило солнце, а в его душе будто какой-то мрак сгущался. Теперь вот город окутан мглой, а у него прекрасное настроение, как на Теше погожим солнечным днем.  И уж, конечно, ни здешний климат, ни этот явственно ожививший уличное пространство трамвай – он проводил взглядом удаляющийся вагон – никакого отношения ко всему этому не имеют. Все дело в его знакомстве с Сергеем Семеновым – человеком просто замечательным, да и писателем наверняка отличным, раз его книги издают.
     Туча, распластавшаяся над городом, похоже, собиралась обрушиться на его улицы и площади мощным снегопадом. Воздух заметно похолодел. Аркадий поежился и подумал о том, что вторую половину дня не мешало бы провести в каком-нибудь теплом местечке, где можно было бы согреться, вкусно поесть, а главное – спокойно поразмышлять о сегодняшнем, очень важном для него событии. 
     Благодаря предприимчивым нэпманам – этим на раз-два очухавшимся буржуям – таких местечек в Ленинграде оказалось немало. Впрочем, непрезентабельные на первый взгляд трактирчики, пивные, чайные, в которые чаще всего заглядывали рабочие, мелкие служащие, бедствующие студенты и прочая небогатая публика, Аркадий отмел сразу. Он вспомнил, что в день своего приезда в город заприметил довольно симпатичный ресторанчик недалеко от Николаевского вокзала, и пошел по Невскому в сторону площади Восстания. Во время пути, конечно, донимали мысли о том, что в приличном кабаке придется раскошелиться, но Аркадий отмахивался от них, как от назойливых мух. В конце концов, день у него выдался удачный, и отметить это не помешает. Да и вообще – хватит уже с него всяких там дешевых столовок…
     Народу в зале было немного. Понятное дело – подобные заведения, как в Москве, так и в Ленинграде, обычно заполняются поздним вечером, и работают они до глубокой ночи, а то и до утра. Сдав в почти пустой гардероб шинель, Аркадий вошел в красиво – «по-буржуйски» – оформленный зал и занял небольшой, покрытый чистой белой скатертью столик. К нему тут же подскочил официант – в жилетке, длинном фартуке и «бабочке».
     – Из первого сегодня имеется уха по-фински с семгой, борщ красный со сметаной, солянка с говядиной, копченостями, курицей и соусом барбекю. Что товарищ желает?
     «Товарищ» желал… слона. Аркадий так хотел есть, что, казалось, проглотил бы этого великана целиком без всяких соусов, однако ресторанное меню данное блюдо не предусматривало, и он заказал борщ, мясные пирожки к нему, а на второе – говяжьи котлеты с картошкой, но сначала попросил принести ему салат под майонезом и графинчик водки – граммов на 150.
     – Сию минуту, – раскланялся официант и удалился.
     Аркадий принялся разглядывать помещение. Оно ему понравилось. Столики в зале были разного размера – для определенного количества гостей. К каждому придвинуты симпатичные новенькие стулья. На окнах висели нарядные шторы, по углам стояли кадки с зелеными растениями.
     «Ничего не скажешь – нэпманы на полную катушку развернулись, – усмехнулся про себя Аркадий. –  Вот только не известно, к чему все это приведет в дальнейшем…»
     К такому явлению, как нэп, отношение у него было двойственное. С одной стороны, после двадцать первого года, когда государство разрешило свободную торговлю, жить стало вроде бы полегче: в деревнях ярмарки заработали, число торговых заведений выросло, даже небольшие частные заводики открылись, которые начали выпускать необходимые народу товары и продукты. С другой стороны, на деле-то как все обернулось? Простые люди по-прежнему бедствуют, а богатеют в первую очередь те, кого народная власть в недавнем прошлом к ногтю прижала – буржуи недобитые, которые после революции в лавчонках своих за глухими ставнями прятались. Это что же получается – бывшие классовые враги вовсю теперь процветают? Многие с такой политикой не согласны. Колька Кондратьев, например, даже из партии по этой причине вышел – в знак протеста…
     – Ваш заказ, – отрапортовал возникший перед Аркадием официант.
     Расставив на столе тарелки, он взял с подноса графинчик с водкой и, держа его в руке, вопросительно посмотрел на клиента.
     – Я сам, – отказался от услуги Аркадий и, наполнив до краев тонкую стеклянную рюмку, тут же ее опустошил.
     Быстро справившись с салатом, вторую рюмку он опрокинул перед борщом, третью – перед котлетами…
     Убирая со стола грязную посуду, официант поинтересовался, не изволит ли товарищ чего-нибудь еще.
     Аркадий был сыт – нэпманский обед, кстати, ему очень даже понравился, – но покидать ресторан пока не собирался, ведь он пришел сюда не только затем, чтобы поесть, но и затем, чтобы в приятной обстановке детально обмозговать свой визит, можно сказать, в главный штаб ленинградских литераторов. Поэтому, показав кивком головы на пустой графинчик, «товарищ», к удовольствию официанта, попросил повторить.
     – Не желаете ли лимончик? – справился тот.
     – Можно, – машинально отозвался Аркадий, мысли которого были уже заняты совсем другим.
     Он вспоминал прокуренную комнату на шестом этаже «Петрогосиздата» – название еще не исправили – и подробности своего разговора с Семеновым. 
     Аркадий тогда заметил, что, слушая его, писатель то с удивлением покачивает головой, то вскидывает вверх брови. Объяснилось все просто: в их биографиях оказалось столько общего, что обоим с трудом верилось в такое количество совпадений. И тот, и другой практически в одно время написали заявления о приеме в партию большевиков. В том же грозном восемнадцатом решили добровольцами вступить в ряды Красной армии. Оба были направлены на обучение: Аркадий – на курсы красных командиров в Киев, Сергей – в Петроградскую военно-инженерную школу. Потом исколесили всю страну по дорогам гражданской войны. В девятнадцатом Сергей воевал на Украине – где в то же время боролся за Советскую власть Аркадий. Оба участвовали в подавлении вражеских банд в Сибири. В марте двадцать первого Семенова перебросили на Кронштадтский фронт, к которому красный командир Голиков имел непосредственное отношение…
     – Вы говорили, что увольняетесь со службы по состоянию здоровья, – напомнил Сергей, выслушав рассказ Аркадия, и, когда тот утвердительно кивнул, продолжил:
     – А я ведь, представьте себе, тоже мечтал посвятить свою жизнь армии. Но не вышло – и тоже по состоянию здоровья. Во время штурма Кронштадта под лед провалился – потом плеврит, туберкулез. Да и до этого здорово досталось: был ранен, контужен, от тифа чуть не умер.
     – Ну, туберкулеза у меня, слава богу, не было, а вот все остальное и мне хорошо знакомо – ранения, контузия, тиф. Из-за контузии потом серьезно башкой заболел… – сказал Аркадий.
     Про «башку» как-то само вылетело, но его это не смутило. Обычно он не делился такой информацией с малознакомыми людьми, но Семенов – другое дело. Да и какой он, собственно говоря, малознакомый, если они с первых минут общения почувствовали в друг друге родственную душу? Не случайно, наверное, ленинградский литератор разговаривал с ним, начинающим автором, на равных, а потом сам предложил Аркадию перейти на «ты» и попросил обращаться к нему без отчества – просто по имени, как к другу.
     Водка в графинчике закончилась. Тоненькие кружочки лимона еще желтели на белом блюдце. Их хватило для закуски очередных 150 граммов…
     Выйдя на Невский, Аркадий обомлел: кругом было белым-бело. Снег никто не чистил – ни на тротуарах, ни на проезжей части, а он все сыпал и сыпал. Пешеходы, извозчики, автомобили, трамваи не без усилий преодолевали образовавшиеся заносы. Аркадию с большим трудом дались несколько десятков метров пути от ресторана до трамвайной остановки: его ноги заплетались, и он мысленно ругал их за то, что отказываются слушаться, заодно проклиная снежные буруны и себя самого за – как ни крути! – лишний графинчик водки…
     Николай Павлович взглянул на постояльца с явным осуждением, но все же не удержался – спросил:
     – Ну, как прошел визит в издательство? Получилось обсудить с кем-нибудь свою книгу?
     Уловив неодобрительный взгляд учителя, Аркадий ответил словеснику с откровенным вызовом:
     – Визит прошел очень даже успешно. Книгу не только обсудили, но и приняли.      
     – И что же? Напечатают? – не смог скрыть удивления Николай Павлович.
     – А то! – еще больше напустил на себя важности Аркадий.
     В общем-то, он не солгал. Так – слегка приукрасил ситуацию. Визит в «Петрогосиздат» действительно оказался для него весьма удачным. Одна встреча с Семеновым, а главное – интерес писателя к его вещи, дорогого стоят! Сергей оставил у себя рукопись и обещал выкроить время, чтобы ознакомиться с ней основательно. Разве это не означает, что книгу приняли? А что касается публикации – тут можно даже не сомневаться: его роман обязательно напечатают. Семенов велел ему через день-другой зайти в издательство для детального обсуждения написанных глав. А это уже говорит о многом…
     – Чай будете? – предложил Николай Павлович.    
     – Буду, – коротко бросил Аркадий.
     Он повесил на гвоздь шинель, занял свое привычное место за столом и, широко улыбнувшись учителю, сказал:
     – Как только мою книгу издадут, обязательно подарю вам один экземпляр – за гостеприимство.
     – Буду вам очень признателен, – проявил вежливость словесник.
     Он пристально посмотрел на Аркадия и подумал: «А парень-то, хоть и с гонором, но, видно, целеустремленный, настойчивый. И, чувствуется, добрый. Может, из него и получится что-нибудь дельное. Если, конечно, не сопьется, бедолага...»

     Приехав в Арзамас и не застав никого дома, Аркадий прямиком направился на главную торговую улицу города – Гостиный ряд. Там, в одной из лавок, работал Колька Кондратьев – самый близкий его арзамасский друг, боевой товарищ и, по всей вероятности, будущий родственник.
     – Здорово, Кока! – с порога приветствовал он приятеля.
     – О! Аркашка! – радостно воскликнул Кондратьев. – Приехал! Наконец-то! Я уж тебя заждался!
     – Можно подумать, меня год тут не было, – засмеялся Аркадий. – Я отсутствовал-то чуть больше недели.
     – Да мне это время годом показалось! Без тебя и словом перекинуться не с кем. Таля в Нижнем, Шурка в Перми, и ты вот в Питер свалил.
     – А Митька?
     – Похвалинский-то?
     – Ну да, какой же еще.
     – Так жениться надумал наш Митька. На Нинке Бабайкиной. Ему теперь не до нас. Любовь у него и все такое…
     – Здорово! Нина хорошая девушка.
     Аркадий искренне порадовался за второго своего земляка, вместе с которым в гражданскую усмирял бунтовщиков на Тамбовщине. Он тогда полком командовал, а они оба – и Митька, и Колька – находились у него в подчинении. Теперь все трое – просто друзья.
     Кондратьев засыпал товарища вопросами:
     – Ну, давай рассказывай, как съездил, как Питер, как с книгой дела!
     – Съездил я, Колька, очень даже удачно. Питер… Ленинград мне понравился – город интересный, но в двух словах его не опишешь. Я тебе потом о нем расскажу, со всеми подробностями. А что касается книги – то с этим вопросом у меня ясность наметилась. Был в издательстве, познакомился с одним ленинградским писателем, который взялся помочь мне с романом. Он прочитал рукопись, сделал конкретные замечания: где сократить, где, наоборот, расширить повествование, где что-то уточнить, ну, и так далее. В общем, я теперь более четко представляю себе, в каком ключе нужно дорабатывать книгу. Как только внесу поправки, допишу все до конца, сразу же рвану обратно в Ленинград.
     – Чтобы книгу там напечатать? – спросил Кондратьев.
     – В общем-то – да. Но не только за этим. Знаешь, Кока, я решил окончательно засесть в этом городе. Мне как-то там больше нравится, чем в Москве.
     – Хочешь переехать туда с Марусей и Женечкой?
     Аркадий не успел ответить – дверь в лавку распахнулась, и внутрь вместе с клубами холодного белого пара впорхнули две раскрасневшиеся на морозе девицы. Увидев Аркадия, обе сразу кинулись к нему.
     – Адик! Голиков! Ты приехал?! Как твои дела? Ты, говорят, теперь писатель?
     – Привет, девчонки, – поздоровался с девушками Аркадий. – Дела у меня нормальные. Я пока еще не писатель, но, надеюсь, скоро им стану.
     Он обхватил за плечи одну из подруг – высокую, стройную девушку с перекинутой на грудь косой – и радостно произнес:
     – А тебя, Нинок, кажется, можно поздравить?! Ты у нас теперь скоро Похвалинской будешь, ведь так?
     – Так, – улыбнулась девушка. – Мы с Митей решили пожениться.
     – Да! – подхватила ее подруга. – Женится собираются, а у невесты платья нормального нет для такого случая. Вот мы и ходим по лавкам – материю ищем.
     Она повернулась к Кондратьеву:
     – Николай, может, у вас найдется из чего выбрать? Хорошо бы из заграничного.
     – Заграничного точно нет, – помотал головой Кондратьев, – но давайте посмотрим из того, что есть.
     Девушки направились к прилавку, но Аркадий остановил подругу Нины:
     – Танюш, от Шурки-то давно писем не было? Он – лентяй такой! – сто лет мне не писал.
     Еще один арзамасский товарищ Аркадия – беженец из Белоруссии Александр Плеско – после окончания Московского института журналистики уже почти год работал в пермской газете «Звезда».
     – Никакой он не лентяй! – заступилась за старшего брата Таня. – Он просто очень занятой человек. Наш Шурка теперь заместитель редактора – это раз. А еще – ты же знаешь, что он в прошлом году женился – недавно у него родилась дочка, которую он очень любит и все свободное время ей уделяет. Это два!
     – Вот это да! – расплылся в улыбке Аркадий. – Про дочку я ничего не знал! Как назвали-то?
     – Зоря, – улыбнулась и Таня.
     Пока они обсуждали новости из Перми, Нина успела рассмотреть все выставленные на продажу ткани и, не найдя ничего подходящего, предложила подруге пройтись по другим магазинам.
     Едва за девушками захлопнулась входная дверь, Кондратьев повторил свой вопрос:
     – Так ты с семьей хочешь в Ленинград перебраться, Аркаш?
     – Ох, Кока, – помрачнел Аркадий, – неладно что-то у меня с семьей. Мы с Мурочкой совсем перестали понимать друг друга. Она меня пилит за всякую – с ее точки зрения! – провинность, а я отбрыкиваюсь, как могу.
     – Ну, за ту провинность, про которую ты говоришь, другие жены своих мужиков поедом едят, – хмыкнул Николай. – А мы с тобой иногда в этом деле меры не знали…
     – В этом, Кока, ты, конечно, прав, – не стал возражать Аркадий. – Но согласись: одно дело, когда муж просто пьяница, хлещет почем зря, и совсем другое – когда человек выпьет, чтобы хоть немного душу облегчить, от проблем своих отвлечься. Ты ведь знаешь, сколько всего на меня в последние два года навалилось.
     – Аркаш, но Маруся тебя, по-моему, всегда во всем поддерживала…
     – Поддерживала. Когда уверена была, что все мои неприятности кончатся, что я в Академию поступлю, что мы в Москву переберемся и у нас новая жизнь начнется.
     – А теперь что?
     – Что-что! Теперь даже разговаривать со мной не хочет о нашей жизни дальнейшей!
     – Но почему?!
     – Да потому, Колька, что у нее в голове не укладывается, что, кроме службы в армии, я еще на что-что способен – книги писать, например. Не верит она мне, понимаешь? А если мне человек не верит, то как с ним отношения строить? Как жить под одной крышей?
     Кондратьев вышел из-за прилавка, подошел к товарищу и, взглянув на него в упор, спросил:
     – Аркаш, а может, дело вовсе не в том, что ты сейчас говоришь, а совсем в другом? Может, перегорело внутри тебя что-то и тебе чего-то нового хочется?..
     Он сделал небольшую паузу и добавил:
     – Или, наоборот, какие-то старые чувства всколыхнулись?..
     Дверь в лавку снова отворилась. На пороге появилась женщина лет тридцати, одетая в зимнее драповое пальто, поверх которого была накинута горжетка из черно-бурой лисицы. С одного плеча дамы свисали острая мордочка зверька со вставленными в глазницы черными стеклянными глазками и две когтистые передние лапки, с другого – две задние лапки и длинный пушистый хвост. Надвинутая на лоб женщины шапка была сшита из такого же меха.
     – Что вам угодно, гражданка? – приняв доброжелательный вид, осведомился Николай.
     – Материю хотела посмотреть, – даже не повернувшись в его сторону, ответила покупательница и направилась к прилавку.
     – Вам для свадебного платья? – почему-то выпалил Кондратьев, в голове которого, видимо, еще сидели мысли о подборе ткани для Нины Бабайкиной.
     – Почему для свадебного? – бросив, наконец, на продавца короткий пренебрежительный взгляд, спросила дама. – Я, между прочим, замужем.      
     – А! Ну тогда понятно – мужа хотите удивить обновками! – раздурачился вдруг Кондратьев. – Так вам для чего материя нужна? Для штанишек? Или для лифчиков?
     – Ну и нахал! – взвинтилась покупательница. – Это вам так не пройдет. Считайте – вы последний день тут работаете. Я знаю, чей это магазин.
     Она развернулась, подошла к двери и перед тем, как выйти из лавки, еще раз пригрозила продавцу:
     – Запомните – я это так не оставлю! Слава богу, теперь не восемнадцатый год!
     – Жалко, что не восемнадцатый, – сжал кулаки Николай, но женщина этих его слов уже не слышала.
     – Кока, чего это на тебя нашло? – сбитый с толку поведением друга спросил Аркадий.
     – Ненавижу я этих нэпманов, Адька! – с негодованием начал размахивать руками Кондратьев. – Жиреют прямо на глазах, ходят по городу и плюют на всех. Вот скажи мне, пожалуйста, за что мы в гражданскую воевали, за что товарищи наши гибли? Чтобы эти твари из всех щелей, как тараканы, полезли?
     – Знаешь, Кока, я и сам не все понимаю в этой новой политике. Но, наверное, без нее не обойтись, если правительство посчитало нужным ее начать. Значит, выхода другого не было. 
     – Что значит – «выхода не было»! Обязательно нужно было частное производство и частную торговлю разрешать?! Отобрали после революции у буржуев их предприятия, передали государству, ну и пусть они работают как государственные. И бывших владельцев можно к делу пристроить. Как, например, одноклассника твоего – Ваньку Бебешина. Их кожевенный заводик в двадцатом национализировали, а сынок прежней владелицы теперь там заведующим работает. И всем хорошо: и государству, и рабочим, и Ванька этот при деле. Зарплату получает – и пусть радуется, а уж поплевывать на рабочих ему теперь точно никто не позволит!
     – Слушай, Колька, а что если эта нэпманша с лисой на тебя и правда нажалуется? – забеспокоился за товарища Аркадий. – Что тогда?
     – А-а-а… – отмахнулся Кондратьев. – Пусть жалуется. Нэпман, которому лавка принадлежит, знает, что я в гражданскую за нынешнюю власть воевал, а до этого комсомолом в городе руководил, и сейчас в Совете меня уважают. Он мне и слова поперек не скажет. Они, Аркаш, хоть и распустились, но все-таки нас побаиваются.
     В лавку снова зашла покупательница – на этот раз пожилая женщина интеллигентного вида, которая, купив что-то из мелочей – какие-то нитки, булавки, быстро попрощалась и вышла наружу.
     – Так все-таки – что у вас с Марусей, Аркаш? – вернулся к разговору о личном Николай. – Никак дело к разводу идет?
     – Может, и так, – пожал плечами Аркадий. – Не знаю пока… Ладно, ты мне лучше скажи, вы-то с Татусиком когда поженитесь?
     – Да я-то готов хоть сейчас! – воскликнул Кондратьев. – Она все тянет. Да и вообще – не знаю, чем все это кончится…
     – Как так? Вы же слово друг другу дали!
     – Дали. Я от своего слова и не отказываюсь. А вот сестренка твоя, по-моему, на попятную пошла.
     – Быть такого не может! – возразил Аркадий. – Таля тебя крепко любит. Сама мне об этом говорила.
     – Говорить-то говорила… Только скажи мне, пожалуйста, Аркаша, зачем она тогда с другими парнями встречается, если меня любит?
     – С какими такими парнями? С чего ты это взял, Кока?
     – Так она сама мне написала, что в Нижнем, у Кремля, случайно встретилась с еще одним твоим одноклассником – Ольшевским, который теперь там живет и работает. Ну, хорошо – первая встреча была случайной, но потом-то они снова встречались. И не раз! И уж точно не случайно!
     Аркадий задумался. Он догадывался, что Толику давно уже нравилась Таля, но сестра не отвечала ему взаимностью. Знал он и о том, что его товарищу по реальному училищу известно о чувствах Тали и Кольки. Неужели Толик решил воспользоваться ситуацией и попытаться сделать так, чтобы случайная встреча переросла в нечто большее?
     – Нет, – твердо сказал он Кондратьеву. – Ольшевский порядочный человек. Он не станет ничего предпринимать по отношению к Тале, зная, что у нее есть жених, то есть ты, Кока. Если, конечно, Таля сама не вернет тебе слова…
     – Нашел чем успокоить, – горько усмехнулся Николай. – Да я жить без нее не могу! Когда она в свой Нижний укатила, я первое время спать не мог, по ночам подушку ее целовал…
     – Подушку целовал? – не поверил своим ушам Аркадий. – Это что же – я не уследил за нравственностью сестры?
     – Ладно, Адька, не цепляйся к словам. В конце концов, мы ведь взрослые люди. Мне уж двадцать четыре скоро… А Ольшевского твоего я помню – парень он видный. Да и по партийной линии здорово продвигается, карьеру делает. Женщины таких любят. Не знаю, конечно, что там у них были за встречи, но, если Талочка меня бросит, я жить не буду – застрелюсь или еще что-нибудь с собой сделаю.
     – Ты, Колька, ерунду всякую не городи. Даже если вы и расстанетесь, нечего о глупостях думать. И стреляться тебе вовсе незачем, – постарался успокоить товарища Аркадий.  – Да и оружия у тебя нет – из чего стреляться-то?
     – А я у тебя маузер возьму. У тебя ведь есть маузер? – на всякий случай осведомился Кондратьев.
     – Есть. Но тебе я его не дам.
     – Ну, тогда я утоплюсь. 
     – Где? Все реки и пруды льдом покрыты.
     – А проруби на что?
     Аркадий похлопал товарища по плечу и сказал:
     – Ладно, Колька. Выброси всякую дурь из головы. Никуда твоя Талочка не денется. Ну, а если и денется, тоже особо не переживай – у меня еще две сестрички подрастают. Оля уже почти взрослая – ей в июле шестнадцать исполнится. Да и Катерина ее догоняет.
     – Да, Адька… Давно ли, кажется, обе хвостиками за старшей сестрой бегали, а теперь вот сами скоро невестами будут, – немного успокоился Кондратьев. – Таля говорит, вы с ними года три не виделись?
     – Ну, около этого, – закивал Аркадий. – Как летом двадцать первого мать со своим новым мужем увезли их сначала в Новороссийск, потом в Крым, так мы и не виделись. Соскучился я по ним здорово. Ну, и по маме, конечно, тоже.
     – Как же жалко Наталью Аркадьевну, – с сочувствием посмотрел на друга Кондратьев. – Таля считает, у нее никаких шансов нет… Ты тоже так думаешь?
     – Похоже, что так. Туберкулез четвертой стадии – это очень серьезно, его уже не вылечить. Ни крымский воздух, никакие врачи ей не помогут. 
     – А Петр Исидорович как? Не простил измену?
     – Нет, Колька, не простил. В письмах они с отцом только и делают, что друг друга в разных грехах попрекают. Хотя мать признает свою вину перед ним – пишет, что судьба ее наказывает за то, что причинила ему много боли. Отец, конечно, все понимает, но маму простить никак не может.
     Взгляд Николая заметно потеплел.
     – А Талочка вот простила, – сказал он. – Хотя тоже не сразу…
     – Простила, когда узнала, насколько серьезно мама больна. А то ведь даже слушать о ней не хотела. Из всех семейных карточек ее лицо повырезала.
     – Ну, дело прошлое… – развел руками Кондратьев. – Теперь-то они переписываются. Таля в Крым собирается – хочет мать и сестер навестить, да все не получается никак. Учеба много времени отнимает. До лета вряд ли у нее что-нибудь выйдет.
     – И я бы к ним съездил, да тоже все разные дела, заботы… Но я очень постараюсь туда выбраться. Не знаю, правда, когда. Первым делом все силы на книгу положу.
     – И сколько тебе еще над ней корпеть? – спросил Николай.
     – Ну, если ничего не помешает, к весне должен закончить.
      
     3.

     Не зря, видно, говорят: человек предполагает, а господь располагает. Дописать книгу получилось лишь к концу лета.
     Сначала ничего в голову не лезло. Причины на то были очень даже уважительные. Попробуй соберись с мыслями, когда семья твоя распадается, вопрос с выходом из армии до конца не решен – в Москву надо ехать, чтобы этим заниматься, да все никак не удается выбраться; мать в Крыму от чахотки умирает, а поехать туда и попрощаться с ней тоже нет никакой возможности; у отца проблемы на службе – на нем существенная задолженность повисла, и, чтобы расплатиться с долгами, он даже на еде вынужден экономить…
     Дела пошли несколько лучше, когда Аркадий вернулся из столицы с подписанным товарищем Фрунзе приказом Реввоенсовета о зачислении бывшего краскома Голикова в резерв при Главном управлении РККА и выплаченным ему выходным пособием. Значительную часть этой суммы он отдал Марусе. После развода за ней приехала ее старшая сестра и увезла их с Женюркой из Арзамаса.
     Расстались мирно – видимо, выяснять отношения надоело обоим. Договорились, что будут держать друг друга в курсе своих дел. Аркадий обещал бывшей жене высылать деньги на содержание ее и Женечки. Маруся на это обещание ответила скептической улыбкой…
     Труднее всего было перенести разлуку с сыном. Аркадий тогда надеялся, что отвлечься от душевных переживаний поможет усердная работа, и вплотную занялся книгой. Он рассчитывал, что закончит ее через месяц – может, в конце мая, но тут открылось еще одно обстоятельство, которое здорово затормозило творческий процесс. Раньше он писал, как писалось, и был уверен, что у него неплохо получается. После встречи с Семеновым и обсуждения с ним рукописи будущей книги Аркадий стал иначе относиться к этому делу: оттачивал, как учил Сергей, каждую фразу, подолгу искал нужные слова, чтобы не допускать повторов и штампов, хотя прежде не обращал на такие мелочи особого внимания. Словом, доводил произведение до ума, все больше и больше убеждаясь в том, что писательский труд куда сложнее, чем представлялось ему вначале.
     Его старания не прошли даром: книгу в Ленинграде приняли очень хорошо. Сначала выправленную рукопись прочитал и похвалил Семенов, сказав при этом, что данная вещь на роман, конечно, не тянет, но вот повесть получилась неплохая.  Он же порекомендовал ее своим товарищам – писателям Михаилу Слонимскому, Константину Федину, поэту Илье Садофьеву, вместе с которыми занимался подготовкой выпуска нового альманаха «Ковш» в «Госиздате». Повесть начинающего писателя-фронтовика, получившую название «В дни поражений и побед», было решено опубликовать в первом же номере издания, выход которого намечался на январь будущего года.
     Узнав об этом, Аркадий и обрадовался, и расстроился одновременно. Известие, что его книга понравилась литераторам и будет напечатана, конечно, здорово его взбодрило, но вот тот факт, что ждать публикации придется чуть ли не полгода, заставил приуныть: увы, гонорар он тоже получит не скоро, а деньги ох как нужны! Слава богу, Петр Исидорович сумел поправить свои дела на работе и смог выделить сыну некоторую сумму, когда тот снова собрался в Ленинград. Помимо проблем с деньгами, новоявленного писателя удручало и другое: уж очень хотелось поскорее показать родным и друзьям сочиненную им повесть в опубликованном виде, но – не тут-то было…
     Аркадий стоял перед заметно похудевшим с начала года календарем и пытался сообразить, сколько же дней не притрагивался к численнику. После несложных подсчетов уверенно кивнул, оторвал несколько листков и прочитал на нужной странице дату: 18 августа 1924 года.
     «Хорошо хоть аванс издательство выплатило, а то крутись как хочешь, – подумал он, усаживаясь за стол. – Теперь вот комнату удалось снять – папиных денежек на это уж точно не хватило бы. Да и дальше надо на что-то жить. Значит, нужно еще рублишки зарабатывать. С первого же гонорара обязательно выкрою для отца хоть какую-то сумму. Ну, и конечно, Марусе надо будет деньжат подкинуть…»      
     Погода для середины августа выдалась непривычно жаркая. В городе стояла такая духота, что человеку свободной профессии – именно к этой категории относил себя Аркадий – не грех было бы оставить на потом все свои намеченные планы и отправиться на какой-нибудь пляж, чтобы вместе с пионерами, у которых еще не начались занятия в школах, вдоволь побарахтаться в теплой невской водичке. Но Аркадий со вчерашнего вечера настроился на то, что с утра приступит к работе над новым рассказом, и ничего его от этого дела оторвать не сможет. 
     Он придвинул к себе стопку чистых листков бумаги, на верхнем крупно вывел три заглавных буквы, потом поразмыслил немного и после каждой из букв поставил по точке. Вышло так: Р.В.С.
     «Ну что ж – начало положено, – подумал взмокший от пота литератор. – Уже хорошо».

     О том, что Леля Дорошевская уехала в Питер и учится там на педагога, он узнал, как только вернулся в Арзамас из Сибири. Нельзя сказать, что это известие оставило его равнодушным: дрогнуло что-то внутри – как всегда, когда Аркадий слышал ее имя. Но в то время рядом с ним была Мурочка, а на его коленях, как заводной, прыгал Женюрка…
     – А почему в Питер? – спросил он у Тали. – В Нижнем ведь тоже есть педагогический.
     – Ну, не знаю… – пожала плечами сестра. – Может, боялась, что в Нижнем она не смогла бы поступить ни в какой институт.
     – Почему? Она же хорошо училась. А к экзаменам в любом случае надо готовиться – хоть в Нижнем, хоть в Питере. Ты-то вот готовилась и поступила.
     – То я, а то – Леля… – многозначительно посмотрела на брата Таля.
     – И что? Какая разница – ты, Леля?
     – А ты не понимаешь?
     – Талчонок, ты можешь толком объяснить, какая в данном случае между вами разница? – начал выходить из себя Аркадий.
     – Большая разница, Адик, очень большая. Ты ведь знаешь, что при подаче документов в институт каждый должен заполнить анкету…
     – Да кто ж этого не знает! Сейчас, куда ни сунься, везде анкеты требуют, а в них столько пунктов, что рука писать устанет!
     – Пунктов много, – подтвердила Таля, – но есть важные и не очень. А среди важных какие самые важные, как ты думаешь?
     Аркадий нахмурился. Он догадался, что имеет в виду сестра.
     – Ну вот, – продолжила она, – дошло, наконец. Одно дело – я: у меня оба родителя коммунисты, отец и брат в Красной армии служили, и совсем другое дело – Леля. Она-то про своих родных что должна писать? Что ее отец в тюрьме сидел за какую-то там контрреволюцию, а старший брат в белой армии против советской власти воевал? И ведь не соврешь – из Арзамаса все сведения в Нижний поступают. Там все про нас знают. А Питер – другая губерния. Там не обязательно всякие подробности о своей семье выкладывать, всю правду рассказывать. И половины хватит. Леля, небось, и написала, что отец – уездный врач, а это и на самом деле так, мать – домохозяйка, есть брат-близнец – Костя. Все живут тихо-мирно в Арзамасе. А про старшего брата – Дмитрия в питерском институте никому и знать незачем. Тем более, что о нем и родственникам-то ничего толком не известно.
     – Ну да. Наверное, так оно и было, – согласился Аркадий…
     Первый раз приехав в Ленинград, он не искал встречи с Лелей, хотя адрес девушки у Тали аккуратненько выудил. Ему, конечно, не терпелось ее увидеть, но были веские причины, которые останавливали его от этого шага. Во-первых, пусть и наметилась в их с Мурочкой отношениях заметная трещина, все-таки они продолжали оставаться мужем и женой, и было непонятно, чем дело кончится. Во-вторых, Аркадий в то время чувствовал себя в каком-то подвешенном состоянии: вроде бы уже и не военный, но из армии окончательно не вышел; причислил себя к писателям, однако еще и первая книга не готова. О деньгах – лучше сказать, их полном отсутствии – и вспоминать не хотелось… Вот он и решил для себя, что перед прекрасными Лелиными очами предстанет только тогда, когда разберется со своими проблемами.
     Ждать пришлось целый год. За это время в жизни Аркадия много чего произошло – и хорошего, и плохого. Из хорошего самым лучшим было то, что он наконец-то ощутил себя настоящим литератором, хотя опубликованных вещей было пока немного: кое-какие мелочи в некоторых изданиях и его повесть в альманахе «Ковш». Вернее – ее первая часть. Продолжение планировалось поместить в следующем номере.
     Про плохое даже думать было страшно… Если накатывали на него тяжелые, мучительные воспоминания о пережитых им бедах, Аркадий тут же хватался за перо. Работа заставляла переключиться мыслями на что-то такое, что постепенно вытесняло из души раздирающую ее боль…
     Когда они встретились с Лелей, настроение у него было уже вполне бодрое. Разыскав девушку по известному ему адресу, Аркадий не стал форсировать события. Представил все так, будто встречается с ней как с сестрой своего бывшего одноклассника и арзамасского товарища, ну и, само собой, как с подругой его собственной сестры – Тали. Предложил погулять по Ленинграду, чтобы обменяться новостями, на что Леля с радостью согласилась. Во время прогулки подсунул ей свежий номер «Ковша» со своей повестью, попросив по возможности вернуть альманах после прочтения. Девушка, естественно, пообещала и тут же спросила:
     – А где я тебя найду? Может, мне занести его в издательство?
     – В издательство? Хорошо, приноси в издательство, – сделав вид, что соглашается с предложением, сказал Аркадий, но потом якобы передумал:
     – Хотя в издательство, пожалуй, не стоит. Понимаешь, я там не каждый день бываю. Захожу только, когда какие-то вопросы надо обсудить. А если ты оставишь там книжку, чтобы мне передали, ее потом не найдешь. Там столько народа за день проходит – обязательно кто-нибудь умыкнет.
     – А куда же мне ее принести? – растерялась Леля.
     – Ну… – задумался Аркадий, но быстро нашел решение:
     – А принеси-ка ты ее ко мне на квартиру! Там меня почти всегда можно застать. Я ведь большую часть дня дома провожу – много работаю. Если и выйду куда – то ненадолго. Заодно посмотришь, как я устроился.
     – Хорошо, – кивнула девушка.
     – Ну, вот и договорились, – обрадовался Аркадий. – Запиши мой адрес. Я, кстати, совсем недавно на новую жилплощадь перебрался…
     Его новая жилплощадь состояла теперь из двух комнат с паровым отоплением и довольно приличной мебелью: шкафом для одежды, рабочим столом, стульями. В одной из комнат стоял широченный диван, в другой – кровать как у Николая Павловича. Стоили такие апартаменты недешево – шесть червонцев в месяц. Эта сумма превосходила зарплату простых служащих и в три раза превышала плату за прежнюю комнату, но Аркадий решил, что у литератора должны быть соответствующие его статусу жилищные условия, чтобы и работать в приятной обстановке, и с комфортом принимать гостей…
     – А у тебя уютно, – сказала Леля, оглядев помещение.
     Она подошла к столу, заваленному разными бумагами, журналами, книгами, склонилась над стопкой исписанных листков и прочитала: «Р.В.С.» Потом повернула голову к Аркадию:
     – А что такое Р.В.С.?
     – Так называется этот рассказ. Я его недавно закончил, – ответил он.
     – Я поняла, что это название. А что оно означает? Почему всего три буквы?
     – Р.В.С. расшифровывается как «реввоенсовет», или – «революционный военный совет», – уточнил Аркадий.
     – Я посмотрю? – спросила гостья.
     Он, улыбнувшись, кивнул. Леля села за стол и погрузилась в чтение. 
     На стене тикали ходики, одна за другой бежали минуты, Аркадий ждал. Он молча сидел на диване и не отводил глаз от той, ради которой, может быть, и перебрался в этот город…
     – А ты знаешь, Аркаш, – аккуратно сложив страницы, сказала девушка, – мне этот рассказ больше понравился, чем твоя первая повесть. Он как-то динамичнее, живее, что ли, чем «Дни…» Мальчик этот – Димка – сразу сочувствие вызывает. Жалко его становится.
     – Мне и самому кажется, что эта вещица лучше получилась, – встрепенулся Аркадий. – И сочинялась она легче, а главное – быстрее. На все про все и полгода не ушло. Хотя до сих пор удивляюсь, как вообще мне удалось ее закончить. Знаешь, наверное, сколько горя за эти полгода на меня обрушилось…
     – Знаю… – вздохнула Леля. – Девочки мне писали. Потерять самых близких тебе людей – это очень больно и страшно.
     – Когда получил от Маруси известие о смерти Женюрки, никак не мог в это поверить. Что значит – нет больше нашего роднульчика, Топотунчика нашего маленького?.. Ему ведь тогда только-только два годика исполнилось. Он такой был…
     Не закончив фразу, Аркадий поднялся с дивана, подошел к окну и, повернувшись к девушке спиной, вытащил из кармана трубку и принялся набивать ее табаком.
     – Да уж… – протянула Леля. – Ужасно все это. Сначала сынишка, потом мама...
     Она тоже замолчала, устремила взор на Аркадия и, не отрываясь, смотрела на него огромными печальными глазами, полными искренней жалости и сочувствия к этому большому, сильному, в чем-то по-ребячьи наивному, порой задиристому, иногда невероятно несдержанному, порывистому, но в общем-то доброму, справедливому, честному человеку. Таким она его знала с детства.
     В Арзамасе Аркаша Голиков был признанным лидером среди мальчишек. Ребята уважали его за то, что никогда ни перед кем не унижался, не трусил и всегда заступался за слабых. Многие арзамасские девочки тайно по нему вздыхали. Леле Аркадий тоже нравился, и еще неизвестно, как могли бы сложиться их отношения, если бы… Если бы не было причин, которые здорово этому мешали. И главной из этих причин была, конечно, так ладно сидевшая на нем красноармейская гимнастерка…
     – Таля писала, что вы успели навестить Наталью Аркадьевну в Крыму перед… Ну, до того, как ее не стало? – после несколько затянувшейся паузы спросила девушка.
     – Успели, – повернувшись к ней, ответил Аркадий. – Правда, поехать вместе у нас не вышло. Таля съездила в июле, а я только в сентябре, раньше не получилось. Я тогда еще от смерти Женюрки не оправился, а тут мама в таком состоянии, что страшно вспомнить.
     – Прости, пожалуйста, что заставила тебя все это снова пережить.
     – Да ладно, не беспокойся. Теперь мне уже легче. Правильно люди говорят – ничто так не лечит, как работа. Я, как вернулся из Крыма в Ленинград, сразу за нее засел. И «Дни…» дорабатывал, и «Р.В.С.» писал, и даже целый роман начал в голове прокручивать.
     – Ого! – воскликнула Леля, почувствовав облегчение от того, что их разговор перетек в новое русло. – Роман? А название ты уже придумал?
     – Придумал, – ответил Аркадий. – Он будет называться «Взрыв». Но работа над романом – дело непростое, надолго затянется, поэтому я параллельно и другие вещи пишу. На днях начал рассказ «Комендант станции Раздольской». Кстати, скоро второй номер «Ковша» выйдет – с окончанием «Дней…». Издательство «Земля и фабрика» эту повесть отдельной книгой выпустит, а я собираюсь продолжение ее написать. Журнал «Звезда» запланировал в скором времени «Р.В.С.» напечатать. В общем, дела на литературном фронте у меня продвигаются здорово, и отношение ко мне со стороны всех известных писателей здесь очень даже дружеское.
     – А ты с какими писателями знаком? – спросила Леля.
     Аркадий придвинул поближе экземпляр «Ковша», бросил взгляд на его обложку, где были напечатаны названия опубликованных в альманахе произведений с фамилиями их авторов, и сказал:
     – Ну, этих вот почти всех знаю, но с одними только иногда в издательстве встречался – с Толстым, Леоновым, Кавериным, например, а с другими – крепко подружился: с Садофьевым, Слонимским и еще кое с кем. С Фединым хорошо знаком – он меня здорово поддерживал. Но самым близким другом мне стал Сергей Семенов. Я и дома у него бывал, и с семьей его познакомился: с женой Наташей и ее сынишкой семилетним – Глебом, которого Сергей как своего воспитывает. Вот тут, перед моей повестью, его роман, кстати, напечатан – «Петли одного и того же узла». Ты читала?
     – Конечно. Я прочла все, что тут напечатано. Но понравилось мне не все. «Семь дней, в которые был ограблен мир» Алексея Толстого как-то не впечатлили. Может, потому, что я фантастику не люблю. Зощенко запомнился – его «Страшная ночь». Рассказ «Однофамильцы» Слонимского легко читается. Хорошо, что стихов много: Мандельштам, Антокольский, Полонская, тот же Садофьев. Если бы еще Сергея Есенина напечатали…
     – Ну, наверное, когда-нибудь напечатают. Альманах-то только начал выходить, – обнадежил девушку Аркадий и спросил:
     – А тебе нравится Есенин?
     – Еще как! – оживилась Леля. – Это мой любимый поэт! В прошлом году я была на его творческом вечере в зале Лассаля на Думской. Столько впечатлений осталось – на всю жизнь хватит. Сначала, правда, странно все как-то шло. Представляешь, Аркаш: полный зал народу, все ждут появления знаменитого поэта, хотят услышать его стихи, а его все нет и нет. Наконец, выходит – какой-то поникший, словно побитый. Вроде бы подвыпивши – но не сильно. Во всяком случае, не настолько сильно, чтобы так себя вести. На сцене держится так, как будто места себе не находит: то сядет за стол, который на эстраде стоит, то встанет, то отойдет от стола, то снова к нему подойдет. С аудиторией заговорил как-то бессвязно, нерешительно. Сказал, что он сейчас на распутье и не понимает, как исполнять свой поэтический долг. Несколько раз повторил, что он растерян. Мне эти его слова просто врезались в память: «Понимаете, я растерян, вот именно растерян…». Ужасно жалко его было – он казался таким несчастным.
     Леля замолчала.
     – И чем же все кончилось? – спросил Аркадий. – Стихи-то он все-таки читал?
     – Читал, – кивнула девушка. – После того, как зрители из зала стали выкрикивать, чтобы кончал свою болтовню и начал делать то, за чем люди пришли на эту встречу. Начал он тоже как-то не очень уверенно, но вскоре ожил, преобразился весь, как будто сам погрузился в свою поэзию. Ну, наверное, так оно и было. Ох, Аркаш! Что это за стихи! Все чувства из них просто льются. А как он читает! Каждое слово произносит так, что за душу берет. Жалко, что ты этого не слышал.
     – Я бы очень хотел послушать, но не получилось у меня пересечься с ним в Ленинграде: я всю весну и лето в Арзамасе провел, а когда сюда приехал, Есенина в городе уже не было – на гастроли отправился. Кстати, Илья Садофьев близко с этим поэтом знаком. Он здесь даже его читательские встречи вел. Обещал и меня с ним познакомить при случае.
     – Вот здорово! – с восторгом всплеснула руками Леля. – Поскорее бы такой случай представился!
     – В том-то и дело, что в ближайшее время никак не представится.
     – Почему?
     – Потому что сейчас Есенин на Кавказе. Вообще-то, Илья сказал, что весной он собирается приехать. Но, даже если он приедет в Ленинград, меня, скорее всего, тут не будет.
     – Ты опять собираешься в Арзамас? – спросила Леля.
     – Нет. Я собираюсь в Париж, – придав своему голосу некоторую небрежность, – ответил Аркадий.
     – В Париж? – изумилась Леля. – Аркаш, ты что – шутишь?
     – Почему обязательно «шутишь»? Я действительно еду в Париж. Сначала, правда, несколько дней пробуду в Берлине, а оттуда – прямиком в столицу Франции. В марте заграничную командировку получаю на два месяца. Вернусь, вероятно, только в конце мая. А пока французский во всю штудирую.
     Кивком головы он показал девушке на лежавшую на другом краю стола книгу.
     – Учебник французского? – не переставала удивляться Леля. – Ну и… как у тебя успехи с этим языком?
     – Пока не очень, – честно признался Аркадий. – Понимать приблизительно понимаю, объясниться кое-как могу, а вот свободно разговаривать еще нет. Наверное, потому что практики живой нет. Из моих друзей-литераторов никто по-французски не говорит, так что помочь некому.
     – Ну вот… – с легким разочарованием произнесла Леля. – И я английский изучаю. Жалко…
     – Жалко, что английский учишь? – внимательно посмотрел на девушку Аркадий.
     – Жалко, что помочь тебе не смогу.
     – А ты бы хотела мне помочь?
     – Конечно. Друзья обязаны помогать друг другу. А мы ведь с тобой друзья.
     – Друзья? – переспросил Аркадий. – И только?
     Он положил свою широкую ладонь на руку девушки и почувствовал, как дрогнули ее пальцы, но уже в следующее мгновение тонкая ладошка выскользнула из-под его руки.
     – Не надо, Аркаш, – сказала Леля. – Не надо…

     4.

     Поезд во Владикавказ прибыл ранним утром. Проснувшись, Аркадий обнаружил, что бескрайние кубанские степи закончились – впереди проступали голубоватые силуэты Кавказских гор.
     Он вышел на большую, ведущую от вокзала улицу, прорезанную трамвайными рельсами, однако никакого транспорта, кроме трех-четырех запряженных лошадьми экипажей, на проезжей части не наблюдалось. Улица называлась Московской. В разные стороны от нее разбегались улочки поменьше, в основном с приземистыми одноэтажными домиками, похожими на те, которые он видел на Украине, в Белоруссии и на Кубани, когда воевал в тех краях.
     Город, хоть и утопал в бело-розовой пене цветущих слив, абрикосов, алычи, на первый взгляд показался Аркадию скучным и не особенно привлекательным. Он проследил, как нежные лепестки мягко опускаются на серую дорожную пыль, и с грустью подумал: «А в Париже сейчас магнолии отцветают. Их там не меньше, чем сирени у нас в Арзамасе. И пахнут, наверное, не хуже…»
     О том, какая флора преобладает на улицах французской столицы, некоторое представление Аркадий имел. Как-никак готовился к предстоящей командировке: литературу разную просматривал, язык учил. Во всяком случае, помнил, что магнолия по-французски будет magnolia и что зацветает она обычно в марте. Ему, конечно, хотелось застать этот момент, но...
     Загранкомандировка неожиданно сорвалась – французы не дали визу. Хотя поначалу все складывалось благополучно. Аркадий уже и вещи в дорогу начал собирать: прикупил кое-что из одежды, приличной кожанкой обзавелся. Так-то он всю зиму в шинели проходил, а в теплое время года и гимнастеркой бы обошелся, но не заявишься же в Париж в красноармейской форме! Тем более, что командировать в Европу его намеревались не как военного, а как литератора.
     Увы! Литератору не повезло. Впрочем, не ему одному. В связи с тем, что отношения между Советским Союзом и Францией обострились, французы сократили выдачу виз советским гражданам на право въезда в их страну.
     Такого поворота событий Аркадий никак не ожидал. Выходит, зря он зубрил французский? Хотя – разве это главное?! Забросил учебник за диван – и черт с ним, с этим французским! А вот что людям говорить? Родным, товарищам, просто знакомым? Раструбил раньше времени: Париж, Париж… И вдруг – на тебе! Да и самому хотелось заграничную жизнь посмотреть.
     Получается, все против него: с Лелей не сложилось, командировка не состоялась. Тут еще издательство «Земля и Фабрика» сюрпризец подбросило – выпуск его книги «В дни поражений и побед» отодвинуло на неопределенное время. Издателям не было никакого дела до того, на какие шиши все это время он будет добывать себе пропитание и где возьмет червонцы, чтобы заплатить за жилье. А уж когда выяснилось, что его рассказ «Комендант станции Раздольской» вообще не заинтересовал никого из редакторов, настроение у Аркадия совсем упало. Из-за всех этих переживаний, нагромоздившихся одно на другое, вновь начала подкрадываться отступившая было болезнь, название которой сразу и не выговоришь – истеропсихастения…
     Он пытался справиться с проблемой, загрузив себя работой – не забыл, что всего каких-то полгода назад только благодаря собственному усердию сумел перенести обрушившиеся на него несчастья. На этот раз работа не спасала – она вообще не шла. С трудом вымучив страницу-другую текста, Аркадий откладывал в сторону ручку, потому что чувствовал себя таким уставшим, будто целый день грузил уголь или таскал мешки с зерном. Его обволакивала какая-то странная апатия, сопровождавшаяся ощущением полнейшей безысходности. Потом это состояние внезапно сменялось чувством нарастающего возбуждения, о котором сигнализировали невидимые молоточки, постукивающие в висках: тук-тук, тук-тук, тук-тук…
     О молоточках Аркадий рассказал только Сергею Семенову. Тот был единственным из ленинградских знакомых, с кем он мог делиться подобными проблемами. Семенов и сам уже заметил, что с его младшим товарищем происходит что-то неладное. Вскоре об этом узнали и другие.
     Как-то несколько молодых писателей собрались у Евгения Шварца. Говорили о детской литературе, о выходе первых советских изданий для ребят, о литераторах, которые писали для подрастающего поколения.  Хвалили хозяина квартиры за его сказку в стихах «Рассказ старой балалайки». Аркадий живого участия в разговоре не принимал – больше слушал. У него самого дела шли не лучшим образом, и это здорово действовало ему на нервы. Почувствовав, как кровь приливает к щекам, а в голове начинается знакомое постукивание, он стал подумывать о том, что лучше бы ему вернуться домой, но тут в комнату вошел немолодой уже мужчина – лет пятидесяти, высокий, стройный, все еще очень приятной наружности.
     – Это мой папа, друзья, Лев Борисович, – сказал Евгений. – Он врач, работает сейчас в Донбассе, на несколько дней приехал в Ленинград – меня навестить.
     После того, как сын познакомил его со своими товарищами, Шварц-старший устроился на стуле в углу комнаты и оттуда наблюдал за представителями нового поколения российской литературы. Его взгляд то и дело останавливался на молчаливом, как ему показалось, юноше, крупное открытое лицо которого постепенно наливалось румянцем и в конце концов сделалось совсем пунцовым. Когда молодой человек потихоньку выскользнул в коридор, а затем хлопнул входной дверью, Лев Борисович повернулся к сидевшему рядом с ним Мише Слонимскому:
     – Этот товарищ в гимнастерке, который только что ушел… Как его…
     – Голиков, – подсказал Михаил. – Аркадий Голиков. Тоже литератор.
     – Ну да – Голиков, – повторил Лев Борисович. – Так вот – этот ваш Голиков серьезно болен. Как врач вам говорю. Вы-то хоть знаете о его болезни?
     – А что с ним не так? – удивился Слонимский. – Выглядит вполне нормально. Вы же сами видели: щеки – как яблочки румяные.
     – Не всякому румянцу можно верить, – внес ясность по поводу сделанного им заключения доктор. – Я сразу понял, что лицо у этого паренька покраснело не от того, что он здоровьем пышет, а от того, что у него мозговое кровообращение серьезно нарушено. Такое часто бывает после травмы…
     – …и контузии, – добавил прислушивающийся к их беседе Сергей Семенов.
     – Вот-вот, – подтвердил Лев Борисович.
     После этого разговора друзья-литераторы убедили Аркадия отправиться на Кавказ, чтобы поправить расстроенное здоровье. Помогли решить вопрос и с деньгами: редакция «Ковша» выплатила ему аванс за выход второй части повести, а журнал «Звезда» – за публикацию рассказа «Р.В.С.»

     …На линии так и не появился ни один трамвай. Зато впереди показался обелиск, на вершине которого восседал бронзовый орел с распахнутыми крыльями. Подойдя к монументу поближе, Аркадий увидел, что в сомкнутом клюве птица держит небольшой лавровый венец. Надпись на табличке, прикрепленной к мраморному постаменту, свидетельствовала о подвиге штабс-капитана Николая Лико и рядового Архипа Осипова, геройски погибших во время Кавказской войны.
     В голове Аркадия закрутились мысли об этих людях и о войне, про которую многие, может, уже давно бы и забыли, если бы не Пушкин, Лермонтов, Лев Толстой. Уж они-то знали о тех событиях не по чьим-то воспоминаниям и слухам, а потому, что сами прошли через них. Поэтому и смогли так достоверно рассказать о пережитом.
     «Гражданская война совсем недавно кончилась, и то о ней начинают забывать, – подумал он. – Жизнь налаживается, о страшном вспоминать не хочется. Но и забывать о том, что было, никак нельзя. Столько наших товарищей полегло… Нет! Надо об этом помнить. И надо писать. Особенно тем, кому есть что рассказать…»
     Солнце вышло из-за гор, и температура воздуха начала стремительно подниматься. Почувствовав, что у него взмокла спина, Аркадий снял свою «парижскую» куртку и убрал ее в сумку, на дне которой лежала начатая рукопись его будущего романа «Взрыв». Он понимал, что над книгой еще работать и работать, однако пятиконечная звездочка на первой странице – как и на всех его рукописях – уже нарисована, и лучи, исходящие от нее, обязательно коснутся каждого, кто не вернулся с поля боя…
     Раскуривая трубку, патриотически настроенный литератор вспомнил, что ехавшие с ним в одном поезде граждане советовали ему ориентироваться на монумент с орлом при движении по городу. Трамвайные рельсы перед обелиском чуть ли не под прямым углом поворачивали на другую улицу, которая называлась Пролетарским проспектом. Именно там, по словам все тех же бывших попутчиков, находилась одна из старейших в городе гостиниц, где размещалась контора, занимающаяся автомобильными перевозками пассажиров, в том числе и по Военно-Грузинской дороге.         
     Закинув за плечо сумку, Аркадий прямо по трамвайной линии направился на проспект, по середине которого пролегал бульвар, засаженный в основном липами, окутанными легкой нежно-зеленой дымкой. Трамвайные пути перед бульваром разделялись: они шли по разным его сторонам. Рельсы были уложены на вполне сносные мощеные дороги. К проезжей части примыкали широкие пешеходные тротуары, пока еще малолюдные – город только просыпался.
     Нужное ему здание Аркадий увидел сразу. Это был двухэтажный дом на углу Московской улицы и Пролетарского проспекта, довольно приметный снаружи. Привлекали внимание декорированный лепниной фасад, карниз, увенчанный фигурными кирпичными столбиками, огромные, нависающие над тротуаром балконы, на ограждениях которых крепились вывески с названием гостиницы: «Гранд-Отель». Обстановка внутри здания, по мнению Аркадия, выглядела чересчур помпезной, но ни сияние люстр, ни сверкание позолоты, ни модная обивка диванов его не особенно интересовали. Поискав глазами учреждение, куда ему следовало обратиться, на одной из дверей он увидел табличку с надписью: «Контора автомобильного сообщения».
     До открытия заведения оставалось больше часа. Аркадий решил провести это время с пользой – познакомиться хотя бы с центральной частью города. Он вышел на Пролетарский проспект, где вдоль тротуаров выстроились дома, сложенные по большей части из красного кирпича, среди которых трудно было найти двух похожих друг на друга. Создавалось впечатление, что каждое из зданий стремится подчеркнуть свою оригинальность с помощью всевозможных архитектурных приемов и деталей: тех же нарочито выступающих вперед балконов, узорчатых кованых решеток, каких-то необычных башенок, шпилей и прочих элементов.
     «Да уж, для здешних буржуев, видно, любимым занятием было друг перед другом повыпендриваться, – усмехнулся Аркадий. – Вот и довыпендривались… Хотя особнячки красивые, ничего не скажешь».
     Он остановился перед зданием с изящными кружевными балкончиками светло-зеленого цвета, которые прекрасно сочетались с окрашенными в такой же цвет оконными рамами. Заметив, что краска на окнах заметно облупилась, рассудил так: «Конечно, какой-нибудь купчишка, проживавший в этом доме раньше, не допустил бы эдакого безобразия, но собственность, когда-то этому купчишке принадлежавшая, давно уже конфискована в пользу государства, а у местной власти, видно, до фасадов бывших буржуйских особняков руки пока не доходят. Куда более важные задачи приходится решать…»
     Прочитав на вывеске, что в здании теперь размещается книжное издательство, Аркадий, удовлетворенный данным фактом, отправился дальше.
     Ему казалось, что и липовая аллея, и поблескивающие на солнце рельсы не более чем через версту упрутся в уже слегка зеленеющий склон какой-то огромной горы с усеченной вершиной, но он знал, что подобное впечатление обманчиво. Это только так кажется, что гора близко, а до нее, может, не один час верхом будешь скакать. Ему-то это хорошо известно – сталкивался с таким фокусом в Сибири, когда гонялся за бандитами по хакасским отрогам.
     В голове Аркадия начали прокручиваться все еще тревожившие его воспоминания: Хакасия, глубокие рейды по тайге, озлобленные туземцы, их непокорные улусы, отчаянные перестрелки. Даже спустя годы после тех событий его одолевала горькая досада от того, что он, начальник огромного боерайона, не до конца справился с задачей, поставленной перед ним командованием…
     Тук-тук, тук-тук – забарабанило в висках. Сердце тоже забилось сильнее – в унисон со стучащими в голове молоточками. Когда-то там, в Хакасии, вот так же начиналась его болезнь – эта самая истеропсих…
     Ситуацию спас прокатившийся мимо него трамвай. Он звякнул так громко, что Аркадий от неожиданности вздрогнул. Удары в висках мгновенно прекратились, а вот сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Но – через несколько секунд все вошло в норму.
     Он улыбнулся, вспомнив, о чем постоянно талдычили врачи: при появлении первых симптомов болезни нужно постараться переключить внимание с негативных, раздражающих факторов на позитивные, положительно действующие на нервную систему. На этот раз ему и стараться не пришлось – все сделал за него трамвай!   
     «Вот и славно! – сказал себе Аркадий. – Ты не в Хакасии, и тут тебе не Саяны, а Кавказ!»
     Он сосредоточил взор на возвышающейся за городом горе. Наверху все еще лежал снег, но не единым ровным покрывалом, а множеством белых островков – снежный покров уже вовсю таял. Не отрывая взгляда от этих островков, Аркадий заставил себя сконцентрировать мысли на том, что все, что было когда-то среди хакасских хребтов, осталось в прошлом и что у него сейчас совсем другая, новая жизнь. Теперь он не военный, а литератор. Его задача – писать книги, а для этого нужно иметь здоровую голову. И если уж случилась с ним такая беда – подкачала его головушка, то надо сделать все, чтобы ее вылечить. Поэтому он сюда и приехал…
     Вообще-то, конечной целью его маршрута была Абхазия – в Гаграх открылся санаторий для лечения нервных заболеваний. Добраться туда можно было бы и более коротким путем – через Сочи, но желание проехать по Военно-Грузинской дороге взяло верх. Да и новые места хотелось посмотреть – тот же Владикавказ, который с каждой минутой нравился Аркадию все больше и больше. В городе много чего интересного. Трамваи, правда, ходят редко, но зато появляются в самый нужный для человека момент!
     Липовая аллея и Пролетарский проспект вскоре закончились, а вот трамвайные пути, пройдя по просторной, по всей видимости, главной площади города – площади Свободы, вышли на большой четырехпролетный мост, под которым бурлил неудержимый Терек. Облокотившись на собранные из чугунных балясин перила, Аркадий с интересом наблюдал за тем, как река бьется о каменные опоры моста, будто пытаясь сокрушить возникшие на ее пути преграды. Разрушить препятствия не получалось, но, побесновавшись вокруг опор и, в конце концов, оставив их в покое, Терек как ни в чем не бывало продолжал свой стремительный бег.
     «Что бы там ни было, всегда надо двигаться дальше, к намеченной цели», – сделал вывод литератор и отправился обратно в отель.
     Дверь в автомобильную контору оказалось запертой, но ждать Аркадию не пришлось: откуда-то из недр вестибюля перед ним материализовался служащий – лысый, с реденькими обвислыми усиками мужичок.
     – Товарищ, вы меня ждете? – спросил он.
     – Мне, вообще-то, сюда, – показал на закрытую дверь Аркадий. – Вы здесь работаете?
     – Здесь, здесь, – закивал лысый и, повернув в замке ключ, пригласил потенциального клиента в контору:
     – Прошу.
     – Когда ближайшее отправление в Тифлис, можно узнать? – задал вопрос Аркадий.
     – Ближайший рейс завтра в семь утра. Но свободно только одно место. Если вам нужно больше, то придется ждать следующего рейса – в другой день. Один билет вас устроит?
     – Конечно, устроит, – обрадовался Аркадий. – Я ведь один.
     – Ну, тогда считайте, что вам повезло.
     Аркадий кивнул, хотя подумал, что ему повезло бы куда больше, если бы автомобиль отправлялся не завтра, а сегодня: не пришлось бы платить за номер в этой наверняка недешевой гостинице.
     – Отъезд от почтовой станции на площади Свободы, – протягивая путешественнику билет, проинструктировал его служащий конторы. – Знаете, где это?
     – Знаю. Только что оттуда.
     – Шофера зовут Василий.
     – Хорошо, – снова кивнул Аркадий, направляясь к выходу. – Пойду договорюсь насчет номера.
     – Завтра попрошу не опаздывать! Василий ждать не будет, тронется ровно в семь, – вдогонку ему крикнул конторщик.

     Открыв глаза, Аркадий обвел взглядом комнату: беленые стены и потолок, окно без всяких занавесок, две узкие железные кровати с приткнувшимися к каждой из них тумбочками, выкрашенными серой краской. Одна кровать – пустая – покрыта темно-синим байковым одеялом. В изголовье белеет кокетливо поставленная уголком подушка. На второй кровати под таким же одеялом лежит он сам.  Очевидно, на такой же белой подушке покоится его голова, совершенно лишенная каких-либо мыслей.
     Понадобилось время – почти целая минута! – прежде чем в этой самой голове зародилось первое разумное умозаключение. Аркадий пришел к выводу, что находится где угодно, только не в гостинице, потому как во Владикавказе найти гостиницу с номерами, в которых не зашториваются окна, а с потолка свисает прикрученная к витому шнуру голая лампочка, дело безнадежное. Мало того – и это была уже вторая мысль! – за одни сутки в «Гранд-Отеле» он отвалил нехилую сумму за вполне приличный, красиво меблированный номер на втором этаже с видом на Пролетарский проспект. В номере стояла никелированная кровать-полуторка, на которую он, выходит, даже не ложился, потому что ночь, скорее всего, провел здесь, в этой самой комнате, под этим синим одеялом. Оставалось понять, как он под ним оказался.
     Дверь в помещение отворилась, и в него вошли три человека: статный темноволосый мужчина в двубортном белом халате, женщина средних лет, облаченная в халат, которые носят медсестры – глухой спереди, с завязками на спине, и белую, надвинутую на лоб шапочку, а также худощавый, чем-то смахивающий на Кольку Кондратьева парень. Взглянув на первых двух, Аркадий сразу понял – он в больнице. Посмотрев на Колькиного «двойника», тут же вспомнил, что зовут его Федор и что познакомились они не далее как вчера, потому что только вчера он и приехал во Владикавказ. И все события вчерашнего дня – до определенного момента – прокрутились в его памяти за считанные секунды…
     Событий этих, впрочем, было немного. Оставив в номере сумку с вещами, он сытно поел в ресторане отеля, потом вышел на тот же Пролетарский проспект и снова дошел до площади Свободы. Там он отыскал почтовую станцию, откуда утром должен был отправиться в Тифлис, купил цветную открытку с видом города и окружающих его гор и написал несколько строчек Сергею Семенову. Сообщил, что добрался до Владикавказа и собирается ехать дальше, обещал прислать подробное письмо из Абхазии, честно признался другу, что чувствует себя неважно, но работу над новой книгой продолжает.
     Аркадий и правда, вернувшись в гостиницу, рассчитывал посидеть над романом. Может, ничего и не напишет, но, во-первых, попытаться надо – не зря говорят: под лежачий камень вода не течет, а во-вторых, так или иначе нужно было чем-то заполнить остаток дня.
     С площади он направился к отелю по противоположной стороне разделенного бульваром проспекта, чтобы посмотреть особняки, которые еще не видел. Его взор задержался на размещенной на одном из них вывеске. Прочитав, что в этом доме находится редакция газеты «Власть труда», Аркадий вошел в здание – почему бы не пообщаться с работниками местной прессы.
     Он остановился перед дверью в кабинет ответственного секретаря, которая оказалась приоткрытой, и уже собирался войти внутрь помещения, как его чуть не сбил с ног невысокий шустрый парень с горящим – точь-в-точь как у Кольки! – взглядом.
     – Извините! – на ходу бросил он Аркадию и, опередив его, влетел в кабинет.
     Аркадий зашел туда следом. 
     В комнате, напоминавшей кабинеты «Госиздата» – такой же прокуренной, заваленной какими-то бумагами, газетами, канцелярскими принадлежностями, находились двое: мужчина лет тридцати пяти и молоденькая, лет семнадцати, шатенка с прямыми, коротко подстриженными волосами.
     – Вот, Иван Степанович, готово! – подскочив к столу мужчины, воскликнул парень и, протянув тому несколько страниц с напечатанным на машинке текстом, продолжил:
     – Статья называется «На арачном фронте». Материал получился сногсшибательный!
     – И что ж в нем такого сногсшибательного, кроме самой араки? Небось, преувеличиваешь, как всегда? – взяв у парня бумаги, довольно скептически отреагировал на его заявление ответственный секретарь.
     Аркадий догадался, что именно эту должность занимает мужчина.
     – Скажете тоже: «Как всегда…», – возразил автор статьи. – Да когда это я…
     – Ладно, сейчас посмотрим, что ты тут настрочил, – перебил его Иван Степанович и уткнулся в текст.
     Парень повернулся в сторону стоявшего в дверях незнакомого человека и спросил:
     – Товарищ, а вы по какому вопросу?      
     – Я – литератор из Ленинграда, Голиков Аркадий, – представился посетитель. – Сейчас в творческом отпуске. Завтра отправляюсь по Военно-Грузинской дороге в Тифлис, оттуда – железной дорогой до Поти, а потом уже морем в Гагры. Хотел вот с городом познакомиться, проходил мимо вашей редакции, решил зайти – посмотреть, чем вы тут живете.
     – Ой! – радостно воскликнула шатенка. – Через наш город часто разные знаменитости проезжают!
     От одного взгляда ее темно-карих миндалевидный глаз у Аркадия закипело все внутри, но на восторг девушки он отреагировал сдержанно:
     – Ну, я пока никакая не знаменитость. Из больших вещей у меня всего две опубликованы, остальное так – по мелочи.
     – Какие ваши годы, – исподлобья глянул на него ответственный секретарь. – У вас все впереди, вы ведь только жить начинаете.
     Аркадий не удержался от еще одной возможности произвести впечатление на шатенку.
     – Ну, это как посмотреть… Я всю гражданскую прошел. Закончил в должности командира полка, а из армии вышел по ранению и контузии. Теперь вот пишу о том времени.
     Его слова возымели действие: миндалевидные глаза девушки округлились. Ответсек бросил на гостя короткий удивленный взгляд и вновь углубился в чтение. У автора «сногсшибательной» статьи взметнулись вверх брови.    
     – Хорошо, что к нам зашел, – сказал он и тут же поправился:
     – Зашли…
     – Вот еще, – возразил литератор, – называй меня на «ты» и просто Аркадий.
     – Идет! – с готовностью согласился парень. – А я Федор, журналист.
     Он протянул гостю руку и после того, как тот ответил на рукопожатие, представил своих коллег:
     – Это – Иван Степанович, наш громовержец. Только у него любимое оружие не трезубец, а ножницы, которыми он всем всегда угрожает.
     Аркадий подошел к ответственному секретарю и тоже крепко пожал ему руку.
     – А это – Лидочка, наш самый активный рабкор, – продолжил Федор.
     Перехватив взгляд, которым он посмотрел на девушку, ленинградский литератор понял, что ее глаза вызывают волнение не только у него самого. Можно было, конечно, подойти к Лидочке поближе и поцеловать ей ручку, но, чтобы не задеть ненароком чувства журналиста, он не стал этого делать и лишь вежливо улыбнулся.
     – Ну, как тебе Владикавказ? Понравился? – спросил Федор.
     – Да я ведь только сегодня приехал, – пожал плечами Аркадий. – Толком еще ничего и не видел.
     – Могу показать тебе город. Материал я уже сдал. Иван Степанович его дочитает, и, если не захочет к чему-нибудь придраться, то меня с тобой отпустит.
     – Можно было бы вечером в театр сходить, – сказала Лидочка, – но сегодня там идет представление на осетинском. Вы ничего не поймете. А вообще, у нас хороший драмтеатр, таких на всем Северном Кавказе больше нет.
     Не будь рядом Федора, Аркадий поклялся бы девушке, что к вечеру выучит осетинский, чтобы провести время с ней, но причинять даже малейшую неприятность журналисту не захотел. В конце концов, он-то завтра уедет, а этим двоим здесь оставаться…
     Ему не пришло в голову ничего другого, кроме как развести руками и изобразить на лице сожаление.
     – А что за материал у тебя такой – сногсшибательный? – обратился он к своему новому знакомому. – Ты вроде про фронт какой-то говорил.
     – Фронт? – переспросил Федор. – А! Это ты про араку!
     – Арака, арака… – наморщился Аркадий. – Вроде что-то знакомое…       
     – Конечно, знакомое, – засмеялся журналист. – Еще как знакомое: у вас просто самогон, а у нас арака.
     – Ну да! Я же в поезде о ней слышал. Кто-то из пассажиров говорил, что от милиции совсем житья не стало: прямо настоящая война идет с этой самой аракой.
     – Точно! Я вчера в милицейской облаве участвовал. Такого насмотрелся! – разгорячился Федор. – Одна баба – представляешь?! – как раз гнала, когда мы ее улицу прочесывали. Она, видно, издалека в окно нас увидела, испугалась, прекратила это дело, аппарат разобрала, по частям в разные углы рассовала, двери заперла и сбежала из дома. Думала, никто не войдет, если хозяева отсутствуют. Ну не дура? Во дворе такая вонища стояла, что все сразу ясно стало. Конечно, мы и в дом вошли – все чин по чину, с понятыми! – а там все комнаты заставлены и аракой этой в бутылках, и бочками с бардой. Не дом, а арачный завод. Бабу эту, конечно, потом отыскали. Судить теперь будут…
     – Ты эту историю в своей статье изложил? – спросил Аркадий.
     – И эту, и еще несколько подобных. Мы ведь по многим домам вчера прошлись. Статья и правда получилась интересной.      
     – Ну что, коллега, – посмотрел на Федора ответственный секретарь, – многовато, конечно, но в общем-то, ничего, пойдет.
     – Слава богу! – обрадовался журналист и, покосившись на торчавшие из карандашницы ножницы, спросил:
     – Иван Степанович, я больше не нужен? Мы можем идти?
     После небольшой паузы, во время которой он многозначительно постукивал пальцами по столу, ответсек кивнул. Попрощавшись с ним и очаровательным рабкором газеты, Аркадий и Федор вышли на улицу.
     – Я вот что подумал: давай сначала зайдем ко мне домой, поедим, а потом уже по городу прогуляемся, – предложил Федор. – Не возражаешь?
     – Можно, – принял предложение Аркадий.
     – Вот и хорошо. Я тебя со своей матерью познакомлю. Она такие пироги печет – закачаешься! У осетинок научилась, но они у нее еще вкуснее получаются.
     Из намеченного плана выполнить удалось только первую его часть. До прогулок по городу дело не дошло. Вместе с традиционными осетинскими пирогами на столе оказалась и та самая осетинская арака, на борьбу с которой была нацелена вся владикавказская милиция…

     – Ну, больной, как вы себя чувствуете? – подойдя к койке Аркадия, спросил мужчина в докторском халате.
     – Сколько сейчас времени? – вместо ответа задал вопрос пациент.
     – Восемь, – даже не взглянув на часы, ответил врач. – А вы куда-то торопитесь?
     – Да нет, – вслух произнес Аркадий, а про себя подумал: «Куда ж теперь торопиться, если Василий на своем автомобиле уже час как в пути…»
     – Аркашенька, вы меня простите, глупую, – заговорила женщина в форме медсестры. – Я ведь про вашу болезнь, так сказать, ни сном, ни духом. Знала бы – никогда бы эту араку проклятую на стол не поставила. Но ведь ни вы сами, ни Федя ни о чем таком даже не упомянули.
     – Хорошо еще, что ты в редакции про свою контузию рассказал! – подключился Федор. – А то бы мы с мамой не знали, что и подумать…
     Аркадий посмотрел на медсестру повнимательней и только после этого признал в ней мать журналиста, Галину Сергеевну, которая вчера так радушно встречала ленинградского гостя сына. Он сосредоточился, пытаясь сообразить, не выкинул ли какой-нибудь идиотский фортель, употребив изрядное количество осетинского самогона, но от мыслительного процесса его отвлек доктор:
     – Галина Сергеевна сказала, что вы направляетесь в Гагры на лечение. Это так?
     – Да, – подтвердил Аркадий.
     – Значит, у вас должны быть медицинские документы с результатами проведенных обследований и рекомендациями психоневрологов. С ними я быстрее сделаю необходимые назначения.
     – Все у меня есть, только не при себе, а в гостинице. Но никаких назначений делать не нужно. Выпишите меня, пожалуйста, прямо сейчас – мне надо ехать в Абхазию.
     – Аркашенька, а может, вы здесь сначала полечитесь? – запричитала Галина Сергеевна. – У нас замечательная психиатрическая больница, а Николай Мансурович – врач от бога.      
     – Нет, – заупрямился пациент, – только Гагры. 
     – Аркаш, выписываться сейчас нет никакого смысла, – решительно заявил Федор. – Все равно сегодня ты уже никуда не уедешь. Давай договоримся так: ты остаешься в больнице до отправления следующего рейса в Тифлис. Вопрос с билетом я беру на себя. Думаю, деньги, которые ты заплатил за поездку, зачтутся – контора не откажет в такой малости журналисту окружной газеты…
     Через день, пожимая Аркадию руку, главный врач Владикавказской психиатрической больницы Николай Мансурович Мансуров напутствовал бывшего пациента:
     – Контузия, истеропсихастения – это, знаете ли, чревато. Поэтому настойчиво рекомендую: образ жизни – самый правильный. Вы уж постарайтесь. Никакой араки! Лучше пейте больше молока…
    
     Когда Аркадий подошел к почтовой станции, было уже совсем светло, хотя солнце еще не показалось из-за гор. Впрочем, и самих гор почти не было видно из-за окутавшего их тумана.
     До отправления в Тифлис оставалось минут сорок, но автомобиль уже находился на отведенном для него месте. Это был некий гибрид между грузовиком и легковой автомашиной. Длинный полукруглый капот с мотором отделялся от кузова перекладиной, на которой крепились три передние фары: одна здоровая, больше человеческой головы, посередине сверху и две размером поменьше – по бокам. Сам кузов также был довольно длинным, с четырьмя рядами сидений, с бортами, словно у грузовика, и с откидывающимся, как в кабриолете, сложенным гармошкой верхом. 
     Водитель – мужчина преклонного возраста в широкой кожаной фуражке – проверил билет у первого пассажира и жестом показал, что тот может занимать любое свободное место, однако Аркадий не стал этого делать. Кинув на переднее сиденье сумку, он немного отступил от автомобиля и с любопытством принялся его разглядывать.
     – Из грузовика, что ли, переделан? – поинтересовался он у шофера.
     – Да кто ж его знает, – пожал плечами тот. – Может, переделан, а может, так и был задуман. Вообще-то, драндулет этот раньше бельгийцам одним принадлежал – по фамилии Лево. Я его у них подешевке выкупил, когда они после революции в Европу засобирались.
     – А зачем этим бельгийцам такой здоровенный автомобиль понадобился? – спросил Аркадий. – У них что, семья большая была?
     – Да дело не в том, какая у них семья, а в том, что агрегат этот вовсе не для семейных нужд предназначался.
     – А для чего?      
     – А вот как раз для того, для чего и сейчас здесь стоит! – засмеялся водитель и, похлопав ладонью по капоту машины, продолжил:
     – Когда-то глава этого семейства инженером в Питере работал, потом со всеми домочадцами на Кавказ перебрался. Здесь он надумал новый бизнес освоить – заняться перевозкой пассажиров между Тифлисом и Владикавказом. Для начала и купил у какой-то швейцарской фирмы парочку таких вот автомобилей. Только сам инженер вскоре помер, и дело перешло к его сыну – Альфонсу, с которым я тогда был знаком. Недолго, правда, оно просуществовало – и трех лет не прошло, как свернулось.
     – Почему?
     – Да кто ж его знает… Я не спрашивал. Может, надоело Альфонсу это занятие, а может, конкуренты задавили.
     – А что – были конкуренты?
     – А то! Один Едигаров чего стоил! Он сперва четырехместные автомобили приобрел, потом шестиместные и десятиместные омнибусы закупил и регулярное движение по дороге наладил – в день несколько рейсов отправлял. Правда, и этот недолго продержался: как мировая началась, так и его коммерция на убыль пошла, а потом и вовсе накрылась. Несколько лет никто автомобильными перевозками не занимался. Не до этого было – революция, гражданская, неразбериха жуткая… Вот когда «нэп» объявили, дело это постепенно налаживаться стало. Контора снова открылась. У кого машины имелись, начали на них людей возить, деньги зарабатывать. И я свою старушку из сарая вывел. Недолго, правда, ей по нашим горам ползать осталось.
     – Что так? – спросил Аркадий.   
     – А все – кончилось ее время. Другая техника на замену идет. Современная. Скоро новые автобусы будут выпускать.
     – Это точно! – раздался за спиной литератора звонкий мужской голос. – У нас в Москве, на Первом ГАЗе, уже сборку начали.
     Аркадий обернулся. Позади него стоял невысокий, интеллигентного вида парень в аккуратных круглых очечках в тонкой роговой оправе примерно такого же или чуть старше, чем он, возраста.
     Еще несколько человек пересекали площадь, двигаясь в сторону автомобиля.
     – Я второй год на этом заводе работаю, – продолжал парень, – поэтому знаю. Кстати, новые автобусы тоже на базе грузовиков собирают: на грузовые шасси специально изготовленные закрытые кузова устанавливают, ну, а внутри – сиденья, как здесь.
     Он кивнул на автомобиль, возле которого они стояли.
     – Мотор итальянский, фиатовский, используется – другого-то пока нет. Но ничего – недалеко то время, когда мы станем свои, отечественные двигатели производить.
     – Ехать-то можно? – прервала их беседу одна из подоспевших пассажирок. – Такой туманище…
     – Да разве это туман, – махнул рукой шофер. – Сейчас солнышко подымется, от него и следа не останется. Не бойтесь, сударыня: можно ехать, можно.
     – Я и не боюсь, – ответила женщина, протягивая водителю билет. – Просто хотелось горы получше разглядеть.   
     – День сегодня – по всему видать – ясный будет. И горы разглядите, и все, что на горах, и что под горами, – пообещал шофер и, повернувшись к остальным пассажирам, попросил их предъявить проездные документы и занять места в автомобиле. После того, как все расселись, сказал:
     – Меня зовут Евгений Петрович. На Петровича тоже откликаюсь. В общем, если что – обращайтесь.
     Аркадий устроился на переднем сиденье – между водителем и москвичом. Он протянул парню руку и представился:
     – Аркадий, литератор.
     – Виктор, инженер, – улыбнувшись, ответил рукопожатием тот и спросил:
     – Может, сразу на «ты»?
     – Конечно! – согласился Аркадий.
     Петрович оказался прав – туман под лучами поднимающегося солнца начал рассеиваться прямо на глазах. Взорам путешественников открывались великолепные пейзажи, уютные горные селения, живописные – отдаленные и совсем близкие – горы.
     Исполин с усеченной, похожей на завалившийся стол вершиной, казался еще величественнее, чем виделся из Владикавказа.
     – Не знаешь, как та гора называется? – показывая на «стол», спросил Виктор.
     – Не знаю, – пожал плечами Аркадий. – Я здесь первый раз.
     – Столовая она называется, – повернувшись к молодым людям, громко – чтобы услышали и другие пассажиры – сказал водитель.
     «Ну да! Как же еще может называться гора, так похожая на стол? – ухмыльнулся про себя литератор. – И как это я сам раньше не сообразил…»
     Чем дальше они продвигались, тем сильнее завораживала дорога. Невозможно было оторвать глаз от уходящих в небо остроконечных вершин, мелькающих где-то далеко внизу, в глубоких ущельях тонких ниточек рек, легких, плывущих совсем рядом с автомобилем облаков, глядя на которые казалось, что еще чуть-чуть, и их можно будет потрогать руками.
     – Подумать только! – сказал Виктор. – Этим же путем когда-то ехали Грибоедов, Пушкин, Лермонтов, Толстой, Чехов… А ведь они по нескольку дней, с ночевками, до Тифлиса добирались, потому что никакого автотранспорта тогда и в помине не было. Только лошади, коляски… И потом все с восхищением об этом путешествии писали. Я много чего читал!
     – А Максим Горький, между прочим, весь этот путь пешком проделал – за несколько недель, – добавил Аркадий.    
     – Да? Я этого не знал. Но ведь Горький – наш современник! Он-то почему автомобилем не воспользовался? Они ведь тут еще до войны ходили. У меня в Тифлисе родня живет, к которой я сейчас в отпуск еду, так что я в курсе.
     – Во-первых, Горький шел по этой дороге, когда совсем молодым был. В то время никакие автомобили здесь еще не курсировали. Во-вторых, он специально передвигался пешком, чтобы лучше узнать жизнь, получить как можно больше впечатлений. Об этом отец моего арзамасского товарища, Петьки Цыбышева, рассказывал – Петр Петрович. Их родственник – Петр Иванович, тоже Цыбышев, дружил с Алексеем Максимовичем, когда он отбывал ссылку у нас в Арзамасе. Это было уже после Кавказа.
     – Так ты, значит, из Арзамаса? – спросил Виктор.
     – Ну, можно и так сказать, – немного поколебавшись, ответил Аркадий. – Во всяком случае, я там вырос.
     – А фамилия у тебя какая?
     – Голиков. А что?
     – А то, что надо запомнить: Аркадий Голиков из Арзамаса. Вот напишешь книжку про эту поездку, ее напечатают, а я потом всем буду говорить: «Я с этим писателем в одном автомобиле ехал, рядом сидел!»
     – Ну, не знаю, не знаю, – засмеялся литератор. – Вряд ли у меня будет время об этом писать. Сейчас над военным романом усиленно работаю.
     «Если, конечно, жалкие попытки хоть чуточку сдвинуться с места в этом деле можно назвать усиленной работой…» – екнуло у него в голове.

     5.

     Аркадий сидел на круглом шершавом валуне, выпирающем из песчано-галечной полосы пляжа, и наблюдал за тем, как легкие волны гоняют туда-сюда отшлифованную соленой водой гальку, то выбрасывая ее на берег, то затаскивая обратно в море. Эта картина курортнику уже изрядно надоела, но он все никак не мог заставить себя встать и уйти с побережья, чтобы чем-нибудь заняться. Сначала было подумал, что его всего лишь разморило на солнышке, поэтому ему лень оторвать от камня задницу, потом честно признался себе, что дело тут в другом: просто заниматься на этом хваленом курорте особенно нечем. Процедуры в санатории – и те закончились. 
     Нет, конечно, поначалу Гагры его покорили. Пять лет назад он уже бывал в этих краях, когда командовал ротой на Кавказском фронте: их батальон дислоцировался немного южнее Сочи – на границе с тогда еще белогрузинской Абхазией, которая проходила по речке Псоу. Места там тоже живописные, но с Гаграми все равно не сравнить. Природа здесь просто сказочно красивая. С одной стороны раскинулось прозрачное бирюзовое море, с другой – огромные, покрытые густыми лесами горы, подступающие к самому побережью. Аркадий лазил по извилистым ущельям, любовался быстрыми, пробивающимися сквозь отвесные скалы и стремительно падающими с них речушками, блаженствовал под кружевной тенью раскидистых платанов, разлапистых веерных пальм и других деревьев, которых в Гаграх оказалось столько, что все названия даже не запомнишь.      
     Достопримечательности курорта также произвели на него сильное впечатление. В первую очередь, это, конечно, дворец, который еще в начале века возвел тут какой-то дальний родственник Романовых – принц Ольденбургский. У Аркадия дух захватило, когда он увидел замок, возвышающийся на склоне, казалось бы, неприступной горы. Впрочем, литератор быстро обнаружил, что к замку проложено несколько вполне благоустроенных дорожек, одна из которых и привела его к приемному покою открытого в бывшем принцевском дворце санатория, где ему предстояло лечиться.
     На обследование самого курортного поселения Аркадию хватило двух-трех дней. Это с учетом времени, потраченного на процедуры. Он осмотрел остатки средневековой крепости с сохранившимися на ее территории церквушкой и арочными воротами, а также построенные одновременно с замком уютные домики, больничку, школу и прочие объекты, предназначенные для тех, кто обслуживал отдыхающих, пошлялся между рядами дощатых лавочек на галдящей базарной площади, поужинал в знаменитом ресторане «Гагрипш», где его особенно впечатлили огромные круглые часы, украшающие фасад строения, и цены, до небес взвинченные здешними нэпманами.
     В первые дни, бродя по Приморскому парку, который и местные, и приезжие все еще по привычке назвали Ольденбургским, Аркадий не переставал удивляться тому, что этот чудный субтропический дендрарий – не что иное, как творение рук человеческих. Он с интересом разглядывал вечнозеленые финиковые пальмы, гималайские кедры и роскошные магнолии, красовавшиеся на месте гиблого малярийного болота, когда-то осушенного людьми. Но вскоре приелись ему и пальмы, и кедры, и все остальные экзоты, как и рукотворные парковые пруды, и природные горные ручьи, и водопады, да и сами Гагры. Даже море наскучило – что толку глазеть на него целыми днями? Искупаться бы, освежиться в морской воде, да где там – не прогрелась еще водичка, даже не окунешься. А потом и вовсе осточертела ему эта тягучая солнечная лень, с которой здесь, на курорте, не знаешь, как и справиться, особенно, если ты тут один…
     «Жалко, что Виктор только до Тифлиса со мной ехал. С ним бы куда веселее было. А еще лучше – Кольку бы сюда! Или Шурку Плеско, или кого-нибудь из ленинградцев. Хорошо бы, конечно, Сережу с Наташей, – провожая взглядом подгоняемые водой камешки, размышлял Аркадий. – Вот с ними можно было бы здорово провести время. Вместе бы и природой любовались, и о литературе говорили, и новости разные обсуждали. А так – словом перекинуться не с кем…»
     Как-то в уличном кафе, пристроившись к одной из компаний немногочисленных пока курортников, потягивающих, как и он, кислое местное вино, Аркадий заговорил о современной прозе, предполагая затеять какую-никакую дискуссию на близкую ему тему, но поддержки не получил. Потом он отругал себя за этот опрометчивый шаг – с кем тут толковать о литературе, о книжных новинках, о писателях? С этими разодетыми франтами в обтягивающих ноги, коротких, по щиколотку, «оксфордах» и ботиночках «джимми»? С этими паршивыми нэпманами, которые приехали сюда только за тем, чтобы побалдыжничать вволю, развлечься на черноморском побережье? Литература в сферу их интересов уж точно не входила. У них другие увлечения: карты, нарды, вино, домино. Некоторые в открытую кокаин понюхивают. Его, кстати, тут навалом – купить можно не только в табачных киосках, но и чуть ли не в каждой в лавке на базаре.   
     Аркадию в первый же день предложили – попробовать. Он категорически отказался. С его-то проблемами… С головой и без того не все в порядке. Доктора даже вино не рекомендуют – мол, на психику плохо влияет, а уж как этот марафет на мозги подействует, поди угадай. Ему не раз приходилось видеть, как люди, понюхавшие белого порошочка, менялись на глазах: одни не умолкая несли разную чушь, другие просто веселились без всякого повода и громко хохотали, некоторые – наоборот – прямо-таки фонтанировали беспричинным гневом.
     Был, правда, момент, когда один из курортников, некий Толик, показавшийся Аркадию человеком более или менее подкованным в области литературы, открылся ему, что тоже кое-что пописывает и что кокаин в этом деле здорово помогает: после «понюшки» тексты, мол, сами в голове зарождаются и на бумагу просятся. У Аркадия тогда мелькнула мыслишка: «А не рискнуть ли…», но он тут же от нее отмахнулся, хотя литературные дела у него шли довольно паршиво.
     Работа над новым романом толком не продвинулась. Аркадий в основном пытался писать по ночам, так как днем предпочитал проводить время на природе. Сосредоточиться на книге не получалось: он быстро уставал, голова плохо соображала. Порой, пробежав глазами по состряпанному в ночные часы тексту, утром он рассерженно его перечеркивал или со злостью комкал исписанную страницу. Так продолжалось до тех пор, пока Аркадий не пришел к выводу, что лучше пока оставить это занятие. В конце концов, на литературном фронте, как и в армии, тоже можно уйти в резерв по состоянию здоровья и числиться в нем столько, сколько потребуется для лечения. Это для него сейчас самое важное. О том, как все обернется, если он башку не поправит, даже думать не хотелось…
     Где-то неподалеку послышался громкий раскатистый хохот – какой-то необычный, будто не человеческий. Аркадий посмотрел туда, откуда доносился звук, и усмехнулся: хохотали действительно не люди – их поблизости и не было. Сбоку от него, у самой кромки воды, опустилась пара крупных серокрылых чаек. Птицы стояли, повернувшись к нему передом. Время от времени то одна, то другая запрокидывала назад голову и издавала те самые пронзительные звуки, так похожие на человеческий смех. Из-за этой особенности чайки и получили свое название – хохотуньи.
     Обе птицы, поочередно гогоча, не сводили глаз с литератора, которому вдруг пришла в голову мысль, что со стороны кому-нибудь может показаться, что пернатые хохочут именно над ним. Мысль эта ему не понравилась, и, хотя вокруг по-прежнему никого не было, Аркадий вскочил с камня, подобрал лежавшую рядом палку и, погрозив ею чайкам, крикнул:
     – Хватит ржать! И вообще – валите отсюда! Нечего вам тут делать!
     Птицы замахали крыльями и покинули побережье. 
     – Так-то! – вслух произнес литератор, а про себя подумал: «Пожалуй, мне тоже пора валить. И не только с пляжа, но и с этого курорта…»

     Через три дня он сошел с поезда в Харькове и, выйдя на привокзальную площадь, пытался определить, в какую сторону ему двигаться дальше. Рядом звякнул краснобокий трамвай, катившийся по разворотному кругу. На краю площади толпилось несколько «ванек» – одноконных извозчиков из крестьян со своими зачастую топорно сколоченными и не слишком удобными повозками. И тем, и другим транспортом Аркадий пренебрег, решив прогуляться по городу пешком. Так можно сразу трех зайцев убить: во-первых, денежки сэкономить, во-вторых, размять косточки, которые за время, проведенное в пути, он успел отлежать на деревянной скамье жесткого – потому как самый дешевый – вагона, в-третьих, поближе познакомиться со столицей Украинской республики, где предполагал прожить недели две. Если все удачно для него сложится…
     Хотя, конечно, в Харьков он приехал не ради достопримечательностей. В сумке литератора находилось подписанное доктором Бобровским медицинское заключение, которое он получил при выписке из санатория в Гаграх. Кроме сведений о состоянии пациента, в документе имелись рекомендации по его дальнейшему оздоровлению, которые доктор предварительно согласовал с самим пациентом.
     – Ну, как ваше самочувствие? – во время последнего приема спросил Бобровский.
     Аркадий неопределенно пожал плечами.
     – Вижу, вы не очень довольны лечением? – пристально посмотрел на него врач. – Что-то вам у нас не понравилось?
     – Ну что вы, Валерий Александрович! – искренне возразил Аркадий. – Мне все здесь понравилось! Только вот…
     – Только проблемы со здоровьем остались. Ведь так? – закончил за него доктор.
     – Так, – кивнул Аркадий. – Если честно, голова совсем не работает. Писать, как раньше, вообще не могу.
     Бобровский задумался. Потом придвинул к себе стопку заполненных медицинских документов, порылся в ней, нашел нужный листок и вслух прочитал один из абзацев: «Истеропсихастения в тяжелой форме на почве переутомления и бывшей контузии с функциональным расстройством и аритмией сердечной деятельности».
     Он вернул документ на место и продолжил:
     – Вот что я вам скажу, молодой человек: при таком диагнозе обычного курортного лечения явно недостаточно. У нас тут главные лечебные факторы те, которые дает природа: благоприятный климат, грязи, минеральные воды. Это все хорошо, но вам – повторяю – нужна более серьезная терапия, которую наш санаторий, к сожалению, предоставить не может. Но!..
     Доктор сделал паузу. Аркадий навострил уши.
     – Но выход есть, – не обманул его ожидания Бобровский. – Медицина, как вы знаете, стремительно идет вперед. Последнее время для лечения неврологических заболеваний успешно применяется физиотерапия с использованием электричества. Правда, этот метод доступен пока только для пациентов крупных клиник. Одну такую клинику я знаю – когда-то сам в ней работал. Находится она в Харькове. Надеюсь, меня там помнят. Так что, если хотите…
     Еще бы он не хотел! Аркадий уцепился за предложение доктора как утопающий за соломинку!..
     – Не подскажете, как пройти к Сабуровой даче? – обратился он к какой-то бабе с сумками наперевес, по всей видимости, сошедшей с того же поезда.
     – Пройти? – удивилась тетка. – Так это ж далеко! Вон «ваньку» возьми, он и довезет.
     – Да я пешком хотел, – сказал Аркадий.
     – Пешком… – наморщила лоб баба. – Говорю же – это черт-те где! Не знаю я, как туда пешком. Сама недавно тут живу. Еще у кого-нибудь спроси. 
     Перед тем как отправиться своей дорогой, она окликнула проходившую мимо молодую парочку:
     – Ребят, вот тут гражданин интересуется, как до Сабурки дойти. Случайно не знаете?
     – Это где психушка, что ли? – повернулся к своей спутнице, симпатичной тоненькой блондинке, долговязый веснушчатый парнишка.
     – Ну да. Там психбольница находится, – подтвердила девушка и спросила Аркадия:
     – Вам туда?
     Литератор молча кивнул.
     – А ты чего – псих? – уставился на него долговязый.
     – Степка, совсем обалдел? – возмутилась блондинка. – Может, человек кого-нибудь навестить приехал или знакомый какой у него там работает, а ты сразу – «псих»!
     – Так вы знаете, как пройти к больнице или нет? – начал раздражаться Аркадий.
     – А чего идти-то? – выразил недоумение парень. – Вон извозчики стоят. Довезут быстро, возьмут недорого. Для этих «ванек» и гривенник – деньги.
     – Да слышал я уже про ваших «ванек»! – не сдержавшись, повысил голос Аркадий, но тут же взял себя в руки и уже спокойнее добавил:
     – Не в деньгах дело. Просто хотел пройтись, город посмотреть.
     Про деньги, впрочем, он немного слукавил – у него, как и у деревенских извозчиков, в данный момент тоже каждая копеечка была на учете, а вот насчет желания познакомиться с городом сказал правду.         
     – Ну, если так, то можно и пройтись, – больше не настаивал на своем Степан. – Только пёхать будешь часа два. До Сабурки отсюда верст десять.
     – Ой, да не слушайте вы его! – снова вмешалась девушка. – Какие десять верст! Верст шесть-семь – не больше. За час-полтора дойдете, смотря как идти будете.
     – Да все равно, сколько там верст и сколько я буду идти! Вы мне только направление подскажите, – упорствовал Аркадий.
     Вообще-то, доктор Бобровский разъяснил бывшему пациенту дорогу к клинике и даже набросал маршрут на бумажке. Но листочек со схемой передвижения тот где-то посеял, а по памяти сориентироваться в незнакомом городе не смог.
     – Степка, давай проводим товарища до площади Тевелева – нам ведь все равно в ту же сторону, а там покажем ему, куда дальше идти, – предложила кавалеру блондинка.
     – Так мы же на трамвае хотели… – начал было Степан, но, уловив взгляд, который бросила на него девушка, тут же с ней согласился:
     – Ладно, Настюх, тебя разве переспоришь. Пошли уже…
     С привокзальной площади троица свернула на какую-то улицу, где Аркадию сразу же бросились в глаза вывески на украинском языке: «Перукарня», «Едальня», «Одяг». Он вспомнил, что в девятнадцатом видел такие же в Киеве, но там чаще все-таки попадались соответствующие надписи на русском: «Парикмахерская», «Столовая», «Одежда». Здесь же на каждом шагу встречались только малознакомые ему украинские слова, обозначающие названия различных заведений.
     – А что это у вас все вывески на украинском? – поинтересовался он у парочки. – Разговаривают вроде везде по-русски, а вывески – на украинском. Странно как-то.
     – Да мы сами все никак к этому не привыкнем, – засмеялся Степан. – В магазине вместо шляп какими-то капелюхами вдруг начали торговать, хотя на витринах те же шляпы выставлены.
     – Так это что – недавно такое новшество ввели? – спросил Аркадий.
     – Конечно, недавно, – ответил парень. – В апреле, как Кагановича главой компартии Украины назначили, так все и началось. Это у нас называется украинизация. И одними вывесками дело не ограничилось. Теперь всех партийных и советских работников заставляют учить украинский язык. В обязательном порядке! Иначе, говорят, с работы можешь вылететь.
     – Ну-ну… – покачал головой Аркадий.
     – А, между прочим, правильно делают! – провозгласила, как отрезала, Настя. – Раз Харьков – столица Украинской республики, то и названия всех учреждений должны по-украински обозначаться. Кстати, украинский язык тут тоже в ходу, ведь и украинцев в городе немало.
     – Немало, – согласился Степан. – Однако многие из них по-русски говорят, особенно в смешанных семьях. 
     – Но, уж если мы на Украине живем, то и язык украинский все должны знать – и не только начальники. Я сама его учу. Язык, кстати, очень красивый, – продолжала отстаивать свою позицию девушка.
     Она остановилась, прижала к груди сложенные в замок руки и сказала:
     – Вот послушайте:
     Як умру, то поховайте
     Мене на могилі,
     Серед степу широкого,
     На Вкраїні милій…
     – Сама, что ли, сочинила? – спросил Степан.
     – Ну, ты, Степка, и дурак! – припечатала парня Настя. – Чего ради мне про смерть писать?! Это же Шевченко! Известный украинский поэт. Знать надо!
     – Да знаю я, кто такой Шевченко, – без всякой обиды на девушку парировал Степан. – Просто стихи его не читал.
     – Может, мы все-таки пойдем дальше? – прервал их перепалку Аркадий. – Или хотя бы дорогу мне покажите.
     – Ой, простите, заболтали мы вас совсем, – забеспокоилась девушка. – Конечно, пойдем. По пути могу кое-что о некоторых достопримечательностях вам рассказать. Ведь вы же хотели с городом познакомиться? Если, конечно, не возражаете…
     Аркадий не возражал.
     – Вон видите – впереди шпиль? – спросила Настя и, не дожидаясь ответа, продолжила:
     – Это колокольня Благовещенского собора – одного из старейших и самого большого в нашем городе храма. В него до четырех тысяч человек вмещается!
     – Вмещалось, – поправил подругу Степан. – Раньше вмещалось. Собор ведь, вроде, закрыли для богослужения. Мне бабуля что-то такое говорила.
     – Да? – смутилась Настя. – А я и не знала. Я же комсомолка, в церковь не хожу. И потом – эти разговоры о закрытии храма уже года три велись, но он все работал. А еще – я точно знаю! – там концерты церковной музыки до сих пор проходят, так что – думаю – окончательно этот собор вряд ли когда-нибудь закроют. В любом случае – это исторический и архитектурный памятник, и им он останется навсегда.
     Миновав главную городскую достопримечательность, Аркадий и его провожатые подошли к небольшой, пересекающей их путь реке.
     – Это Лопань, – оповестила Аркадия Настя. – Харьков расположен на ней и еще одной речке, которая так же, как и город, Харьковом называется. Вы ее потом тоже будете переходить.
     Все трое взошли на мост, по середине которого были проложены трамвайные пути. Степан, первым шагавший по узкому пешеходному тротуару, остановился посередине моста, облокотился на перила и, показав подошедшему к нему Аркадию на темную гладь реки, воскликнул:
     – Ты только посмотри, сколько бабок!
     – Где? – завертел головой литератор, ища глазами купающихся женщин. 
     – Да вон же – прямо над водой летают!
     – Бабочки, что ли? – переспросил Аркадий.
     – Ну какие бабочки! Говорю же – бабки.
     – Это он о стрекозах, – с укором посмотрела на приятеля Настя. – Они по-украински бабками называются.
     – Ну да, – подтвердил Степан. – Их так Сашко Нестерчук называл, когда мы с ним рыбу ловили.
     – И много тут рыбы водится? – поинтересовался Аркадий, тоже любивший посидеть с удочкой у водоема.
     Тот факт, что сам минуту назад попался на крючок харьковца, он проигнорировал.
     – А то! – просиял Степан, интуитивно почувствовав, что встретил родственную душу. – В наших речках и окунь, и лещ, и карась, и голавль обитает, да еще много разных видов попадается. Я тут недавно…
     – Так, Степка, хватит уже про рыбу. – запротестовала Настя. – Пошли, а то товарищ и к ночи до Сабурки не доберется.
     Вскоре они вышли на просторную и довольно оживленную площадь. Аркадий сразу сообразил, что это –  административный центр города, а в красивых старинных особняках размещаются партийные и правительственные учреждения Украинской республики.
     – Ну, вот мы и пришли. Это – площадь Тевелева, – сказала Настя. – Названа в честь большевика, погибшего от рук врагов в восемнадцатом году во время немецкой оккупации. Нам о нем на политзанятиях в школе рассказывали.
     Она повернулась к парню и спросила:
     – Помнишь, Степка?
     – Само собой, – закивал головой Степан. – А вообще, я помню не только то, что на политзанятиях рассказывали, но и то, что тогда в реальности происходило: то красные, то белые, то самостийцы разных мастей, то немцы с австрияками, то опять белые, то снова красные…
     – Так и я все это помню! – разгорячилась Настя. – Разве такое забудешь: одни придут – расстреливают, вешают, другие придут – то же самое. Просто сплошной ужас! Вы даже представить себе не можете, что тут в гражданскую творилось!
     Последняя фраза была адресована именно Аркадию.
     Тук-тук, тук-тук – застучали в его голове дремавшие до этой минуты молоточки…
     – Вы вроде говорили, что только до площади Тевелева нам с вами по пути, –  обратился сразу к обоим молодым людям литератор. – Спасибо, что проводили. Подскажите, в какую сторону мне двигаться дальше, и давайте прощаться.
     После того, как Настя подробно обрисовала ему дальнейший маршрут, сказал свое слово и Степан:
     – Ну, еще раза три по стольку же, как мы сейчас от вокзала прошли, и будешь на месте.
     Проводив взглядом повернувшую на одну из городских улиц парочку, Аркадий почувствовал явное облегчение: наконец-то он остался один. Вроде и ребята хорошие, но почему-то, пока они втроем шли до площади, его все время раздражало вынужденное общение с посторонними людьми, которых он, скорее всего, никогда в жизни больше не увидит. Лучше бы они сразу там, на вокзале, рассказали ему, как пройти к клинике, и дело с концом. Ан нет! Всю дорогу пришлось слушать Настину болтовню, закрывать глаза на Степкины подковырки и терпеть постоянные перепалки между обоими. И это в то время, когда его мысли были заняты только одним – предстоящим лечением.
     «Ладно – как получилось, так и получилось», – сказал себе литератор и вдруг ощутил, что, кроме облегчения от расставания с юной парой, испытывает и некоторые другие чувства: зверский аппетит и острое желание покурить. Он посмотрел по сторонам и, выбрав, на его взгляд, самую большую и оживленную улицу, направился туда –наверняка найдется где и голод утолить, и спокойно выкурить трубку в каком-нибудь скверике.
     Улица называлась Пушкинской. Были на ней и рестораны, и кафе, и обычные едальни, но Аркадий подошел к ларьку, над окошком которого виднелась вывеска с украинским словом «випічка», купил на двадцать копеек четыре румяных пирога и мысленно похвалил себя за то, что не взял на вокзале извозчика, а сэкономленные деньги потратил на еду. «Вряд ли какой-нибудь «ванька» повез бы меня в Сабурку меньше, чем за тот же двугривенный», – подумал он.
     Устроившись на скамейке в уютном тихом дворике и быстро расправившись с пирожками, литератор не спеша раскурил трубку, затянулся несколько раз и, не вынимая изо рта чубук, вернулся на улицу. Он уже собирался снова выйти на площадь и оттуда продолжить дальнейший путь к клинике, как его взгляд задержался на огромной картине, выставленной на всеобщее обозрение прямо на тротуаре. Чтобы разглядеть, что же представлено на полотне, пришлось подойти к нему поближе.
     Оказалось, это был план города, где, помимо имеющихся в Харькове улиц, площадей, трамвайных линий, главных дорог, речек, прудов и прочих объектов, которые обычно наносятся на карты, изображались элементы прямо-таки фантастические. Сверху, на голубом фоне, были нарисованы аэропланы и еще какие-то летательные аппараты, пока даже не изобретенные человечеством. Ниже, где-то в центре картины, красовались пароходы чуть ли не океанского масштаба. Приглядевшись, Аркадий заметил, что эти суда запечатлены на той самой речке Лопань, которую в настоящий момент облюбовали кружащие над ее поверхностью бабки.
     Надпись под картиной гласила: «Харьков через сто лет».
     «Да уж… – ухмыльнулся литератор. – Фантазии создателям этого шедевра не занимать. Ну ладно, аэропланы – их и сейчас уже полно по небу летает, но пароходы на Лопани – это уж слишком… Хотя – кто его знает, что там будет через сто лет. Не доживешь ведь и не увидишь…»
     До клиники Аркадий шел чуть больше часа. Остановившись перед двухэтажным особняком, украшенным классическим треугольным портиком и колоннами над главным входом, вспомнил историю, которую в Гаграх поведал ему доктор Бобровский. Когда-то это здание, смахивающее на небольшой дворец, принадлежало семье харьковского губернатора Сабурова. Он построил его вдали от городской суеты ради своей дочери, страдавшей психическим расстройством. Потом самим же губернатором особняк был передан в распоряжение местной психбольницы, которую харьковцы с тех пор и называют Сабуровой дачей или просто Сабуркой…
     Увидев на одной из дверей табличку с надписью: «Арончик Лазарь Моисеевич», Аркадий постучал по створке и, услышав: «Войдите», вошел в кабинет врача.
     – Как же, помню, помню Валерия Александровича, – потирая маленькие белые ручки, расплылся в улыбке кругленький лысенький человечек, после того, как Аркадий передал ему медицинские документы, подписанные Бобровским, и словесный привет от него.
     – Значит, это он вас сюда направил, – перебирая бумаги, продолжал врач. – Ну что же – правильно сделал, правильно сделал. Электротерапия сейчас – один из самых передовых методов в медицине, особенно для лечения неврологических заболеваний.  В вашем случае это как раз то, что надо…

     Солнце словно ополоумело: шпарило так, как будто намеревалось вытянуть и из людей, и из окружающей их природы все соки. Народ, изнывая от жары, обливался потом. Травы, деревья и кусты, теряя под палящими лучами влагу, чахли в буквальном смысле не по дням, а по часам.
     Когда Аркадий прибыл в Харьков, все вокруг благоухало молодой зеленью, хотя уже тогда столбики термометров поднимались до двадцати пяти градусов. Старожилы, ссылаясь на приметы, предсказывали жаркое и засушливое лето и, похоже, не ошиблись.
     «Речка-то вот-вот пересохнет! – с изумлением подумал Аркадий, подойдя к заметно обмелевшему и сузившемуся Харькову. – Еще вчера воды было намного больше».
     Когда он переходил водоем в день своего приезда в город, Харьков выглядел хоть и не слишком полноводной, но все-таки настоящей рекой. Теперь же он казался мутным, умирающим, можно сказать, прямо на глазах у людей ручьем.
     С тех пор, как литератор поселился в Сабурке, прошло больше двух недель. Лазарь Моисеевич помог ему устроиться в каморке у больничного дворника Нилыча, с которым Аркадий сразу же договорился, что за ночевку и харчи возьмет на себя часть его обязанностей. На процедуры он каждый день приходил в назначенные доктором часы. Так как ни помощь Нилычу, ни манипуляции в клинике много времени не занимали, то гулять по окрестностям можно было сколько угодно.
     Чаще всего Аркадий проводил свободное время у реки. Расстояние от Сабуровой дачи до русла Харькова составляло версты три, которые он проходил за полчаса. Накупавшись вволю, столько же шел обратно. То, что Харьков мелеет, он заметил в первые же дни своих прогулок. Сначала это не слишком бросалось в глаза, но уже через неделю стало понятно, что дело принимает плохой оборот. Немногочисленные пополнявшие реку ручейки окончательно высохли, а солнце со всей своей неиссякаемой энергией быстро испаряло оставшуюся в ней воду.
     Вчера, не сразу выбрав место, где ему было по пояс, Аркадий все-таки искупался. «Сейчас там наверняка не выше колена, – обозрев иссыхающее русло, подумал он. – Эту речку теперь, небось, и свиньи запросто вброд перейдут…» 
     Решив, что купаться в такой речке – все равно что в грязной луже барахтаться, бывший пациент Сабурки устроился под жиденькой тенью какого-то чахлого кустика, еще несколько дней назад пышущего сочной зеленью, и предался размышлениям о том плачевном состоянии, в котором оказалась природа, и о своем собственном незавидном положении.
     В случае с ним самим ситуация представлялась Аркадию куда более скверной.
     Что касается природы – тут все предсказуемо. Достаточно обрушиться на землю хорошему ливню, и сразу мир вокруг преобразится: и травы подымутся, и листья зазеленеют, и кустик этот поникший, который еле-еле его от солнца прикрывает, воспрянет. С водоемами, конечно, дела посерьезнее обстоят, но и они рано или поздно разрешатся. Если, к примеру, дождь будет лить с неделю, то и реки пополнятся, пусть хоть и не до краев. И даже если не выпадет до конца лета ни одной капельки осадков, все равно со временем обстановка изменится. Осенью наверняка заморосит, потом снег повалит, потом лед русла скует, а весной, глядишь, и опять реки полные. Надо только дождаться этой самой весны…
     А ему чего ждать? Уж какие надежды возлагал на эту хваленую электротерапию! Каждый день с идиотским выражением лица сидел на табуретке в процедурном кабинете, подставив свою разгоряченную голову под струи невидимого электрического дождя, а толку? Сколько этого дождя на него вылилось, а здоровье лучше не стало: и раздражительность, как и раньше, появляется, и какая-то внезапная тревога то и дело душу раздирает, и кошмары разные снятся. А главное – голова по-прежнему не варит. Пробовал писать – какой там! Но курс терапии закончен, и больше он не пациент клиники.
     – Лечение пошло вам на пользу, – привычно потирая свои маленькие ручки, уверял его доктор Арончик. – Кровообращение после процедур улучшилось, а это очень важно при вашем заболевании. А вот чтобы общее состояние стабилизировалось, необходимо на другие факторы побольше внимания обращать. Психическое состояние больного, знаете ли, от многих причин зависит…
     «Понятное дело – зависит, – вспоминая свой разговор с врачом, погрузился в размышления Аркадий. – Еще как зависит! Только что человеку делать, когда положительных факторов в его жизни – кот наплакал, а вот причин, создающих ему проблемы, уйма?»
     Лазарь Моисеевич сказал, что он может возвращаться домой. А где у него этот дом-то? В Ленинграде? Городе, в котором он последнее время жил и работал, обзавелся друзьями, строил планы на будущее, где собирался обосноваться надолго, если не навсегда. Теперь об этом не может быть и речи! Как в своем нынешнем состоянии он предстанет перед товарищами-литераторами? А перед Лелей?.. Нет, в Ленинград он вернется только тогда, когда напишет что-нибудь стоящее! Если вообще что-нибудь напишет…
     Аркадий вытер рукой стекающий со лба пот и, пробежав взглядом по руслу Харькова, усмехнулся: «Ну что за речка! Умыться в ней и то не захочешь. Эх, в Теше бы сейчас окунуться!»
     При одной мысли о любимой реке своего детства он почувствовал, как его сердце сжалось и тут же дрогнуло. Нет, в Теше в ближайшее время точно не искупаться, потому как в Арзамасе ему тоже нельзя показываться. Там его уже писателем считают, и вдруг объявится в городе – кто? – бездомный бродяга и неудачник Аркашка Голиков! Эдакое горе луковое! Не хватало еще, чтобы люди узнали о его теперешнем положении и глядели на него свысока!
     А отец? Он-то как на своего неудачливого сынка посмотрит? Нет, конечно, папочка никогда его ничем не попрекнет, не скажет, что он, мол, предупреждал: «Не по той ты, Адя, дороге пошел! Надо было нормальную профессию выбирать, а не литературную, от которой толку никакого в жизни не будет». Ничего такого отец не скажет. Скорее, пожалеет его, наверняка и жить к себе пригласит. Сколько раз говорил: «Адик, мой дом – это и твой дом тоже». Только ему-то самому ничего этого не надо – ни жалости, ни благосклонности такой, коли из-за нее других людей притеснять придется. А ведь придется, если в Арзамас поехать! Отец все-таки женился на своей Лидии Павловне и, слава богу, счастлив. Но теперь они вместе живут в папиной квартире. Да и сестричка младшенькая, Катерина, после маминой смерти туда переехала. А что будет, если еще и он к ним припрется?
     Аркадий снова смахнул с лица капли пота и подумал: «А ведь в любом случае надо уезжать отсюда. Вот только куда?»
     Он досадливо наморщил лоб. Ленинград, Арзамас определенно отпадают. Впрочем, даже если бы он и решился отправиться в какой-нибудь из этих городов, все равно не смог бы поехать ни в тот, ни в другой, потому как в карманах у него, кроме кой-какой мелочи, ни шиша, а билеты на поезд денег стоят. И где их взять? Это был уже второй вопрос, требующий немедленного ответа.
     Вытащив из кармана трубку и опустевший мешочек с махоркой, Аркадий заметил прицепившийся к кисету сложенный вчетверо клочок бумаги и хмыкнул: «Мужик всерьез, что ли, думал, что я чернорабочим наймусь?..»
     Отложив в сторону курево, он развернул листочек и уткнулся глазами в текст. Это была короткая записка к некоему Сергею Ивановичу, занимавшему не очень большую, но и не слишком маленькую должность на одной из угольных шахт Донбасса. В кармане Аркадия она оказалась сегодня утром, когда он сидел в клинике перед процедурным кабинетом.
     – Вы на электричество? – обратился к нему мужчина лет сорока пяти и, получив утвердительный ответ, со словами: «Значит, я буду за вами», уселся на скамейку рядом с Аркадием.
     С минуту сидели молча, потом мужчина спросил:
     – Давно сюда ходите?
     – Да все уже, весь курс прошел. Сегодня последний раз.
     – Ну и как – помогает лечение?
     – Да… Так себе… – уклончиво ответил Аркадий.
     – А я только начинаю. Надеюсь, поможет. Голова ужасно болит. Работать не могу, а дел невпроворот.
     – А вы где работаете? – больше из вежливости, чем из интереса спросил литератор.
     – Я-то? В Донбассе, на угольной шахте в Горловке. Я – горный инженер по специальности. А вы?
      Аркадий слегка замешкался, не зная, что ответить на вопрос. Представляться литератором ему с недавних пор стало как-то неловко – какой на хрен литератор, когда в последнее время ни одной вещички не написал!
     – Я сейчас нигде не работаю. Можно сказать, безработный, –  честно признался он горняку.
     – Д-а-а… – протянул тот. – Безработица в стране хроническая. Но ничего – времена меняются, эта проблема постепенно решается. Вот у нас, в Донбассе, после гражданской ни одна шахта толком не функционировала – какие-то были разрушены, какие затоплены, какие без оборудования простаивали. Но государство поставило задачу – вернуть угольную промышленность в строй, и дело пошло. Многие шахты уже на полную мощность запущены, и новые рабочие места на них появились.
     Мужчина повернулся к Аркадию и спросил:
     – Вот вы, кстати, кто по профессии?
     – А нет у меня никакой профессии, – почему-то испытывая искреннее доверие к этому совершенно незнакомому человеку, разоткровенничался Аркадий. – Раньше был военным. Уволился из армии по болезни. Начал писать – хотел литератором стать, но из этой затеи что-то ничего путного не выходит.
     – А живете вы здесь, в Харькове?
     – Нет. Я приезжий.
     – А дом ваш где.
     – Нет у меня дома.
     – А семья? Семья-то у вас есть?
     – Семьи – в смысле, жены и детей – нет. Родственники есть, но они все своими семьями живут.
     Из процедурной вышел очередной пациент, затем выглянула молоденькая медсестра и, улыбнувшись Аркадию, сказала:
     – Голиков, заходите.
     Через несколько минут, отсидев положенное время под электрическим потоком, Аркадий покинул кабинет. Перед тем, как отправиться на заключительный прием к доктору Арончику, он протянул горняку руку и сказал:
     – Желаю вам скорейшего выздоровления, ну, и вообще, всего хорошего.
     – Я тоже желаю вам всего самого наилучшего, – крепко сжав кисть незадачливого литератора, ответил горловский инженер. – Надеюсь, все у вас будет хорошо. Жизнь иногда подбрасывает нам такие испытания, что порой кажется – все, конец! А поднапряжешься, соберешься с силами – и любые препятствия преодолеешь. Надо только не отчаиваться и не унывать, а идти к своей цели.
     Он ободряюще потряс руку Аркадия и, почему-то немного смущаясь, продолжил:
    – Я вот тут – пока вы процедуру проходили – адресок один написал и записочку своему товарищу с просьбой оказать вам содействие, если вы вдруг надумаете к нам на шахту устроиться. Сейчас ведь непросто с трудоустройством, а на донецких шахтах рабочие всегда требуются. В общем, может, и пригодится адресок, а нет – так выбросьте. Ну, всего вам доброго.
     Сунув в руку Аркадия вырванный из блокнота листок, мужчина вошел в процедурный кабинет.
     Больше они не увиделись.
     …Аркадий положил записку в карман, выгреб из кисета остатки махорки и, набив ими трубку, невесело ухмыльнулся: «А ведь завтра и покурить будет нечего».
     Он глубоко затянулся. В голове завертелись мысли о том, что можно предпринять в его ситуации.
     Можно, например, пойти в какую-нибудь редакцию, выбрать подходящую тему и за гонорар написать парочку статей для газеты или журнала, предварительно договорившись об авансе. За публикации сейчас везде хорошо платят. Но не факт, что это дело выгорит. Во-первых, большинство изданий в Харькове печатается на украинском языке, которого он не знает, и неизвестно, будут ли в редакциях заморачиваться с переводом. Во-вторых, Харьков – большой город, столица республики. Здесь, может, своих журналистов столько, что не всем работы хватает. Ну, а третье – и, пожалуй, главное: справится ли он с этим делом? Статья, конечно, не роман или повесть, но тоже надо написать так, чтобы редактору понравилось… Нет, этот вариант отпадает. Придется искать другой способ пополнить карманы рублишками.
     Аркадий вспомнил, что в последние дни своего пребывания в Гаграх тоже оказался на мели. Тогда он легко решил проблему: продал свою кожаную куртку какому-то облюбовавшему ее нэпману и подработал грузчиком на пристани, таская мешки с золотисто-рассыпчатой кукурузой. В общем, денег на билет до Харькова набрал. Но Гагры – другое дело: в санатории у него были и кров, и стол. А здесь…
     А здесь надо без всяких отлагательств съезжать и из каморки Нилыча, и из Сабуровой дачи, и из самой столицы Украинской республики, потому как делать ему тут больше нечего.
     Убирая трубку и пустой мешочек из-под махорки, Аркадий нащупал в кармане тот самый листок, который дал ему горный инженер. Немного поколебавшись, он достал записку, развернул ее и снова пробежал глазами по тексту. «А что если…» – зародилась у него в голове мысль, которая, казалось бы, не могла появиться в ней ни при каких обстоятельствах, но через минуту-другую Аркадий пришел к выводу, что этот клочок бумаги подсказывает ему, пожалуй, единственное в его ситуации решение – нужно отправляться в Донбасс! И не важно, что об этом подумают другие…
     В конце концов, на это дело можно посмотреть с разных сторон. Для кого-то ситуация будет выглядеть таким образом: загнанный в угол горемыка, у которого, как говорится, ни кола, ни двора, ни гроша за душой, вынужден идти в чернорабочие просто-напросто потому, что не видит иного способа выжить. Но ведь все это можно представить и так: молодой писатель, изучающий жизнь обычных советских людей, намерен устроиться рабочим на угольную шахту, куда отправляется из большого города пешком, чтобы потом рассказать в своей будущей книге, как можно добраться до цели с гривенником в кармане, ну и вообще обо всем, что из этой затеи выйдет хорошего.
     Вдохновленный неожиданной и, как ему показалось, правильной идеей Аркадий сложил листочек с нужным ему адресом и вернул на место. Потом он поднялся на ноги, вытянул вперед обе руки, повертел ими перед собой и подумал: «А что такого? У меня твердые бицепсы и здоровые пятерни – не то что крохотные ручки у доктора Арончика. Так что можно и рабочим…» 
    
     Ранним утром он попрощался с Нилычем и, покинув Сабурову дачу, направился в сторону центра. Через час с небольшим Аркадий уже прохаживался по привокзальному рынку между прилавками, на которых были разложены не новые, но еще пригодные для прямого назначения носильные вещи. Остановившись возле одного из них, он порылся в барахле и, выбрав сшитые из дешевого материала, неказистые с виду, но вполне крепкие штаны и рубаху им под стать, обратился к немолодому неряшливому мужику, предлагавшему товар:
     – Сколько хочешь за это тряпье?
     – За такие хорошие вещи, которым износу не будет, и цена должна быть соответственная, – хитро прищурился старьевщик и спросил:
     – А ты сколько даешь?
     Он с любопытством рассматривал гражданина, одетого в довольно приличный костюм, и никак не мог сообразить, что обладателю такого костюма могло понадобиться на здешней барахолке. Откуда бы ему знать, что костюм этот у гражданина единственный и что вчера он весь вечер потратил на то, чтобы привести его в порядок: подшил разболтавшиеся пуговицы, постирал выпрошенным у Нилыча мылом, погладил разогретым на керосинке утюгом.
     Конечно, расставаться с полюбившейся ему одежкой, купленной в Ленинграде накануне отъезда, Аркадию ох как не хотелось, тем более, что выбирала эту одежку жена Сергея Наташа, однако другого выхода он не видел, поэтому, разведя руки в стороны, чтобы продемонстрировать костюмчик во всей красе, сказал:
     – А я ничего не даю, я меняю.
     – Как так? – вытаращил глаза ошарашенный старьевщик.
     – А вот так: я тебе – почти новый, между прочим, иностранный костюм, а ты мне – это старье и пятерку в придачу. Договорились?
     Мужик, шевеля губами, что-то прокрутил в своей давно не мытой голове, и снова прищурился:
     – Ладно! Сымай!
     – Так не здесь же, – снова развел руками Аркадий.
     – Погоди-ка, – буркнул продавец.
     Он собрал с прилавка оставшееся барахло и, запихнув его в мешок, мотнул головой куда-то в сторону:
     – Ступай за мной.
     Они зашли в какой-то крохотный закуток, где Аркадий переоделся, предварительно осмотрев у обновки швы – не прячутся ли там какие-нибудь вредные насекомые. Старьевщик вытащил из кармана несколько бумажных купюр и сунул ему трешку:
     – На вот, держи.
     – Эй, эй! – запротестовал Аркадий, но продавца как ветром сдуло.
     – Ну и черт с тобой! – плюнул на обманщика не слишком расстроившийся литератор и, вернувшись на рынок, прошелся по другим рядам.
     Он выторговал у еще одного старьевщика помятый солдатский котелок за два гривенника, купил два фунта хлеба, забил кисет махоркой и убрал покупки в дорожную сумку, где уже лежали смена белья, железная кружка, завернутый в тряпицу шматок сала на полфунта, пяток картошек, выданных ему Нилычем, да кое-какие мелочи. Два рублика и несколько копеечек, оставшихся после покупок, Аркадий засунул в карман выменянных у старьевщика брюк.
     Через час он уже стоял на берегу небольшой речушки со странноватым названием Уды, возле которой заканчивался город, и прикидывал, сколько времени ему понадобится, чтобы преодолеть двести с гаком верст от Харькова до Донбасса. Ноги у него крепкие, сумка легкая, настроение бодрое. Даже с погодой подфартило – жара малость спала. В день верст по тридцать можно делать, а то и больше. Конечно, неизвестно, как пойдут дела с пропитаем – на два рубля не очень-то разбежишься, но там видно будет…      
    «Ну что же! Пора!», – дал себе команду готовый к любым испытаниям путешественник и отправился в путь.
     За день он прошел даже больше, чем прогнозировал, выходя из Харькова. Шагал по ровной дороге быстро, посвистывая. Останавливался несколько раз ненадолго, чтобы поесть хлеба с салом да искупаться в какой-нибудь речушке, если такая попадалась на пути. Картошку решил съесть вечером, чтобы потом, набив живот, завалиться на боковую. Думал договориться с кем-то из крестьян о ночевке на сеновале или в сенном сарае, но, когда день близился к концу, не встретил на пути ни одной деревушки и решил, что прекрасно выспится прямо в поле или в рощице под кустом.
     Он уже присматривал местечко, где можно было бы разжечь огонь, сварганить ужин и устроиться на ночь, как заметил впереди, саженях в ста пятидесяти, сидевшего возле тлеющего костерка старика в крестьянской одежде. Чуть дальше виднелся сложенный из сухих веток шалашик. Откуда ни возьмись к деду подскочила тощая кудлатая псина и несколько раз тявкнула в сторону чужака.
     Аркадий подошел, поздоровался, отрекомендовался отставным красноармейцем, спросил, не будет ли товарищ против, если он запечет в его костре несколько картошек для них обоих, а сам потом, поевши, ляжет спать где-нибудь поблизости. Товарищ, ничего не имел против такого расклада. Сначала он представился членом местной сельхозартели, который по ночам вместе со своей собакой стережет общественные бахчи от нечистых на руку лиц, потом самолично закопал в золу полученную от Аркадия картошку, достал откуда-то небольшой бумажный сверток и, развернув его, разложил на той же бумаге несколько головок зеленого лука с сочными перьями.
     Псина потянула носом и недовольно фыркнула.
     – А вот хлебца нет, – почесав жиденькую седую бороденку, сказал старик. – Я давеча повечерил.
     Аркадий вытащил из сумки оставшийся ломоть и, прежде чем положить хлеб рядом с луком, отщипнул и кинул кусок собаке. Проглотив его, пес понесся по полю, отрабатывая лакомство.
     Откуда-то донесся протяжный гудок паровоза.
     – А что, тут железная дорога недалеко? – спросил отставной красноармеец.
     – Недалеко, – кивнул старик. – Версты три, не боле. И станция тут есть – Змиевка. Не слыхал?
     – Нет, – ответил Аркадий.
     – Ну вот, теперь будешь знать.
     – А за станцией что?
     – А за станцией поселок Змиев, а за ним – река. Северский Донец называется. Вот до нее от станции поболе, чем до нас.
     – А от Харькова это место далеко?
     – От Харькова-то? От Харькова далече. Точно не знаю, но, думаю, верст сорок будет.
     – Ого! – воскликнул Аркадий.
     Пока они разговаривали, картошка в костре запеклась. Старик палочкой выкатил ее из золы и сказал:
     – Ну, давай трапезничать.
     Себе он подкатил одну картошину, чтобы составить путнику компанию «за столом».
     Ужинать заканчивали уже в полной темноте.
     «Да уж, это тебе не Ленинград, – с грустью подумал Аркадий. – Там сейчас белые ночи. Небось, гуляют все по Невскому…»
     – Ложись-ка ты в шалаш, – сказал старик, увидев, что бывший красноармеец укладывается прямо на земле.
     – А вы? – спросил Аркадий.
     – А мне до утра бахчу караулить. Я посижу еще, а потом, может, тоже лягу. Там места хватит.
     Солнечные лучи пробивались сквозь корявые ветки, из которых был сооружен шалаш, и настырно щекотали лицо спящего в нем человека. Человек этот спал так крепко, что даже на столь откровенные маневры никак не реагировал, хотя солнце, давно уже поднявшись над горизонтом, старалось вовсю. Наконец, соня разомкнул веки.
     «Интересно, сколько там натикало?» – подумал Аркадий и поднес к глазам руку, чтобы взглянуть на циферблат.
     – Ничего себе! Ну я и продрых: девятый час уже!
     Он выполз из шалаша и не увидел ни старика, ни псины и вообще ни одной живой души поблизости, кроме разве что гудящих, жужжащих и стрекочущих в поле насекомых. Налетавший порывами ветер разносил над бахчой серый пепел прогоревшего костерка.
     Аркадий напряг мозги, но так и не смог понять, забирался ли старик в свое укрытие, чтобы прикорнуть часок-другой, или просидел всю ночь у кострища, и в какое время он покинул охраняемые позиции. Впрочем, его это не слишком и волновало. О другом надо было думать: чем он будет питаться весь сегодняшний день, ведь из еды в его сумке осталась лишь крошечная краюшка хлеба, которой и воробей не наклюется. А желудок уже требовал пищи.
     Окинув взглядом огромную, без конца и края, бахчу с кавунами, голодный путник с недоумением усмехнулся: «Этим арбузам еще не меньше месяца дозревать. Чего их охранять-то? Кто на них сейчас позарится?». В августе он и сам бы с удовольствием воткнул свой острый нож в один из этих полосатых шаров, чтобы насладиться их сочной розовой мякотью, но сейчас только середина лета, и на полях не созрело ничего, чем мог бы поживиться путешественник, рискующий получить от общественного сторожа заряд соли в задницу или быть покусанным его собакой.
     «Ладно – дойдем до Змиевки, а там разберемся», – решил Аркадий и, подхватив сумку, вышел на дорогу, ведущую к станции.
     В пути его одолевали мысли о том, что задарма какого-то неизвестного бродягу никто кормить не будет, но всегда найдется человек, который за небольшую помощь по хозяйству нальет ему тарелку борща, пусть даже и постного, или плюхнет в миску полный черпачок густого кулеша с салом и луком. Конечно, чтоб хотя бы раза два в день насытиться, надо будет потратить немало времени на то, чтобы заработать харчи, так что по тридцать верст ежедневно едва ли получится отшагать. Дней десять на дорогу уйдет, не меньше. Но – по-другому никак.
     «Эх, скакуна бы сейчас молодого да резвого, – стукнуло вдруг в голове у Аркадия. – Как раньше – на войне. Вдел ногу в стремя, вскочил в седло, дал шенкеля, крикнул: «Гайда!», и – аллюр два креста! Хорошей рысью куда быстрее бы до этих шахт долетели…»
     Но где он тут возьмет скакуна? Надо идти…
     Аркадий чуть не заплакал от радости, когда однажды вечером увидел на предзакатном небе отблески пламени от раскаленных коксовых печей и возникшие на горизонте огромные, похожие на египетские пирамиды, горы. Это были терриконы, которые при добыче полезных ископаемых постепенно вырастают из пустой породы, извлеченной из недр земли.

     …Пол шахтной клети ушел из-под ног, и Аркадий стремительно полетел вниз. Почему-то в подъемнике он один. Куда делись остальные углекопы, Аркадий не знает. Клеть в шахте двухъярусная, и в нее обычно набивается несколько десятков человек, но в пропасть он летит в одиночку, так что помощи ждать неоткуда.
     Его сердце сжимается от ужаса. Никогда в жизни он не испытывал такого страха: секунды бегут одна за другой, а он все летит и летит по этому нескончаемому шахтному стволу, который кажется ему бездонным.       
     Вдруг в глубине колодца брезжит свет – белый и холодный, как покрывающий мерзлую землю снег.
     «Так это и есть снег!» – удивляется такому повороту Аркадий и недоумевает: как так получилось, что он оказывается уже не в чреве угольной шахты, а на участке Польского фронта, где Красная армия ведет ожесточенные бои, чтобы помочь своим братьям-полякам скинуть правительство Юзефа Пилсудского, захватить власть и двинуться дальше, на Германию, чтобы и там бороться за победу мировой революции. Вокруг свистят пули, рвутся снаряды. Один их них разрывается возле его лошади, и вот он, командир взвода красноармейцев Аркадий Голиков, со всего маха падает спиной на покрытую снегом землю…
     Почему-то он совсем не чувствует холода. А вот боль чувствует – такую сильную, что не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. О том, чтобы встать, нечего и думать – нет сил даже приподнять голову. Так, видно, и придется лежать неизвестно сколько и ждать, когда кто-нибудь придет на помощь. Если, конечно, вообще кто-то придет, ведь вокруг – ни одного человека.
     – Отвяжись, Кузька, – раздается совсем рядом мужской голос. – Никуда я с тобой не пойду. Дай поспать. Вся казарма дрыхнет, один ты в такую рань колобродишь.
     – Ну и черт с тобой, – слышится второй голос, тоже мужской. – Без тебя обойдусь.
     Оба голоса Аркадию знакомы.
     «Я спал, что ли? – прислушиваясь к перебранке своих соседей по казарме Кузьмы и Ивана, пытается собраться с мыслями он. – Ну да! Выходит, все это мне приснилось?! Конечно, приснилось. Не было никакого боя. Какой бой, когда Польская война давно закончилась! И с лошади я не падал. Нет, падал, конечно, но не сейчас… Это было в двадцатом… На фронте… Тогда и снег как раз лежал…»
     Мысли Аркадия расплываются, и он опять начинает проваливаться в сон.      
     «Стоп! – мелькает вдруг в голове. – А клеть шахтерская, колодец, в который я летел? Это что – тоже мне приснилось? Ну конечно! Ведь если бы я по-настоящему свалился в шахтный ствол, чтобы от меня осталось! Ни в какую такую шахту я не проваливался!»
     Аркадий хотел повернуться на бок, но, почувствовав, как даже при малейшем движении его тело пронзила самая что ни на есть реальная боль, засомневался: «Или все-таки проваливался?» Спина, шея, плечи, запястья болели куда сильнее, чем после его падения с лошади на Польском фронте.
     Он крепко сжал, потом резко распахнул веки. Через грязные окна казармы в помещение пробивался блеклый утренний свет.
     «Ну вот! Второй рабочий день вагонщика Голикова на шахте «Кочегарка» начинается, – подумал, просыпаясь, Аркадий. – Вряд ли он будет чем-то отличаться от первого, потом от третьего, пятого, десятого… Ладно, пусть пока все будет так. В этом нет моей вины. И я знаю, я уверен, что еще выплыву наружу!»