Неликвидная любовь

  Глава 4

   Больничные будни тянулись для Ольги невыносимо медленно. После бешеного темпа московских офисов, где каждая минута была подчинена строгому графику, вынужденное безделье в четырех стенах палаты казалось изощренной пыткой. Но страшнее всего была тишина. В этой тишине в ушах набатом продолжали звенеть циничные слова Вадима: «Ты же взрослая, умная девочка, должна всё понимать…».

Ольге исполнилось всего двадцать шесть лет — возраст, когда жизнь должна играть самыми яркими красками. Но вместо этого она лежала на жесткой больничной койке, раздавленная чужой ложью и преданная человеком, которому впервые в жизни открыла душу. Навещать её в Москве было некому. Начальник отдела, Аркадий Павлович, звонил каждый день, громыхал в трубку, требуя, чтобы она «выбросила из головы отчеты и лечила свой мотор». Отец звонил часто, вздыхал, переживал, но Ольга упрямо заверяла его, что это просто обычная простуда. Матери она звонить запретила — меньше всего ей сейчас хотелось выслушивать очередные нотации о том, что она «неправильно живет».

Единственным спасением от тяжелых мыслей стали разговоры соседок по палате. Четырехместная палата кардиологии жила своей привычной, размеренной жизнью, и женские пересуды здесь не затихали ни на минуту. Именно от них Ольга впервые и услышала эту историю, которая вторые сутки будоражила весь этаж.

— Ой, девки, вы слышали, что на четвертом-то этаже, в роддоме творится? — заговорщицки шептала Люба с соседней койки, поправляя фланелевый халат. — Девчонка малолетняя разродилась. Четырнадцать или пятнадцать лет всего! Школьница! Живот до последнего утягивала, никто и не знал. Привезли со схватками прямо с уроков. Родила и в ту же ночь из палаты сбежала, пока дежурная акушерка отвернулась. Написала на каком-то клочке бумаги отказную — и поминай как звали.

— Господи, грех-то какой... — вздыхала молодая женщина у окна. — Четырнадцать лет, сама еще ребенок. А с младенцем-то что?

— Да что... — махала рукой Люба. — Девчушка совсем крошечная, на седьмом месяце родилась, килограмм двести или чуть больше всего веса. Там и легкие не раскрылись, и с сердцем беда. Врачи говорят — не жилец. Недели две, от силы месяц на аппаратах протянет. Этот ребеночек сейчас — главная героиня всей клиники, все про нее шепчутся. Медсестры её между собой цинично так называют... «неликвид». Мол, отказная, да еще и умирающая, кому она нужна, только палату занимает.

Слово «неликвид», такое привычное, сугубо профессиональное слово из экономических отчетов Ольги, примененное к беззащитному младенцу, ударило её наотмашь, прямо в израненное сердце. Внутри Ольги, где после питерского позора, казалось, выжгло всё дотла, вдруг поднялась странная, упрямая волна. «Неликвид». Брошенная, списанная со счетов, приговоренная.

Когда соседки уснули после обеда, Ольга не выдержала. Словно ведомая какой-то неведомой силой, она накинула на плечи больничный халат, распустила свои тяжелые пшеничные волосы и тихо выскользнула в коридор. Ей до безумия захотелось посмотреть, что это за кроха, о которой говорит вся больница.

Ольга поднялась по лестнице и пошла по длинному коридору в сторону бокса интенсивной терапии новорожденных. Возле приоткрытой двери процедурной никого не было — медсестры ушли на пост. Ольга мягко ступала больничными тапками по линолеуму, пока не поравнялась с большим стеклянным окном бокса.

Она заглянула внутрь и замерла.

Там под прозрачным пластиковым куполом медицинского кувеза, опутанная тонкими разноцветными проводками, датчиками и трубками аппарата ИВЛ, лежала ОНА. Крошечная, с синеватым оттенком кожи, невероятно хрупкая девчушка. Она была размером чуть больше Ольгиной ладони. Отсюда сквозь стекло, Ольга не слышала её дыхания —оно было слабое, сиплое, прерывистое, похожее на жалобный писк брошенного котенка.

И в этот самый момент, словно почувствовав чужой взгляд, малышка судорожно, слабо дернула крохотной ручкой, беззащитно растопырив крошечные пальчики. Она словно отчаянно пыталась зацепиться за этот огромный, холодный мир, который уже от нее отказался.

Ольга смотрела на этот угасающий сверток сквозь стекло, и слезы впервые за долгое время обожгли её лицо. В этой маленькой, обреченной девочке она вдруг отчетливо, до дрожи увидела родственную душу. Такую же преданную Вадимом, такую же выброшенную на обочину жизни, абсолютно одинокую и никому не нужную в этом огромном, бездушном городе. Ольгино израненное сердце сейчас билось в один такт с этим крошечным, больным сердечком под кувезом.

Внутри неё бушевала настоящая буря. Разум, привыкший к чётким экономическим расчетам, сурово диктовал

- Уходи. Тебе двадцать шесть лет, ты одна, у тебя огромная ипотека, карьера, подорванное здоровье. Куда тебе больной младенец? Ты не справишься, это безумие!.

И Ольга, сжав зубы и скрепя сердце, заставила себя развернуться. Силой уводя саму себя от стеклянного бокса, она почти бегом вернулась в свою палату, спряталась под больничное одеяло и уставилась в потолок.

Всю ночь Ольга не смыкала глаз. Оглушительная тишина палаты прерывалась лишь тихим сапом соседок, а в Ольгиных ушах стоял этот сиплый, едва слышный писк из кувеза. Стоило ей закрыть глаза, как перед ней возникала крошечная синюшная ручка, беззащитно растопырившая пальчики в поисках опоры. Ольга переворачивалась с боку на бок, подушка казалась каменной, а в груди нарастала душная, давящая тяжесть. Разум отчаянно боролся с сердцем, и к утру эта битва полностью истощила её силы.

Утром, во время планового обхода, её лечащий врач, пожилая и опытная кардиолог, долго слушала Ольгину грудную клетку стетоскопом, а потом недовольно нахмурилась, глядя на показатели монитора.

— Ольга Петровна, ну что это такое? — строго спросила врач, снимая трубки. — Опять работа вашего сердца мне категорически не нравится. Аритмия вернулась, пульс скачет. Неужели всё наше лечение пошло насмарку? Вы что, опять нервничали? Ночью к ноутбуку пробирались, отчёты свои дурацкие читали?

— Нет... — тихо ответила Ольга, чувствуя себя пойманной школьницей. — Просто плохо спала. Очень плохо.

Врач вздохнула, её взгляд смягчился:

— Так, милочка, это мне не нравится. Я скажу медсестре, чтобы на ночь дали вам слабенькое снотворное. Но вы поймите: таблетки — это лишь половина дела. Пожалейте свое сердечко, Ольга Петровна. Выключите голову, отпустите все проблемы. Вам ещё жить да жить.

Как только доктор вместе с ординаторами вышла из палаты, Ольга медленно села на кровати. Слова врача «пожалейте свое сердечко» отозвались внутри странным эхом. Ольга вдруг поняла, что её сердце так бьется не из-за Вадима и не из-за работы. Оно требовало вернуться туда, на четвертый этаж.

Она встала, накинула халат и теперь уже абсолютно твердым, уверенным шагом пошла по коридору. Внутри больше не было ни капли сомнений, ни страха. Логика цифр капитулировала перед логикой чувств. Ольга точно знала: если она сейчас этого не сделает, она не сможет спокойно жить. Никогда.

Она решительно поднялась в отделение интенсивной терапии, толкнула дверь бокса и подошла к дежурному столу, где сидела медсестра в голубом халате.

— Я не уеду отсюда одна, — тихо, но так твердо, что воздух в комнате, казалось, зазвенел, произнесла Ольга, кивнув в сторону кувеза с девочкой. — Что нужно сделать, чтобы оформить документы и забрать ее?

--Зачем вам это? Она больной ребенок, и неизвестно, можно ли будет ее вылечить.

- Я вылечу - твердо ответила Ольга.

Продолжение