Неликвидная любовь

  Глава 5

  Медсестра долго смотрела на Ольгу — ошарашенно, растерянно, переводя взгляд с её бледного, но решительного лица на прозрачный кувез, где сипло пищал недоношенный «неликвид». На её памяти одинокие двадцатишестилетние женщины из кардиологии в реанимацию новорожденных за отказными смертниками никогда не приходили.

— Вы... вы в своем уме, милочка? — наконец выдавила она, роняя ручку на журнал. — Я такие вопросы не решаю. Идите к заведующему отделением патологии, Савелию Петровичу. Его кабинет на этом же этаже в конце коридора. Только он вас и слушать не станет, уж поверьте.

Заведующий отделением Савелий Петрович — грузный, уставший мужчина с глубокими морщинами вокруг рта и тяжелым взглядом человека, который каждый день видит смерть — Ольгу выслушал молча. Он не перебивал. Лишь медленно крутил дорогую подаренную когда-то ему благодарными родителями ручку, глядя на лежащую перед ним Ольгину больничную карту.

— Ольга Петровна, — негромко, глухо начал он, когда она закончила. — Вы экономист, верно? Ведущий специалист? С цифрами, значит, дружите. Так вот, давайте я вам разложу сухие цифры, раз вы язык разума понимаете лучше, чем язык чувств.

Он придвинул к себе чистый лист бумаги и начал быстро писать на нем медицинские термины:

— Вес при рождении — один килограмм двести граммов. Двадцать седьмая неделя. Экстремально недоношенный ребенок. Легкие не развиты — это раз. Глубокая гипоксия мозга — это два. И главное — врожденный порок сердца, сложная дефектация перегородки, которая требует трех, а то и четырех сложнейших операций на открытом сердце. Процент выживаемости при таком букете — дай бог процентов десять.

Савелий Петрович снял очки, потер переносицу и посмотрел на Ольгу с тяжелой, почти отцовской жалостью:

— Вам двадцать шесть лет. Вы молоды, красивы. У вас, я вижу, своя квартира в ипотеке. Мужа нет. Вы понимаете, что такое выхаживать такого ребенка в одиночку? Вы отдадите все свои деньги, все сбережения до копейки на лекарства и немецких хирургов. Вы забудете про сон, про личную жизнь, про карьеру. Вы превратите свои лучшие годы в ад у больничных коек, а девочка... девочка может просто не пережить первую же операцию. Зачем вы ломаете себе жизнь ради заведомого инвалида? Ради чужого ребенка? Одумайтесь. Напишите выписку, поезжайте домой, родите себе здорового...

Каждое его слово падало, как могильная плита. Логика врача была железной, неопровержимой. Ольга сидела, вжавшись в жесткий стул, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса. Перед глазами поплыли цифры: стоимость операций, лекарств, долги по ипотеке, одинокие ночи. Система, медицинская и бюрократическая, давила на неё всей своей вековой мощью, требуя отступить, подчиниться разуму.

— Я могу подумать? — тихо спросила Ольга, чувствуя, что задыхается.

— Думайте, Ольга Петровна. Но мой вам совет как врача с тридцатилетним стажем — уходите.

Ольга вышла из кабинета Савелия Петровича на негнущихся ногах. В коридоре было душно, пахло хлоркой и лекарствами. Раздавленная, испуганная до дрожи, она дошла до конца коридора, где у окна стоял старый кофейный автомат, достала мобильный телефон и дрожащими пальцами набрала самый родной номер. Ей до боли, до крика нужна была опора. Единственный человек в мире, который мог её понять.

Трубку сняли после третьего гудка. На заднем плане привычно и громко завывал пневматический гайковерт — в мастерской вовсю шла работа.

— Пап... — всхлипнула Ольга, и слезы, которые она так долго сдерживала в кабинете врача, брызнули из глаз. — Папочка, мне так плохо...

— Олечка? — глуховатый голос Петра Николаевича мгновенно стал напряженным. Инструменты на заднем плане тут же затихли — отец, видимо, рявкнул на напарника, чтобы тот выключил компрессор. — Дочка, что случилось? Ты где? Голос на себя непохож. Тебя кто-то обидел? Этот твой... питерский опять?

— Нет, пап, Вадим ни при чем, я в больнице... То есть со мной всё нормально, сердце просто прихватило, но сейчас не об этом, — Ольга сбивчиво, глотая слезы и путаясь в словах, принялась рассказывать ему про 14-летнюю школьницу, про стеклянный кувез, про сиплое кошачье дыхание и про страшные цифры Савелия Петровича. — Пап, её «неликвидом» называют... Говорят, умрет через две недели. А она ручку тянет... Она такая же, как я, пап... Брошенная и никому не нужная. Я хочу её забрать. Но врач говорит, что я сошла с ума, что я все деньги отдам, что одна не потяну... Пап, что мне делать?

На том конце провода воцарилась долгая, тяжелая тишина. Ольга слышала только прерывистое, тяжелое дыхание отца и шорох его заляпанной мазутом куртки. Сердце Ольги замерло. Неужели и он сейчас скажет то же самое, что и Савелий Петрович? Неужели и он добьет её своей взрослой прагматичностью?

— Так, Олечка.. — наконец тихо, но удивительно весомо хрипнул в трубку Пётр Николаевич. — Слушай меня сюда. Врачи — они систему знают, им отчетность нужна. А сердце — оно не формулы, его не обманешь. Раз оно тебе велит этого ребеночка спасать — значит, забирай. Твой это ребенок, дочка. Землю носом рой, а девчушку из этой больницы забирай.

— Пап... но как же деньги? Ипотека? Операции? — из Ольгиных глаз снова покатились слезы, но теперь это были слезы облегчения.

— Руки у меня, слава богу, на месте, — твердо отрезал отец. — Моторы перебирал и перебирать буду. Днем в мастерской, ночью — калымы брать стану. Каждую копейку тебе в Москву переводить буду, мать не узнает, я найду как спрятать. Прорвемся, дочь. Слышишь меня? Не бойся ничего. А матери... матери я сам всё скажу. Потом. Когда девчушка уже дома у тебя будет. Назад не оглядывайся, дочка. Я с тобой.

Ольга опустила телефон. По ее лицу текли слезы, но внутри, на месте выжженной Вадимом пустыни, вдруг зародилось что-то новое, огромное и несокрушимое. Пахнущие мазутом и честным трудом отцовские слова выстроили вокруг неё такую защиту, которую не могла пробить ни одна больничная бюрократия.

Ольга вытерла щеки тыльной стороной ладони, поправила распустившиеся волосы и уверенным, летящим шагом направилась обратно к кабинету заведующего отделением. Стену Савелия Петровича она была готова пробивать головой.

Продолжение