Тело, которое я отдала

Она давно перестала спрашивать, чего хочет.

Вопрос казался ей неприличным. Почти детским. Хотеть — значит допускать, что внутри ещё существует кто-то, кому можно чего-то хотеть. А внутри было пусто. Нет — не пусто. Хуже. Там было слишком много чужих голосов.

Её тело давно стало переговорной комнатой.

Оно входило в комнату раньше неё. Оно улыбалось, когда ей хотелось отвернуться. Оставалось, когда ей хотелось уйти. Принимало чужой взгляд как валюту, чужое одобрение — как доказательство существования. Иногда она смотрела на себя в зеркало и думала: вот она. Та самая женщина, которую можно купить вниманием, страхом, обещанием, отсутствием.

Особенно отсутствием.

Отсутствие всегда возбуждало её сильнее присутствия. Когда человек уходил, в ней начиналась жизнь. Она становилась необходимой. Она становилась раной, которую хотелось снова открыть, чтобы убедиться: да, ещё больно. Значит, я ещё здесь.

Она ненавидела эту зависимость.

Поэтому возвращалась к ней.

Секс давно перестал быть близостью. Он стал языком, на котором говорили власть, страх и одиночество. Она научилась различать оттенки подчинения: добровольное, привычное, выгодное, отчаянное. Самое страшное было последнее — когда ты соглашаешься не потому, что хочешь, а потому, что не знаешь, кем будешь после отказа.

Она думала об этом слишком много.

Интеллектуализировала каждое желание, пока оно не превращалось в холодную схему. Разбирала собственную тягу на причины, последствия, травмы, социальные конструкции. Называла вещи правильными словами — и от этого они не становились менее болезненными.

Иногда ей казалось, что она превратила собственную психику в лабораторию, лишь бы не признаться: ей страшно.

Страшно быть увиденной.

Страшно оказаться обычной.

Страшно обнаружить, что за всеми этими желаниями, ролями, телом и агрессией нет никакой тайной женщины.

Только она.

Без защиты.

Без роли.

Без человека, которому можно было бы отдать ответственность за то, кем она стала.

И тогда память возвращалась.

Не событиями — ощущениями.

Чужая рука на коже. Запах комнаты. Тишина после. Собственное тело, которое вдруг казалось отдельным предметом, чем-то арендованным на вечер, на год, на всю жизнь.

Она закрывала глаза.

И впервые не пыталась решить, была ли она жертвой, хищницей, любовницей, товаром, женщиной, больным человеком или просто человеком, который слишком долго путал желание с необходимостью быть нужной.

Она просто слушала своё дыхание.

Оно было неровным.

Живым.

И этого почему-то оказалось достаточно, чтобы впервые за долгое время не разрушать себя.