Лидочка

               
 Позвонил старый её пациент, Николай Сергеевич-ветеран, фронтовик, к которому она была очень привязана. На его зов, она летела, что называется «сломя голову», на своём стареньком велосипеде со страшной для неё скоростью, с такой скоростью она не ездила никогда ранее. Упрямо и со злостью нажимая на скрипучие педали этого чуда техники, оставшегося  ей от деда Васи, который до самой своей кончины, лихо катался на нём на рыбалку, да и так по селу. Велик был старый, ржавый и скрипуче-уставший от долгих лет непосильной работы  и практически не ремонтировавшийся, лишь изредка на нём подкачивали колёса и в пресс-маслёнку на каретке нагнетали солидол. После такой профилактики, он скрипел  уже по-другому и с иной тональностью, но, как ни странно, при этом ездил. Однако хоть и скрипел страшно, но надёжности своей не терял. И вот однажды летом, ближе к вечеру, дед Василий собрался на нём ехать на рыбалку и сел на завалинке, чтобы выкурить самокрутку, которой перед всеми остальными видами курева, отдавал предпочтение с самой войны, затянулся глубоко и с удовольствием, а потом, как-то удивлённо посмотрев на внучку, задумчиво сказал: «Всё, милая моя Лидочка, я ухожу!», поперхнувшись табачным дымом умер, так и не выдохнув полностью  его из себя, а лишь тихонько завалился набок, упав с завалинки, прямо к Лидочкиным ногам, неестественно заломив  при падении, левую руку. Лидочка испугалась и бросилась к деду, но он уже не дышал. Лидочка, не веря в плохое предчувствие, стала плакать,  рыдая и призывая  деда перестать дурачиться  и что надо вставать и ехать на рыбалку, что она ему поможет встать. Постепенно до неё стало доходить, что дед уже не слышит её. Она проверила у деда пульс и поняла, что её любимого деда Василия в списках живых уже нет. Умер ветеран. Тихо, спокойно, у себя дома на завалинке, где он так любил посидеть, на последней затяжке самокрутки.
   Лидочка кое-как, плача и рыдая, смогла перевернуть деда на спину и, накрыв лицо своим платком,  бегом побежала к матери в правление села, где та работала счетоводом-учётчиком. Забежав в правление, Лидочка с порога разрыдалась и, всхлипывая, на недоумённые вопросы матери, что произошло, сквозь слёзы сказала, что дедушка умер, у неё на глазах. Мать тотчас же побежала домой.  Дед всё ещё лежал на улице, на земле, поза была без изменений и только у калитки стояло несколько человек, которые уже обсуждали уход из жизни известного на всё село человека. Но за калитку никто не решался зайти. Мать, прибежав из правления, всё сразу поняла. Вызвали скорую, милицию и батюшку, чтобы произвести все необходимые в этих случаях процедуры. Потом, через два дня деда Василия похоронили, помянули и жизнь вернулась  в то же русло, что и была при его жизни, только уже без него. Дома деда часто вспоминали. Мать и Лидочка часто садились вечерами и горько по-бабьи плакали из жалости, что стало на свете ещё одной родной душой меньше. Что ему бы пожить, но Бог забрал его в самом расцвете его старости и т.п. Распалялись и рыдали до поздней ночи. Потом успокаивались и ложились спать.
   Лидочка, которая работала на скорой медицинской помощи фельдшером, каждую смену уходила на дежурство, потом через сутки возвращалась, отсыпалась и так всё шло до того момента, пока в Киеве не начались события, которые потом круто изменили их с матерью жизнь. Да, какое там, жизнь всей Украины и их в том числе. 
Стали в их село наведываться незнакомые агрессивные чужие лихие парни, которые мнили себя щирыми казаками. Но по виду их было понятно, что на коне они ни разу не сидели, не говоря уже о том, что скакали, но норов у них был очень высокомерный, злой и ретивый. И стали они устраивать жителям села разного рода допросы-расспросы, кто за дружбу с Россией, кто говорит на русском языке и прочее. В селе мигом появились им помощники, которые про каждого жителя  докладывали и рассказывали всё, а заодно и прибавляли в злопыхательстве от себя какую-нибудь гадость. Через некоторое время в селе было собрание на котором постановили речь вести только «говорити рідною мовою» и всех, кто ослушается этого приказания будут, как было в старину у казаков, сечь кнутом, дабы вразумить всех остальных. Это правило касалось особенно русского языка, на котором говорило практически всё село, разве что старые бабки, когда стирали бельё, покрикивали друг на дружку на мостках, когда пели песни на украинском и кто-то пел, не попадая в лад и то, это бывало крайне редко потому, как стирали бельё и пели песни одним и тем же составом много лет подряд.
       На улицах появились, так называемые, языковые патрули, которые сплошь состояли из местных алкоголиков и постоянно унижаемых бывших школьных  сопливых двоечников, неспособных, по причине своей глупости и природной тупости связать двух слов в предложения, но для новой власти (надеюсь понимаете, а это ведь была именно она) почему-то оказавшиеся, как раз кстати, дабы выстроить новый порядок в селе после событий майдана в Киеве, который чётко разделил свой собственный народ на своих (казаков, настоящих красно-черных хлопцев, почитателей батьки Бандеры) и прочих, кто не высказал своей прыти и явного желания служить всем этим гарнім хлопцям верой и правдой, которых поименовали звать «колорадами», «ватниками» и прочим быдлом. Для чего это делалось было совершенно непонятно. Ведь в селе жили в мире и спокойствии и греки, и румыны, сербы, русские, украинцы, крымские татары, евреи и даже один чуваш. И все жили очень мирно и говорили на русском, как на родном. Никто и ни с кем не конфликтовал из-за языка. Никому не мешали говорить и на родном языке, но только он многим был непонятен. Например, крымские татары часто говорили между собой на своём языке, и никто им не ставил это в вину, но когда они разговаривали с другими селянами, то сразу же переходили на русский язык, были очень воспитаны и уважительны. Язык русский знали все. И вдруг после приезда в село этих самопроизвольно названных казачков, всех, буквально всех, обязали говорить на украинском языке. А его половина жителей и не знала вовсе, но видя агрессивный нрав и лютую злобу приехавших для установления нового порядка хлопцев, спорить с ними не стали, а решили, что покуражатся эти казачки и сгинут в свой Киев, а вся их жизнь, как была, так и останется.
     Стали эти языковые патрули шастать по дворам и подслушивать под окнами, на каком языке кто говорит. И вот, день наверное на пятый, когда вся эта шумиха уже поулеглась, один из патрулёров, как его называли сельчане, Гришка Смородина, балбес, пьяница и бездельник, который даже матерного слова на заборе не мог написать по причине своей глупой, необразованной и самонадеянной натуры, решил отважиться и подслушать разговоры в доме его вечного врага, Павла Савельевича Вышеградского, который не давал Гришке прохода, заставляя идти учиться то на тракториста, то на водителя, то на конюха, а Гришка, всё огрызался и не хотел ни работать, ни учиться. Только бухал, да шкодил вечерами: то мотоцикл угонит у кого-нибудь, то на коне проскачет перед  чьим-то домом, что пыль летит в открытые окна. Одним словом, давно не сложились у них отношения. И сейчас Гришка, почуяв у себя на боку плётку и от собственной важности, дабы и власть употребить, раздувая щёки, подошли тихо к дому Вышеградского. Тихо, по-шакальи заглянули в окно. Павел Савельевич сидел на диване и устало откинувшись на спинку, читал газету и разговаривая через всю хату с женой, которая хлопотала на кухне, удивлялся куда катится страна, когда принимает правила игры тех, кто убивал их родных и близких во время Отечественной войны. Естественно разговор шёл на русском, с приятным южно-русским говором, который был у всех жителей села. 
   Гришка, услыхав, что у него есть зацепка и можно уже раздувать «справу про зраду рідній мові, на проклятий русский-москальський»( дело об измене родному языку, на проклятый русский-москальский), он смело постучал в окно и пошёл со своими , такими же полудурками-негодяями полицаями (как верно их назвали жители села), ко входной двери!
   За дверью послышалось движение и, отодвинув засов, на крыльцо вышел Павел Савельевич. Большого роста, крепкого телосложения, русоволосый здоровяк, с пышными усами и бровями, а-ля Леонид Ильич. Вышел на крыльцо и, оглядев пришедших полицаев, весело спросил: «Чего вам, хлопцы? Заблудились или помочь чем?», на чистейшем русском языке. Гришка, аж вздыбился и чуть не задохнулся в своей злобе! Глаза Гришки налились злобой и он прохрипел-прошипел, глядя на Вышнеградского, слегка наклонив голову и полуобернувшись к своим спутникам, надменно и высокомерно произнёс, чтобы было слышно всем, кто был рядом: «Ах ти гад, ватник поганець! Ти чому русскою мовою говориш, коли була вказівка говорити тільки рідною, українською мовою? Виходь на площу, негайно, екзикуцію тобі влаштуємо, щоб іншим неповадно було!»( Ах ты гад, ватник поганец! Ты почему на русском языке говоришь, когда было указание говорить только на родном, на украинском языке? Выходи на площадь, немедленно, экзикуцию тебе устроим, чтобы другим неповадно было!), на что Павел Савельевич беззлобно засмеялся и тут же отвесил звонкую оплеуху Гришке, который стоял напротив него, на ступеньку ниже. Отчего тот, не ожидая такого ответа, попятился назад и упал прямо в пыль задницей, при этом в падении задел стоящее здесь же на приступочке ведро. В нем была вода для кур, которую не донесла хозяйка до курятника и оставила здесь накоротке. Ведро с водой, с грохотом и лязгом прилетело на лежащего в пыли Гришку, чем повергло того в ужасное смятение и страх, к пущему восторгу его помощников, которые стоя рядом, начали по-конски ржать и схватились за животы, отвернувшись. Ну не были приучены селюки к этикету, что когда начальник оконфузился, даже при исполнении обязанностей, что даже в этом случае не гоготать и не показывать даже вида, что им смешно. Ну, а поскольку его спутники были абсолютно невоспитаны, то и поступили они, как подобает в этом случае, обычным людям, просто засмеялись. И это совершенно не понравилось Гришке, который из-за воды вылившейся на него из ведра и попавшей в пыль, смешавшись стала обычной грязью, которой он оказался изгвазданный с ног до головы, словно хряк в загоне. Естественно, что в таком виде его миссия, миссия защитника родного языка, который пришёл вытащить нарушителя на экзекуцию на площадь, выполнена быть не могла, по случаю несмываемого позора перед всеми присутствовавшими здесь. Гришка встал, попытавшись отряхнуться, чем лишь размазал всю имевшуюся на нём грязь и, махнув рукой в сторону калитки, резко пошёл на улицу, выкрикивая, что они ещё встретятся, он ещё покажет Вышеградскому, кто он такой и прочее. Все, кто пришёл вместе с Гришкой, не переставая хохотать в голос, тут же покинули территорию. Но Гришка был не из тех, кто просто так стерпит обиду…. Злобу затаил.
          Лидочка летела на велосипеде к своему давнему пациенту. Летела, поскольку отлично знала, что у Николая Сергеевича больное сердце и при сердечном приступе, боль ему терпеть нельзя, её обязательно надо купировать, остановить.  Дед-фронтовик  жил в соседнем селе, а до него было всего полтора километра. Но бежать долго, а на велике самое то!
     Дом Николая Сергеевича был уже виден ей очень хорошо и до него оставалось каких-нибудь метров пятьдесят, когда грянул выстрел миномёта с той стороны, куда она ехала и через несколько мгновений громыхнул взрыв, как раз там, где был дом ветерана. Мина попала прямо рядом с трубой в крышу, и, провалившись внутрь дома, гулко разорвалась, отбросив от себя всё, что ей мешало: стены, крышу, кирпичи от трубы ну и естественно всё, что было внутри. Лидочка по инерции ещё какое-то время катилась по пыльной дороге, уже не давя на педали, подъехав к дому, а вернее к тому, что от него осталось. Потом, когда инерция кончилась, и она остановилась, пришло осознание. Осознание того, что с той стороны, откуда только что стрелял миномёт, со стороны села, в котором был интернат для слепых и глухих детей, в селе, которое было ещё дальше в сторону Киева, в том селе убийцы. Они стреляют из миномётов по жилым домам. По живым мирным людям, которые никому и ничего не сделали плохого. И тут её будто бы прорвало, она начала кричать и рыдать. Да причём так горько, что этот истошный крик, казалось, услышат на небесах. Ей очень было жалко ветерана, такого классного старика, который в свои девяносто шесть лет, всё ещё был в своей памяти и хоть и жил один, но совершенно не опустился и мог дать по физическим данным много очков форы молодым, которые её окружали постоянно. Он был высок, сухощав, подтянут и крепок. Даже будучи стариком, он спокойно рубил дрова, мог и чарку опрокинуть и песню затянуть старую военную, да под гитару, которая дома на ковре висела. И вот сейчас этого хорошего, доброго и жизнерадостного человека, мерзавцы с той стороны, превратили в пыль. Причём превратили в пустоту так буднично, нехотя, словно крошки со стола сдули или веником махнули…
   Она через некоторое время успокоилась и долго ещё по-бабьи всхлипывала, вытирая слёзы, но потом, когда улеглась пыль от разрыва мины, она взглянула на ровную, как стрела дорогу к селу, в котором был интернат для детей инвалидов по зрению и слуху. Так его называли раньше. Кто там был, она точно не знала, это было не её хозяйство. Граница была на доме Николая Сергеевича, дальше шла ответственность другой сельской больницы. Так вот на дороге, которая шла от соседнего села, в её сторону, двигалась очень странная процессия. Впереди шёл одетый в форму мужик, явно военный или ополченец, может нармил, а за ним, держась за руки, и за его руку, шли маленькие дети, которые шли, нестройной колонной, явно не зная дороги. Все они были одеты в какую-то очень светлую одежду, которая выделялась именно цветом на пыльной коричневой полосе дороги, не смотря на пыль. Детишки всё время шли, то спотыкаясь и наталкиваясь друг на друга, то останавливаясь, то вновь трогаясь. Они были далеко, почти на горизонте, но от тех мест, где они только прошли, отделялись тем, что после их движения, на земле оставались, какие-то то ли мешки, то ли кульки. Примерно одного вида, точно такого же цвета. Насчитать их можно было примерно три или четыре, если приглядеться, они лежали ровно за спинами прошедшей только что колонны людей. Где-то в той стороне, далеко слышались сухие звуки выстрелов, как будто бы уходящие от этих людей.  Затем они стали приближаться, стали слышны уже отчётливо выстрелы. И количество мешков-кульков стало расти, причём уже стало очень хорошо видно, что после каждого услышанного выстрела, последний в этой веренице ребёнок вздрагивал и замертво падал в неестественной позе на грязную гладь дороги. Видя это и понимая, что происходит, Лидочка стала кричать и что есть силы размахивать руками, чтобы предупредить впереди идущего человека, что за ними идёт открытая охота, что его колонну с этими маленькими людьми, откровенно глумясь над их беззащитностью, просто по одному, расстреливают, как мишени в цирке, очевидно в качестве забавы, а как иначе можно было бы объяснить,  что все лежащие кульки на дороге, это были убитые беззащитные ребятишки, лежали примерно на одном расстоянии друг от друга и прямо по пути ухода их от огня.
   Наконец вся эта жуткая процессия, приблизилась к девушке. Впереди еле ковылял раненый, с пробитой рукой и разодранной ногой солдат, который шёл, как на автопилоте, всё время повторяя ртом, из которого шла кровавая пена, из ушей текла кровь, он был очень сильно оглушён и фактически не понимал куда и как он идёт. Лидочка увидела за его спиной резко остановившихся ребятишек, которые от неожиданности и резкости остановки, стали наскакивать друг на друга. Это были наголо постриженные дети примерно одного возраста, от пяти до семи-восьми лет, одетые в одинаковую бесформенную одежду, что-то вроде платьев-пижам, но все дети молчали и были с признаками явной слепоты. Кто-то вообще не имел глаз, вместо глаз были пустые ямы глазниц. Кто-то был с глазами, которые ничего не видели. Дети все молчали. Они были ещё и глухонемыми. Как они общались между собой, было вообще непонятно. Да и общались ли они в такой жуткой обстановке? Лидочка бегло осмотрев детей, поняла, что на них нет никаких ранений или следов от прошлых ран все ссадины и царапины были старыми. От детей исходил ужасный запах сырости, тюремной камеры, мочи и ещё какого-то зловония, но они никак на это не реагировали. Просто стояли кучкой в ожидании своей участи.  Лидочка, закончив осмотр малышей, обратила своё внимание на солдата, который что-то бормотал себе под нос и, глядя куда-то вперёд в пустоту, всё время повторял: «Ну как же так можно было? Ну как же так можно было…». По грязному лицу, молодого ещё солдата-штурмовика, из голубых невидящих ничего вокруг глаз, текли ручьём слёзы и он дрожал мелкой нервной дрожью. «Ну как же так можно было? Ну как же так можно было…» Бормотал он. Потом присел с помощью девушки, прямо рядом с Лидочкиным упавшим велосипедом  и совершенно не понимая, где он находится, что с ним происходит, изначально присев на корточки, положив автомат на колени, а потом завалился на спину на вещмешок, висевший сзади. Потом, обретя равновесие, сел на землю и вытянул ноги, не отпуская автомат из рук, не переставая говорить эти слова, никак не мог выйти из состояния шока. Наконец бормотание закончилось, для контуженного и ничего не слышащего бойца, наступил выход из состояния шока. Он потихонечку стал реагировать на взмахи рук Лидочки, на её какие-то движения и вдруг начал громко, не слыша собственного голоса, ей объяснять, что их «штурмов »  было двое. Серега, с позывным «Линёк», шёл первым и прокладывал дорогу. Шёл очень осторожно и, оглядывая путь, внимательно глядел под ноги. Несколько раз пришлось обходить и обезвреживать растяжки, но это было привычно, не один десяток их уже было таких вот сюрпризов разминировано.  Наконец они подошли к зданию интерната, которое оказалось пустым и снаружи казалось совершенно безлюдным. Обойдя здание, они разминировали ещё три растяжки, которые, очевидно, были поставлены недавно, впопыхах. Они были ещё не очень сильно запылены. Выйдя из здания, по крыльцу, они заметили справа от входа небольшую дверь, которая, казалось, приоткрыта и оттуда доносились какие-то голоса, даже скорее какое-то гудение, которое напоминало жужжание роя пчёл. «Линёк» сказал напарнику, чтобы наблюдал за ситуацией здесь наверху и за ним не шёл, а сам аккуратно спустился вниз, к двери. Со всеми мерами предосторожности, он прошёл в приоткрытую дверь и со света, попал в большой тёмный подвал, из которого было это гудение. Весь путь, он передавал напарнику по рации, что видит, как обстановка. Передавал насколько мог видеть и слышать.
- Бл…! Здесь ужас какой-то! Вонь страшная. Темно, не вижу ни х…!
Сверху ему по рации донеслось: « Будь осторожен! Смотри по сторонам! Не вопрись куда-нибудь..» - Запах, а вернее дух в этом подвале был такой, что от этого у него закружилась голова и появилось отчаянное желание выбежать на воздух.
Сверху опять послышался голос напарника:
- Ну ты как там, братишка?,- услышал «Линек» в динамике рации, приглушенный вызов.
-Иду медленно. Слышу, какое-то, бл…,  то ли жужжание, то ли мычание, где-то там дальше, в глубине подвала. Фонарь не достаёт туда. - Как там обстановка вокруг?
- Да иди, иди! Всё нормалдык! Осторожнее! – ответил «верх»
Осветив подствольным фонарём помещение, куда он зашёл, «Линёк» увидел идущего ему навстречу ребёнка, лет пяти-шести, который нёс в руке какую-то то ли тряпку, то ли игрушку. Малыш был слепой и очевидно шёл на движение свежего воздуха от открытой штурмовиком двери. «Линек» стоял, как вкопанный и тут же передал «наверх»
-Бл..! Тут малой, лет пяти, мне навстречу идёт. Походу он ничего не видит. От света не прячется, я ему в глаза свечу, а он даже не морщится…- передал «Линёк» напарнику.
Ребенок, тем временем, приближался к нему медленно, словно зверёк, принюхиваясь к дуновению воздуха и буквально метрах в трёх от него, остановился и покрутил в руках светлую игрушку, это был маленький мягкий плюшевый мишка, весь в грязи и пятнах, очевидно крови. «Линёк» от неожиданности, присел на корточки, и только и сказал в рацию:
-Прикинь, он остановился, напротив меня! Вот опять пошёл. Прямо ко мне идёт! Что делать-то?
   А ребёнок продолжал идти к нему, всё ближе и тут краем глаза, вернее в осветившуюся щель между ручкой малыша и его телом, «Линёк» заметил верёвку, которая уходила куда-то в темноту, привязанная к нему. Он тут же крикнул малышу, чтобы тот остановился, крикнул «Стой!», но тот продолжал идти, как будто бы показывая бойцу свою детскую ценность, игрушку, с которой очевидно он не расставался…и последнее, что услышал штурмовик, это был щелчок запала гранаты. В рацию полетел сигнал: «Бл…! Всё!  Беги братиш….» Через мгновение огромной силы взрыв, буквально приподнял потолок подвала и всё обрушилось. Но взрыв был очевидно, что не на территории всего подвала, а лишь в его части, которая шла к двери. Поднявшаяся от взрыва пыль быстро заволокла всё окружающее пространство и стала мешать дыханию. Боец начал кашлять и пытаться передохнуть, дыша через рукав своей одежды, но это очень мало помогало. От разрыва мины его очень сильно контузило, что он сразу потерял ориентацию в пространстве. Уходить от места взрыва было нельзя, неизвестно насколько далеко были разбросаны мины-ловушки и ему оставалось, обливаясь кровью и задыхаясь стоять на месте. Он стал кричать в рацию, сам себя не слыша, поскольку контуженный он не слышал ничего вокруг. «Линёк, братишка, отзовись! Линёк! Линёк!» Даже после такого ужаса он всё ещё надеялся, что его напарник будет каким-то чудом, живым. Рацию внизу в подвале, было слышно, гулко, как из далёкой трубы, человек не оглушенный мог бы услышать, что там внизу в подвале, кто-то вызывает «Линька», но штурмовик ничего не слышал. Он стоял и, раскачиваясь из стороны в сторону, продолжал орать что есть мочи в рацию позывной своего друга-напарника, совершенно не слыша сам себя.  Потом на автомате он двинулся ко входу в подвал, вернее к тому месту, где был раньше этот вход. В месте, где была дверь, зияла огромная дыра, а вернее пролом, который случился от взрыва. Его размеры были настолько велики, что подойдя к этой огромной дыре, он не решился сразу зайти туда, да и пыль, всё ещё висом висела в воздухе, хотя уже изрядно опустилась. Качаясь и продолжая орать в рацию он тихонечко заглянул внутрь подвала. От взрыва, на противоположной стороне здания упала плита перекрытия и образовала огромный провал шириной в эту строительную плиту. Видимость была очень плохая, но в том месте был свет. Хотя бы какое-то ориентировочное место, куда можно было идти. На входе, аккурат в том месте, где смерть застала «Линька», валялся искорёженный бронежилет, каска и превратившийся в кучу бесформенного металла автомат. Чуть поодаль, при вызове по рации, в пыли блестела зелёная лампочка рации, которую было видно в темноте подвала. Она, как ни странно, уцелела. Приглядевшись, парень увидел своего товарища, который был здесь же, в полуметре от солдата. Он его не смог увидеть из-за того, что сам был на свету, а тело погибшего было в тени подвала. «Линёк» лежал на спине. Придавленный большим куском стены. В груди его, в том месте, где был раньше бронежилет, торчал кусок арматуры, который, очевидно вылетев из стены, воткнулся в погибшего и прошёл через его тело в пол.  Чуть дальше был виден валяющийся в глубине труп ребёнка, абсолютно седого, который держал в ручке мягкую игрушку. Она была вся в пыли и в крови. Подствольный фонарь всё выхватывал и выхватывал страшную картину подвала. То там, то здесь, среди обломков подвального инвентаря, очевидно стоявших здесь много лет, то там, то здесь, торчали обломки столов, парт, какого-то оборудования, среди которого в пыли терялись тела погибших детей. Абсолютно седых и неподвижных. Парень, освещая весь этот ужас, невольно попятился назад и уперся в уцелевший кусок стены на улице. По лицу текли слёзы. Кричать он уже не мог, беспрерывно говоря в рацию, теперь уже бессвязные между собой слова. Ему было плохо. Ему было нестерпимо плохо от того что погиб друг, который был ему, как брат. И к этому ещё очень сильно приложилось то, что он увидел на месте взрыва. Маленькие седые дети. Это его просто повергло в шок. Воюя, он много раз видел смерть, но каждый раз этому было хоть какое-то оправдание, может быть даже понимание, что по-другому не получалось, по-другому и быть не могло. А здесь он встретился с такой непомерной жестокостью, с откровенным садизмом, что его мозг отказывался принимать такое скотство наотрез. За что? Зачем? Почему? Эти вопросы лезли в голову, наползая тёмной тучей мыслей в голове и не находя там никакого ответа. Растворялись , чтобы опять, через некоторое время вернуться назад.
     Лидочка пыталась вывести парня из шокового состояния. Пыталась его тормошить, заглядывать в стеклянные от слёз глаза, что-то ему говорила, но он был просто в другом измерении. Наконец он немного прозрел от постигшей его беды. Взгляд становился более понимающий и он возвращался в реальность. Несильно встряхнув головой, он посмотрел блуждающим взглядом вокруг и остановился на заплаканном лице сидевшей напротив него девушки.
- Ты кто?,- заорал солдат, уже осмысленно смотря ей в глаза.
- Я фельдшер, меня Лидой зовут,- ответила девушка, но солдат её не услышал, видя, что она лишь шевелит губами и непонимающе опять заорал:  «Скажи громче! Я тебя не слышу. Ты кто?»
Девушка поняла, что он из-за контузии не услышит ничего и, поискав глазами на земле в пыли ровный участок  земли, указательным пальцем написала « Я Лида фельдшер. Ты контужен, не кричи!».
   Парень кивнул головой, что понял и тут же скривился от боли! Голова ужасно болела. Он так и сидел в пыли, соображая, что ему делать. Затем он тронул Лидочку за плечо и, стараясь не кричать, что у него слабо получилось, очень громко сказал, что это уцелевшие дети из интерната. Кого он смог достать из-под завалов и привести сюда, и назвал их число. Ребятишек должно было быть одиннадцать. Но подняв глаза, он увидел только шестерых и тут же спросил Лидочку, где остальные. Она не смогла вытерпеть этого, и разрыдалась, растирая слёзы на пыльном лице.  Солдат стал, как мог её успокаивать и опять стал громко спрашивать, где остальные детки? Тогда Лидочка показала рукой на дорогу, на то место, по которому они недавно прошли. Там на полотне, в дорожной пыли лежали, примерно на равном расстоянии друг от друга, пять одинаковых, как дорожные отметки, кулёчков! Солдат опять был в шоке. Опять по грязному лицу, потекли слёзы, и он опять стал громко, буквально орать: «За что? Как так можно? Зачем? Это же дети! Сукиии! Твари!»
    Маленькие ребятишки, сгрудившись,  стояли кучкой не двигаясь, метрах в пяти от них и не понимали, что происходит. Человек, который только что их вёл, вдруг пропал, оставив их одних. Ближе всех к ним, стояла меленькая светленькая, абсолютно седая девочка, лет трёх-четырёх и по едва уловимым движениям воздуха, а может быть она могла что-то слышать (неизвестно) развернулась и наобум пошла в сторону Лидочки и солдата, вытянув перед собой ручки, что-то беззвучно шепча губами. Парень рванулся к ней, чтобы не дать идти дальше боясь выстрела снайпера, но было уже поздно, она сделала ещё шаг, а потом, коленки подломились, и она упала лицом в пыль прямо к ногам солдата и Лидочки. Со стороны интерната, с небольшим опозданием, прилетел сухой щелчок выстрела. Парень тотчас же заорал что есть мочи, но получился лишь хрип. И с диким хрипом он буквально, как кошка, разогнув в ширину руки, прыгнул на стоящих, как мишени седых детей. Все тотчас попадали в пыль. И недаром он это сделал. Со стороны интерната опять послышался выстрел, затем ещё один и пуля просвистела уже над головой самого солдата. Он, наощупь стал ловить ручки детишек, вкладывать их друг другу в руки и потянул за собой, в ложбинку, которая была неподалёку, не давая встать детям, он крикнул Лидочке, что оттуда снайпер стреляет, чтобы она тоже пряталась. Но она это поняла раньше и стала помогать солдату переползать с детьми, не давая им встать. О себе совершенно не думая.  Пули снайпера стали лететь более интенсивно и при этом ложились всё ближе к ребятишкам. Тогда солдат буквально встал в полный рост и стал ребятишек перебрасывать с земли в ложбинку, при этом очень ловко перемещаться. Со стороны это всё казалось каким-то адским танцем-пляской, когда он прыжками хватал ребёнка и следующим прыжком , буквально бросал его в низину, и так до тех пор, пока всех не спас. Лидочка уже была там и фактически принимала всех к себе, чтобы они не покалечились. Наконец эти пляски закончились и все оказались в безопасности. Солдат стал потихонечку приходить в себя и перестал громко кричать, пытаясь объяснить фельдшеру, что и как, на пальцах. Из ушей у него текла кровь, изо рта тоже. Плечо было прострелено, но при всём этом, раненый, еле ходящий, но уже трезво мыслящий, он кое – как показал Лидочке и она поняла, что отсюда надо потихоньку уходить, поскольку снайпер уже почувствовал, что его обхитрили и постарается взять реванш, стреляя уже с другой позиции и пока он её не сменил, надо было уходить. Благо за домом ветерана, к  которому  Лидочка ехала, но который у неё на глазах разбомбили, был небольшой овражек, так, маленькая трещинка, но это был единственный путь, чтобы скрытно убраться в безопасное место. Он объяснил фельдшеру, что и как, чтобы она вкладывала детские ручки одну в другую и сама первой пробовала идти по этой щели, а он останется в замыкании, и в случае атаки будет отбиваться. Ему это показалось очень разумным, поскольку снайперу ничего не мешало выдвинуться к ним поближе и можно было бы завершить начатое, удовлетворив свой паскудный охотничий инстинкт.  Этот овражек был неглубокий и если бы кто-то встал в полный рост, не пригибаясь, то внимательный глаз врага сразу бы узнал и направление ухода и посчитал бы количество людей. Двигаться по овражку  решено было на четвереньках, всё время смотря на малышей и вперёд.
 Наконец они двинулись. Лидочка потихоньку собрала ручонки ребятишек и, встав на четвереньки, вся колонна начала движение. Солдат шёл в замыкании. Так они прошли достаточно большое расстояние, метров восемьсот-девятьсот. Наконец решили передохнуть. Ручки и коленки у детей были разбиты в кровь. Ползти на четвереньках по каменистой земле было очень тяжело, но никто из малышей не кривился и не плакал. Они, казалось, уже поняли, что слезами и всеми остальными жалобами, они ничем не помогут себе. Лидочка обработала ранки малышей и решили продолжить движение.
     Смеркалось. Все вымотались и уже в изнеможении стали валиться с колен. Надо было подумать о ночлеге. Дело в том, что уходя овражком от преследующего их снайпера, они вынуждены были ползти по овражку, не вылезая на поверхность, но земная трещина уходила в сторону от жилья людей и пришлось уйти на безопасную дистанцию, несколько забрав вправо от ближайшего  села.
    Наконец нашли место для ночлега. Это была небольшая прогалина. Днем там земля прогревалась как следует, трава выгорала, а ночью, можно было лежать на голой земле, тем более, что подстелить всё равно ничего не было. Лидочка достала из своей фельдшерской сумки немножко еды,  разделила между ребятишками и стала укладываться спать. Солдат сидел начеку и реагировал на каждый шорох. Пролетела птица, издавая противный гортанный звук, ветром зашевелилась трава и вот на пути, который они прошли час назад, в темноте, а уже ночь вступила в свои права, показалась тень крадущегося человека. Солдат прицелился и, ещё не спустив курок, вполголоса крикнул: «Стой, кто идет!». Тень остановилась и замерла. Боец  тихо крикнул, что будет стрелять. Тень ответила женским голосом: «Не стреляй, сынок! Я тётка Лидочкина. Знаю, что вы сюда пошли, соседи мне сказали. Тропка здесь только эта».
  Солдат, не снимая пальца с курка, велел подойти женщине ближе. Та повиновалась и подошла. Лица он сильно не рассмотрел, а вот одежда на ней была ничем не примечательная, но хорошо, что тёмная, её не было видно и если бы не птица, шорох травы и уже огромный опыт разведчика, она могла бы подойти к ним и застать врасплох. Она подошла не таясь и спросила, где Лидочка. Солдат указал глазами где спала на земле девушка в окружении ребятишек. Все лежали прижавшись друг к другу и так грелись. Лидочка спала, обнимая руками двух детишек. Лицо было спокойным и красивым, хоть и перепачканным грязью и от слёз, которые она размазывала на лице, после взрыва дома ветерана.
- Лідочка! Доця! Прокинься лапуля!,(- Лидочка! Доця! Проснись лапуля!),-тетка настойчиво вполголоса пыталась разбудить племянницу. Но та никак не хотела просыпаться.
- Прокинься, доця! Треба вставати (Проснись, доця! Надо вставать) , -опять ласково сказала тетка и потихонечку дотронулась до ноги племянницы.
Та сразу же открыла глаза и тихо спросила, не видя кто её будит: «Кто здесь?»
- Це я, сонечко, тітка Олена (это я, солнышко, тетка Олена)- отозвалась тётя и дала Лидочке время отойти ото сна. Просыпайся, милая! Тетка уже была рядом с ней и жестом подозвала солдата к себе и Лидочке.
- Хлопці, ми в нейтральній зоні і сюди в будь-яку секунду можуть прийти ВСУшники, тому давайте будити діток і йти, треба. Вони ж не пощадять нікого, звірі люті. Бачила я, як сьогодні цей нелюд діточок стріляв... тварина погана бачила. Стільки сліз виплакала....(Ребята, мы в нейтральной зоне и сюда в любую секунду могут прийти ВСУшники, поэтому давайте будить деток и уходить, треба. Они же не пощадят никого, звери лютые. Видела я, как сегодня этот нелюдь детишек стрелял… Тварь поганая. Столько слёз выплакала….)
 Тетка повернулась к солдату и сказала, что она знает дорогу в обход села и проведёт их дальше в тыл. Парень задумался и сказал, что с ними не пойдёт, а ему надо вернуться к интернату и продолжить выполнять задачу. Он ведь так и не исполнил приказа, вытаскивая детей из-под завалов. Плюс там остался его погибший друг-напарник «Линёк», которого надо, как минимум похоронить, а лучше бы доставить к своим.
На том и порешили. Разбудив детей, они вереницей во главе с тёткой Оленой и замыкающей Лидочкой ушли в темноту, а солдат двинулся в сторону интерната.
   Они так и не встретились больше, этот неизвестный раненый солдат и фельдшер Лидочка, которая волею судеб оказалась причастной к спасению несчастных седых ребятишек.
   Лидочка продолжила свою работу на территории своего фельдшерского участка, а солдат, так больше и не появлялся в этих краях, но поступки этих людей, которые спасли беспомощных ребятишек, показывают, что нет на свете большей силы, чем доброта и преданность. Преданность своей стране. Своей службе и своему делу.  В годы войны, любые слова о любви к Родине, звучат ото всюду и становятся, зачастую, просто пустым звуком для многих абсолютно равнодушных людей, но человека доброго, человека настоящего и порядочного всегда выдают его поступки.
   Почему я написал про эту девушку Лидочку? Не потому, что она чем-то замечательна своей красотой, фигурой или богатыми родителями, а потому, что этот человек, показал всю свою человеческую глубину и яркость своей души не на словах, а на деле. Больше того, у неё похожих поступков было огромное количество, когда за ней позже противник, глумясь, гонялся дронами, а она, эта хрупкая молоденькая девчушка, летела и днём и ночью на помощь, по вызовам и к тем людям, которым она была нужна, невзирая на жару, дождь, холод и войну. Летела, рискуя жизнью к своим пациентам, которые болели, не смотря на обстрелы и врага под самым боком! Ей был важен каждый спасённый, каждый человек её участка, кому она оказала помощь. Они же для неё родные.
Недаром её в народе звали и зовут Лидочка, наш ангел-хранитель.

   Этот рассказ о тех, порой незаметных, но таких необходимых и нужных людях, о героях, которые не всегда видны нам, обычным людям. СВО показала, что наше общество ещё не полностью деградировало в плане порядочности, морали и совести. И , как мне кажется, настоящее возрождение страны будет именно с таких скромных трудолюбивых и незаметных людей, которые тянут честно свою лямку каждый в своём направлении . своей профессии.
   Теперь встречая на пороге своего дома или на улице автомобиль скорой помощи, знайте, что люди, летящие на помощь тому, кто в беде всегда думают о вас и готовы прийти на помощь. Поклонимся же от души за их труд. Они этого достойны.
  Отдельно хочу сказать про наших солдат. Про этих настоящих, не картинных или тик-ток богатырей, которые на войне показывают настоящую силу духа, силу взаимовыручки и помощи нуждающимся. Поступок этого безвестного солдата. Описанный выше, он может быть даже и не вспомнит в череде других событий, поскольку , я уверен. Что он считает, что так поступил бы любой русский солдат, невзирая на свою национальность, будь он бурят, лезгин, татарин или мордва. Наши бойцы, от природы воспитаны в благородстве, во взаимной помощи и в атмосфере порядочности. Я в этом глубоко убеждён.
   И этим людям я адресую свой поклон. Спасибо вам ребята. От души! Русский солдат, лучший! Ему просто нет равных!