Буферное государство. Штурм крепости на Чныррах

                Глава вторая
 
                Штурм крепости на Чныррах

Устье Амура… На этом побережье время будто замедлило шаг: сквозь русскую топонимику по-прежнему проступают древние нивхские имена — Пуир, Пронге, Тебах, Чныррах. Они остались здесь с тех самых пор, как эти земли начали осваивать русские поселенцы.
        Чныррах — «травяная коса» — приютился на пологом берегу, в окружении тихих озёр. От села дорога змеится вверх, к крутой скале, а на самой её вершине высится неприступная крепость. Летом здесь все живут рыболовством, а зимой уходят на заготовку леса и добычу пушнины. Совсем рядом раскинулся богатый торговый Николаевск — город купцов и дельцов.
        Рыбопромышленники, золотопромышленники, лесопромышленники и всякого рода жулики — вот кто задавал тон в городе. Рыбаки и охотники из числа нивхов сторонились их: слишком уж славились эти дельцы обманом и ловкими сделками. «Сторонись обманщиков…» Да как тут сторонись, если торговать всё равно приходится! Вот и уживались как могли, приспосабливались, а с кем;то и вовсе дружили. До войны дело не доходило — всегда договаривались.
        И, может, жили бы так и дальше, но провозгласили советскую власть, а через несколько месяцев пришли японцы. Не купцы — к торгашам;то они уже привыкли. Пришли военные, защищать японское население. Они захватили Николаевск и крепость на Чныррах. Свергли советскую власть. Объявили, что будут наводить порядок — пока в России бушует Гражданская война. И сразу принялись требовать: лодки, оленей, ездовых собак с упряжью, провизию, да ещё и обслугу выделяйте.
         Как там горожане с японцами ладили — сельские нивхи не знали, но самих их обижали нещадно. Шли за защитой к старосте, а тот только руками разводил: «Да я и сам от этих иноземцев страдаю!» И решили обиженные поквитаться с пришлыми. Но не войной, не скандалом — по-хитрому. Ночью пробрались в форты и сняли замки и приборы наведения с орудий. Крепость стоит, пушки на месте, да только стрелять теперь не могут.
         Японцы бегают, руками размахивают, кричат что-то на своём непонятном языке. А жители села тем временем собрались у шамана, раскурили трубки с китайским табаком — и только ухмыляются.
         «Так вам и надо!» — шепчут между собой.
         В выходные селяне по необходимости ездили в Николаевск. После того как советская власть пала, город словно переродился: теперь тут царили буржуа, спекулянты, купцы, ростовщики и офицеры — они вовсю праздновали свою победу.
         Продать меха, мясо или рыбу по хорошей цене стало почти невозможно. Эта публика нивхов за людей не считала: могли запросто отобрать товар, а хозяина обозвать «красным». А тут ещё то там, то тут мелькали японцы — отвратительно хохотали, хлопали в ладоши и выкрикивали: «Карасо, карасо!
          Собрались селяне у шамана, головы склонив, спрашивали совета. Шаман поглядел на них и молвил:
          — Есть один путь: бумагу в японское консульство подать. Пусть прочтут и поймут, что не ищем мы их защиты.
  Так и сделали. Написали все вместе, твёрдо и прямо: «Мы, гиляки, никогда не призывали и не будем призывать японских солдат на защиту себя от партизанских отрядов, отказываемся от всякого покровительства японских войск и требуем, чтобы японские отряды не посещали наши стойбища и скорее оставили нашу землю».
           Да только не удостоили их ответом. А обижать стали ещё пуще.
И снова селяне собрались у шамана. А тот им говорит:
   — Кто окопы да потайные переходы в крепости выдалбливает — запоминайте, где они. Вот придут «красные» — всё им расскажем. Нас-то и так обзывают «красными», так пусть хоть польза от этого будет. Поможем «красным», коли так вышло.
          Все с шаманом согласились. Он хоть и не староста, а всё же слово его тут вес имеет — какой-никакой, а мудрый зверолов.
          Вскоре через печать стала просачиваться информация: на территории Забайкальской, Амурской и Приморских областей бушует кровопролитная война между интервентами и вольными партизанскими отрядами. Местная власть, надёжно укрытая от красных партизан непролазными дебрями тайги, высокими скалами и гнилыми марями, к тому же охраняемая японскими штыками и пулемётами, жила спокойно. В Николаевске рассуждали так: до Благовещенска далеко, а значит, красных партизан можно не опасаться. Вскоре по городу поползли тревожные слухи: и здесь, в этой далёкой и непролазной тайге, объявились партизаны — и с каждым днём они становились всё смелее. Весть «Партизаны идут!» всё чаще передавалась из уст в уста, пока не докатилась и до Чныррах.
           Шаман, собрав нивхов, тихо произнёс:
   — Ждать осталось недолго. Скоро «красные» придут.

           И действительно, не прошло и месяца: в начале февраля 1920 года на правом берегу Амура появились партизаны под командованием Якова Тряпицына. Они обустроили базу на мысе Васса, а передовой летучий отряд лыжников под началом Лапты перекрыл дорогу между Николаевском и Чныррах. Крепость оказалась отрезана от города — и теперь была лишь вопросом времени, когда кольцо сожмётся окончательно.
            Партизаны задерживали каждого, кто пытался пройти из крепости в город или обратно. Телеграфная связь была оборвана, а восемьдесят подвод, направлявшихся из города в крепость, захвачены. В крепости белогвардейцы вместе с японцами рассчитывали продержаться до подхода подкрепления с Сахалина и дать партизанам серьёзный бой.
            Как только телеграф замолчал, в городе поднялась тревога. Для проверки отправили отряд из тридцати человек — и он угодил в засаду: японцы были уничтожены. Но интервенты не успокоились: они выслали подразделение, вдвое превосходившее отряд Лапты. Партизанам пришлось отойти от крепости на правый берег Амура. Преследовать их не удалось: со стороны Личи красные под командованием Павличенко атаковали укрепления на подступах к городу где завязался бой.
            Чтобы в будущем лишить отступающих японцев укрытия, было решено сперва захватить крепость у Чнырраха.
            Стоило карательному отряду японцев вернутся в город. С правого берега партизаны под командованием Бича вновь подошли к крепости и принялись тщательно обследовать форт. Их главной задачей было выяснить численность гарнизона и разведать все ходы и выходы. Тем временем основные силы красных вошли в Чныррах. 
            Тряпицын собрал партизан и местных жителей и громко объявил:
      — Товарищи! Мы боремся с японскими интервентами и властью Колчака ради права свободно строить свою жизнь. Каждый из нас рискует головой, но каждый мечтает жить в свободной стране. Мы возьмём город не штурмом, а без единого выстрела — так удастся избежать ненужных жертв. На кануне в Николаевск мы отправили парламентёра, думаю гарнизон города буде благоразумным и сложит оружие.
           К нивхам, сидевшим на санях, подошла красивая женщина среднего роста с голубыми глазами. На ней были меха, какие носили местные жители. Она представилась:
    — Меня зовут Нина, фамилия — Лебедева. Подскажите, пожалуйста, кто знает расположение укреплений в крепости?
   Шаман кивнул:
   — Знаем. — И, подозвав четверых юношей, добавил: — Они вам всё покажут и расскажут.     
           Нина чуть нахмурилась:
     — Там, наверное, есть пушки?
     — На фортах пушки есть, — спокойно ответил шаман.
     Все вокруг не сдержали смеха.
     Шаман лишь улыбнулся:
   — Не бойтесь, стрелять они не смогут: с орудий сняты приборы. Захватите форт — я отдам их вам, и тогда сможете бить по крепости.
           Той же ночью четверо юношей из села провели партизан к подступам форта. Укрепление взяли без боя. Отряд сразу принялся готовить штурм основного бастиона.
          Шаман из Чныраха, как и обещал, передал снятые с орудий приборы и твёрдо произнёс:
— С этими приборами мы, жители села, отправляем с вами четырёх наших молодых охотников. Они отлично знают, где какие постройки в крепости стоят. Пусть японцы, что обзывают нас «красными», поглядят, на что способны эти «красные»!
         В форты привезли всех партизан имеющих навык артиллеристов. Через три дня пушки были готовы к бою: два орудия «Веккерса» и два «57».
                *  *  *
          Командование партизанского отряда ждало парламентёра из Николаевска, но тот всё не возвращался. Тринадцать дней минуло с тех пор, как Орлов ушёл на переговоры, — и стало ясно: гарнизон города не намерен идти на контакт. Тогда и была отдана команда на захват крепости.
          Крепость выглядела неприступной. Проволочные заграждения перетягивали подступы, в земле таились заложенные фугасы, над позициями нависали пулемётные вышки. Стрелковые ячейки, обложенные мешками с песком, давали укрытие, а подземные переходы между казармами позволяли быстро перебрасывать силы. Всё здесь было устроено так, чтобы сдержать атакующих до подхода основных войск с Сахалина.
           Передовые летучие отряды молниеносно прорезали проходы в проволочном заграждении и обезвредили фугасы. Едва они дали сигнал, по основным укреплениям ударили орудия. Японцы с белогвардейцами не ждали такой дерзости от партизан — они растерялись, и организованного сопротивления не получилось. В следующий миг в расположение крепости ворвались основные силы. Это был уже не бой, а сокрушительный прорыв: за какой-то час красные захватили половину крепости.
           Командование обороной наконец осознало: крепость не удержать. Короткий, жёсткий приказ прозвучал как приговор:
— Уничтожить правительственную и военную радиостанции! Поджечь казармы и все склады — с оружием, амуницией и провизией!
   Подразделения хозяйственной части бросились исполнять распоряжение, в спешке поджигая здания. Остальные пытались выстроить хоть какое;то сопротивление, но партизаны неумолимо наступали, прикрываясь орудийным огнём и пулемётными очередями.
  Белогвардейский офицер доложил:
     — Староста пришёл. Говорит, знает путь в город.
   Через переводчика японский офицер приказал:
   — Отходим. Оставляем прикрытие. Иначе нас уничтожат.
   Пока отряд спускался к Амуру, японские солдаты держались настороже. Они не верили этому нивху: слишком спокойно он шагал, слишком ровно звучал его голос. Один из японских офицеров шепнул переводчику:
   — Спроси, почему он помогает.
  Переводчик перевёл. Староста не стал подбирать слов:
  — Я вывожу тех, кого знаю, - своих друзей. А вы идите следом, если хотите жить. Тропа узкая, тайга глухая. Без меня вы не пройдёте. На дороге Николаевск — Чныррах засада.
          И в этой простоте прозвучала правда, которую никто не стал оспаривать.
               
          Когда основные силы защитников покинули крепость, сопротивление оставшихся было недолгим. Вскоре белогвардейцы и японские солдаты сложили оружие. Тем временем партизаны боролись с огнём — пожар удалось локализовать и вскоре полностью ликвидировать. Добыча превзошла ожидания: в руки партизан попали значительные запасы оружия и боеприпасов, полная амуниция, различный инвентарь, а также большой запас продовольствия. При этом собственные потери оказались сравнительно небольшими: двое бойцов погибли, один получил ранение, а четырнадцать страдали от обморожений. Приятным сюрпризом стало и то, что правительственная радиостанция уцелела: повреждения оказались незначительными, и радиостанцию можно было восстановить.
          В полутёмной казарме Тряпицын вёл допрос военнопленных. Лица пленных сливались в одну усталую, покорную массу, но его интересовал только один ответ. Он снова и снова задавал тот же вопрос:
   — Скажите, жив ли мой парламентёр, Орлов?
           В это время в другом конце крепости Лебедева собирала механиков. Голос её звучал твёрдо, без лишних слов:
  — Радиостанцию нужно отремонтировать немедленно. Это наш главный шанс на связь.
         Механики принялись за работу. Пальцы, закоченевшие от холода, ловко перебирали детали; напряжение висело в воздухе. И вот — станция ожила. Связь с Сахалином и Охотском была установлена. Вести пришли обнадёживающие: колчаковщина пала. В Охотске уже работала советская власть, на Сахалине был создан революционный комитет.

          Нина, едва сдерживая волнение, спросила:
    — А Благовещенск? Что там?
  Ответ из Охотска прозвучал как удар колокола:
    — В Благовещенске восстановлена советская власть!
   Тогда Лебедева не выдержала и крикнула, будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз:
— Ура!
И эхо здания подхватило её крик: все, кто стоял на станции, закричали в один голос:
  — Ура-а-а!