Дыхание новизны

               
  1950-е годы. Чем живёт любимый Ленинград? Всё меняется вокруг. Войны уже нет, и Ленинград начинает дышать воздухом новизны . Люди потихоньку замечают, как по-новому ложится свет на гранитные набережные, как небо становится бездонным и мирным. Это было время великого обновления. В этом новом дыхании города чувствовалось не просто возвращение к прежней жизни, а рождение чего-то иного, нового.

О, наша общая знакомая Наташа на горизонте! Попьём кофейку и продолжим задушевный разговор. Настрой у меня на красивый её монолог.

  Новое? Его было множество. Знаете, нечто новое приносили в наш общий дом две взрослые девушки - дочки наших двух соседок по коммуналке. Я смотрела на них как на образец для подражания: умницы и красавицы…
Знаете, я помню тот день так, будто он был вчера. Однажды они пригласили на чай молодого человека. Ах, какой необычный у них оказался ухажёр! Пиджак зелёный, галстук яркий, с попугаями, на голове чуб, а ботинки - на такой толстой подошве! Совсем не такой, как все. Ой, как весело!
Хотя мой отец был лишь чуть его старше,  он всегда выглядел опрятно, строго, без лишних «прибамбасов». А тут?
- Мама, откуда у нас теперь такой друг в общем доме? Друг Маруси? Или он наш, общий? - любопытствую я у мамы.
- Нет, не общий. Он с Ленинградского Бродвея.
Ничего не поняла из сказанного, но решила узнать всё у первоисточника.  Дождалась момента, когда гость вышел в коридор  поправить свой немыслимый галстук перед зеркалом. Он делал это с такой грацией: его движения были плавные, почти танцующие. Я стою и чувствую, как воздух, казалось, вибрирует от какой-то нездешней, не коммунальной энергии.
- Простите, - выпалила я, чувствуя, как краснеют уши, - а вы правда с Бродвея? Там, где живут американцы?
Он обернулся, и его глаза - живые, смеющиеся - блеснули иронией.
- Бродвей, милая барышня, - сказал он, и голос его прозвучал как музыка, - это не точка на карте, это состояние души. Это место, где человек позволяет себе быть собой, даже если весь мир вокруг настаивает на серости. Мы здесь, в Ленинграде, построили свой собственный Бродвей — прямо на Невском.
Он поправил свой чуб и подмигнул мне. Хулиганистый какой! В этот момент я поняла: мой отец, с его безупречной выправкой и начищенными до зеркального блеска сапогами, был воплощением порядка, а этот нежданный гость - воплощением непонятной свободы. Свобода эта пугала, манила и казалась чем-то запретным, почти даже опасным. У меня от волнения колотилось сердце.
-  А почему у вас галстук с попугаями? - осмелела я, глядя на яркие пятна ткани.
- Чтобы не забывать, что жизнь — это не только марш, — ответил он, поправляя пиджак.  - Иногда нужно быть ярким, чтобы не раствориться в тумане.
 
Сказал, развернулся и ушёл обратно в комнату к Марусе, оставив после себя ощущение, что наш общий дом становится немного тесным.
Но в тот вечер я впервые посмотрела на свои туфли и подумала: а что, если бы они были на толстой подошве? Что, если мама позволит каплю того «жёлтого в крапинку» в мой гардероб? В ту ночь я долго не могла уснуть. Мечталось.
 За стеной слышалась приглушенная странная музыка - ритм другого мира, где люди не боялись быть яркими. Короче говоря, «Бродвей» начинался прямо за стеной нашей коммунальной комнаты.
Маруся, которая  раньше была моей нянькой, не засмеялась, не отмахнулась от меня, как от назойливой девчонки. Она склонила голову и говорит: - На «Броде» все увлечены Хемингуэем. Он буквально в каждом доме, ведь он лауреат Нобелевской премии по литературе 1954 года».
- Кем увлечены? Батюшки… Премия? Тогда почему в нашем коридоре не висит его портрет?
К сожалению, я его пока не знала ответа. Отстала от жизни? Или не доросла? Думаю, последнее.
-  Мои новые знакомые любят его, читают, обсуждают, живут легко и непринуждённо! У меня тоже есть портретик писателя с трубкой. Смотри.
- Хе-ми-н-гу-эй. Ладно, выясню. На веру не беру пока.
Остолбенела от услышанного нового имени. Вон какие новости в городе!
Голова взяла паузу, пока не соображает.
- Знаешь, Наташенька, по секрету тебе скажу: вчера на танцах подошёл молодой человек, приглашая на танец, спросил: «Стилем ходишь?»
Я растерянно ответила: «Нет». Он ушёл к другой. Надо мне срочно научиться «ходить стилем».
Это я потом узнаю о стиляжных танцах: стиле буги, рок-н-ролл.
- Представляешь, мы танцуем так, что все части тела двигаются отдельно, а голова вращается, как у рептилии. Невероятно весело! - делится моя Маруся.
- Хоть разок на эту красоту посмотреть охота. К сожалению, пока у меня только классические танцы. Сколько всего неизведанного! Всё впереди ещё - зачем расстраиваться?
- Вот, оказывается, какие дела в коммунальном царстве творятся, пока я по разным кружкам, дворцам культуры, бассейнам бегаю,- думала я своей несмышлёной головой. – А на моих танцах не учат «ходить стилем». Так можно совсем отстать от жизни.
- Я пошёл к своим стилягам, - с пренебрежением говорил отец, собираясь на работу.  Он был чрезвычайно ответственным, и ему поручили следить за порядком на участке от Литейного до Невского проспекта (как раз здесь  начинался «Брод», сокращённо от «Бродвей»). Брод - главное место встреч  «равных», прогулок и  демонстрации модной одежды: широких брюк в полоску или в клетку, волос до плеч и причёски «кок». Элегантные люди, что тут скажешь.
Они выходили сюда «хилять по Броду», а мой отец следил, «как бы чего не вышло». Бедный мой папа.
Костяк стиляг составляли студенты, музыканты, художники и спортсмены. Пёстрая толпа, любящая красоту и джаз. Здесь стиляги обменивались новостями, пели и слушали шутливые песни, передавали из рук в руки  книги и иностранную одежду, рассказывали о прочитанном у Хемингуэя, показывали репродукции Ван Гога… Боже! Жизнь просто кипела на Невском!

Отец рассказывал, что Невский проспект середины 50-х - это огромный подиум. Люди ходили туда, чтобы посмотреть на других и  показать себя. Мне бы туда, да мала ещё для таких прохаживаний, но мои «локаторы» уже улавливали шокирующие подробности городской жизни. Пока мне оставалось только наслаждаться сплетнями об этих загадочных людях.
- Невский  проспект и стиляги... Кто такие стиляги? У меня нос ещё не дорос до Брода, а я тайно мечтала туда попасть. Охота пуще неволи, сами знаете.

Сидим за столиком на двоих и её взгляд сфокусировался на чашке, от которой поднимался тонкий, почти призрачный пар. Она медленно обхватила ладонями горячий фарфор, словно пытаясь согреть саму память о чем-то важном.

После визита молодого человека, весь женский пол собирается на «партсобрание» на общей кухне. Я слушала взрослых с раскрытым ртом. Неожиданно соседка с гордостью сказала, что кавалер её Маруси танцует таким стилем, что паркет в опасности. Мол, сама дочка поделилась.
Также наша Наташа выяснила следующее: стиляги вовсе не хулиганы, а обычные ребята из интеллигентных семей, которые интересуются тем, что происходит за рубежом. Свободолюбцы, жаждущие  видеть страну преобразованной на западный лад, уйти от «отсталого прошлого». Герои? Не знаю. Позже они  стали превращаться потихоньку в дерзких, отчаянных модников, и язык у них изменился: теперь он состоял из фраз, заимствованных из трофейных иностранных фильмов.  Похоже на  «бунт на корабле», вы тоже согласны? 
Я была удивлена: все близкие многое знали, а мне ничего не рассказывали? Обидно даже.

Допускаю, что это их тихий бунт против серости вот таких коммунальных коридоров (сколько их много в Ленинграде), где каждый шаг всегда на виду, а каждое слово — под прицелом соседских  ушей? Возможно? Да, всё возможно.
В школе говорили подружки, что стиляги «спасают» страну и пробивают лбом свободу (верю им, они слышали дома от родителей). Зачем? Я же не в тюрьме, и мне этой свободы хватает.
Вот моя бабушка сказала, что стиляги бунтуют против всего традиционного и серых будней. Ой, всего наслушалась, всего,  уши  уже скрутились! И Смольный пытался разогнать стиляг, но безуспешно.  Даже журнал «Крокодил» не помог. Нисколечко.

А Маруся наша, как стала общаться с этим «защитником» свободы, так попросила маму свою сшить юбку «колокол» ( всё под влиянием иностранного кино). Раньше носила бесформенные юбки без разрезов. Соседки, почти все, оказались мастерицами с золотыми руками и тоже сшили себе «колокола». Товарищ Сталин когда-то сказал текстильщикам: «Оденьте наших советских  женщин по-княжески, пусть весь мир любуется!» Вспомните показы мод – да, все любовались, даже бывшие враги. В моде были ткани из натурального шёлка.  Как видите, постепенно всё начинает меняться вокруг: люди, одежда, интересы и вкусы. Думаю, это хорошо.

Вообще, как я поняла позже, у взрослых началась пора «достательства»: книг, костяных пластинок, зарубежных вещей, включая колготки ( сегодня их уйма, смешно вспоминать).  Летние вещи часто продавали в августе - как так? Докладываю: меня приучили жить в достатке, и я никогда не стояла ни в одной очереди. Ни-ког-да.
Вон Маруся за туфлями на шпильке стояла в очереди 8 часов! Вот какой был высокий спрос на туфли на высоких каблуках. Невероятно. Красота требует жертв (времени, здоровья, денег) - это точно. Папа так насмотрелся на всё яркое и красивое, что маме  строго запретил покупать ему популярное тогда бобриковое пальто и модную обувь. А она так хотела, так хотела поменять ему имидж! А он, может, уже и был готов, но боялся выговора в трудовой книжке.
 
- Помню прекрасно: когда  я стала чуть постарше, среди взрослых пробудился интерес к поэзии (попутно и во мне)! Началась мода на поэзию. Моя мама и соседки по очереди бегали в Дом книги,  чтобы что-нибудь «отхватить» в отделе «Поэзия».  Сидели на кухне, и среди этих взрослых голосов, звучащих нараспев, я, увлечённая слушательница, впитывала  незнакомые слова.  Сознаюсь: не всегда понимала смысл, но чувствовала ритм, мелодию и особую магию. Она заставляла меня замирать. Замечу, это было время, когда поэзия была не просто книгами на полке. Она была  живой, пульсирующей  картиной мира. Вот откуда прокладывалась моя дорога к литературе, вот откуда моя любовь к русскому языку.  Литература, поэзия становилось частью меня и моей судьбой.
Смотрю на неё и думаю: сколько рядом незаурядных личностей и мне чрезвычайно повезло познакомиться одной из них. Это же Питер!

- Убедились, в какое интересное время я росла, была подростком? В меня беспрепятственно проникал этот дух яркости, индивидуализма, свободомыслия. Я успела вдохнуть сполна культуру стиляг, которые затухли в середине 60-х. Вы же чувствуете и сейчас отголоски этой субкультуры во мне?
- Вижу невооружённым взглядом, - с улыбкой промолвила я.
 
Правда, эта внутренняя «стиляга» стала её камертоном, по которому до сих пор настраивает свою жизнь. Она не дает ей слиться с серым фоном, не позволяет приглушить яркость красок, даже когда мир вокруг настойчиво требует сдержанности.
 
- Я до сих пор чувствую этот азарт - рискнуть, выбиться из общего ритма, позволить себе быть «неудобной». Тот воздух свободы, пропитанный джазом, навсегда изменил мою жизнь. Стиляги научили меня, что индивидуальность - это не роскошь, а единственно возможная форма сохранить самого себя.  И хочу сказать больше, внутри меня всё ещё звучит  саксофон. Слышите? - говорит медленно, складывая салфетку в руках.
- Он заставляет моё сердце биться созвучно эпохе, которая научила меня главному: быть собой.  Я храню эту искру как драгоценность и знаю, что именно она делает меня живой, неповторимой, хотя время и меняет декорации.

Так красиво закончить монолог может только филолог высокого профессионализма. Браво!

Про студенчество и любовь расскажу в следующий раз.