Сказка про кротика

За тридевять земель, за семью каменными кручами, в самой сердцевине горы притаилась пещера — не простая, а волшебная. Врата её — расселина меж двух исполинских скал, будто пасть каменного зверя, что веками стережёт тайны подземного царства.
Стоит шагнуть за порог — и сразу чудится, будто мир наверху растаял, как утренний туман. Воздух тут густой, прохладный, пахнет сырой землёй и древним камнем. А впереди — лабиринт штреков: узкие ходы, где едва можно пройти, пригнув голову, и широкие галереи, где эхо шепчет чьи;то забытые слова.
Вправо уходит штрек, выстланный скользкими плитами; он петляет, как змея, и выводит к гроту, где с потолка свисают каменные сосульки — сталактиты, словно застывшие слёзы гор. Они тихо позванивают, если ветер тронет их краем крыла. В этом гроте на стенах мерцают самоцветные искры: то ли слюда, то ли крохотные кристаллы, что светятся сами по себе, будто звёздная пыль, просыпавшаяся сквозь трещины.
Слева тянется другой штрек — низкий и тёмный, где приходится ползти на четвереньках. Он ведёт к залу, что зовется Чёрным покоем: тут свод теряется во тьме, а пол усеян округлыми камнями, будто чьи;то древние монеты, давным;давно рассыпанные и забытые. Из этого зала расходятся три хода: один — в глубь горы, где слышится глухой рокот подземной реки; второй — вверх, по узкой расщелине, что выводит к карнизу над бездонной пропастью; третий — вниз, в сырые низины, где воздух тяжел и пахнет медью.
Есть тут и гроты поменьше — укромные, как лесные берлоги. В одном из них с пола поднимаются сталагмиты, будто застывшие всплески воды, и встречаются с сосульками сверху, образуя каменные колонны. В другом — на полу блестит тонкая корка соли, белая, как иней, и хрустит под ногой, словно зимний лёд.
А в самом сердце пещер прячется главный зал — огромный, как княжеская палата. Свод его подпирают толстые каменные столбы, а в центре лежит гладкий валун, будто трон подземного владыки. Отсюда расходятся десятки ходов: штольни, штоки, узкие щели, куда едва пролезет рука, и просторные галереи, где можно идти втроём в ряд. Некоторые ведут к подземным озёрам с чёрной, неподвижной водой; другие — к тупикам, где стены сжимаются, словно гора хочет, что;то скрыть.
И всюду — следы неведомых дел: то выемка в камне, будто от удара тяжёлого молота, то ряд насечек, похожих на древний счёт, то россыпь мелких камней, уложенных в странный узор. А порой из дальнего штрека донесётся тихий скрежет — будто кто;то ворочается в темноте, оберегая сокровища, что лежат глубже, чем может дойти человеческий шаг…
Вот там в глубине и работал кротик. Небольшой такой серенький. Он был словно комочек тени среди тёмной земли. Шёрстка у него мягкая, будто бархат, ровно ложится во все стороны — так ему сподручнее бегать по тесным ходам хоть вперёд, хоть задом наперёд. Лапки крепкие, передние — словно маленькие лопатки: вывернуты ладошками наружу, с когтями острыми, точно крохотные серпы, — ими он землю рыл да ходы прокладывал.
Носик у кротика чуткий, чуть подрагивал, вынюхивая путь в толще земли, а глазки — маленькие, будто две тёмные бусинки, почти и не видны под складками кожи. Ушек и вовсе не разглядеть — лишь едва заметные складочки, ведь под землёй важнее не слышать, а чувствовать вибрацию почвы.
Двигался он деловито, чуть переваливаясь, сновал по своим подземным тропкам — то штрек новый прокопает, то камешек лишний в сторону оттащит. Тихий, безмолвный труженик, он будто и сам был частью земли — незаметный, упорный, неутомимый.
Их тут было не мало таких кротиков. И все они делали полезное дело. Копали туннели специальные, разгребали завалы, чистили канализацию большого города, что стоял сверху, прокладывали трубы и коммуникации. А за это они получали зарплату.
И вот чудо чудное, да диво дивное случилось, дали кротику отпуск. Что делать, куда ехать отдыхать?  Не знает бедный крот что с этим отпуском делать.  Он так привык жить на работе, что без нее себе жизни и не представлял. И посоветовали ему знающие кроты подняться в город на поверхность, дабы мир посмотреть, себя показать.  А впрочем, почему бы и нет?
Собрал вещи кротик и поехал на верх, благо из шахты лифт туда вел, пассажирский, а не только для руды. Ну нужно же было начальству как-то спускаться и подниматься же было.  Это работники все кротами были, а в начальстве какие только твари не состояли. И вот после недолгого времени, лифт приехал на поверхность и двери открылись. Кротик чуть не ослеп от ярчайшего света, ударившего в глаза, благо знающие кроты перед поездкой посоветовали ему взять с собой очки темные.  Кротик думал, что это они его обманывают, не может быть ничего ярче висящей в штреке лампочки, но нет, свет на поверхности был куда как ярче, но очки все же купленные действительно спасли. Стоит кротик на поверхности, открывшейся картиной града в тёмных очках любуется.
Сначала он увидел небо — огромное, синее, словно кто-то растянул над землёй шёлковый платок и приколол его золотыми булавками-звёздами (хотя днём звёзд не было, зато солнце слепило так, что крот жмурился, будто на него светили фонарём прямо в нос). Воздух пах не землёй и грибной сыростью, а чем-то резким, горячим, металлическим — будто кто-то где-то жарил гвозди на сковороде.
А потом он увидел Город.
Город стоял перед ним, как исполинский муравейник, только вместо муравьёв тут сновали звери в одежде: лисы в плащах, волки в костюмах, зайцы с портфелями. Дома тянулись вверх, царапая небо стеклянными когтями, и каждый был выше самой старой ели в лесу. Между ними бежали ленты дорог, по которым неслись блестящие повозки без лошадей — они гудели, как разъярённые шмели, и пахли бензином, словно кто-то пролил на землю целую бочку масла.
Над городом висели огромные картинки — яркие, живые, хоть и неподвижные: на одной лиса улыбалась так широко, что казалось, вот-вот проглотит весь квартал; на другой медведь держал в лапах чашку, от которой шёл пар, будто она только что из печки. Крот подумал, что это волшебные окна в другие миры, и хотел потрогать, да отдёрнул лапку — стекло было холодным и твёрдым, как лёд в проруби.
Ветер здесь был не тихий, как в норах, а шумный, напористый — он нёс обрывки разговоров, звон трамваев, музыку из невидимых труб. Крот прижимал уши, пытаясь разобрать хоть слово, но звуки сливались в одну большую песню, в которой не было ни начала, ни конца.
Фонари стояли, как стражи, и ночью, наверное, загорались тысячами глаз — жёлтых, синих, красных. Тротуары были выложены плиткой, ровной и гладкой, совсем не похожей на мягкую землю, по которой он привык бегать. Даже трава тут росла в ящиках, будто её посадили в клетки, чтобы не убежала.
И над всем этим витал запах большого города: кофе, выхлопных газов, свежей выпечки и чего-то неуловимого, что бывает только там, где живёт много-много зверей, каждый со своей историей.
Кротик стоял, моргал своими маленькими глазками и думал: «Вот оно, чудо… А я-то думал, чудеса — это когда дождевой червяк танцует!» И хоть земля под лапками была непривычно твёрдой, а шум пугал до дрожи, в груди у него разгоралось что-то новое — любопытство, горячее и яркое, как неоновая вывеска над кондитерской.
И отправился кротик гулять по городу. Ходит смотрит на здания, на улицы широкие, все нравиться. Пол дня гулял с раскрытым ртом, но время идет, силы уходят, нужно и подкрепиться. А вокруг вывесок ресторанов и кафе не счесть.  Вот только сунулся туда кротик, посмотрел меню, не по карману ему еда такая. Дорого.  Смотрит, а мест свободных нет.  Откуда у всех есть деньги на такую дорогую еду? Ну ничего, нашел забегаловку в подворотне, где грязно, нет изысков, но еда дешевая. Закинул в себя чем получилось и дальше пошёл. Но одними улицами сыт духовно не будешь и решил кротик в музей сходить.  Сунулся в один, сунулся во второй, а цены на билеты покусываются, решил в развлечения какие сходить, увидев рекламу аквапарка и бань на билборде, но там цены чуть не съели кротика. Долго еще он гулял по городу, но небо темнеть начало, фонари зажигаться стали, вечер опускался на город.  Пора и о крыше над головой подумать. Стал кротик по гостиницам ходить, но и там ждало его разочарование. Ценник за одну ночь был равен половине его месячной зарплаты. Чуть не разрыдался кротик.  Это чего же такое получается?  Он под землей работает, чтоб этот город ни в чем не нуждался, а платят ему копейки оказывается, хотя тут на поверхности полным-полно богатеев, кто даже слова такого "труд" не знает. Переночевал кротик в будке лифта, так как ночью он не работает, а утром спустился к себе в шахту.  Только один вопрос его так и не оставлял.  Почему тот, кто делает, получает куда меньше тех, кто продает то, что он делает?