Послевоенный Киев

     Я очень любил майские праздники. Меня наряжали, как новогоднюю елку, и мы шли гулять по Крещатику. В 1949 году Киев лежал в руинах: на Крещатике не было ни одного целого дома, под завалами можно было увидеть разбитые танки, орудия.
   
     Разрушенный Киев восстанавливали в основном пленные немцы. Их бараки, обнесенные высоким забором, находились недалеко от нашего дома. Я брал кусок хлеба и бежал к забору, где обязательно кто-то из пленных немцев звал:

— Юнга, юнга!

     По крайней мере, мне так слышалось. Я подбегал к месту, откуда слышался голос, и бросал хлеб через забор. Через некоторое время из-за забора прилетала деревянная игрушка — это был или самолет, или медведь с мужиком, которые пилили бревно.

В некоторых местах забора были небольшие щели: кто-то из пленных просовывал просящую руку со словами:

— Брэд, брэд…

     Я приехал с Дальнего Востока и воспринимал немцев не как другие дети, перенесшие войну, и, может быть, поэтому мне их было жалко. Иногда солдат на вышке кричал мне, чтобы я не бросал хлеб, но это было иногда.


       1950 год. ПРОЩАНИЕ С КИЕВОМ.

     На Сахалине в части отца был сослуживец по фамилии Кацнельсон, и хоть был он еврей, никто его не притеснял: служил на Сахалине и радовался жизни. А у него была жена, которая однажды, видя, как страдает в одиночестве папаша, сказала:

— Марк, у меня в Москве есть замечательная подруга, и тоже одинока. Может, познакомить?

     Какой дурак откажется от такого предложения — счастье само в руки идет. Поехал в Москву, познакомился и женился.


     В мае 1950 года за мной приехала новоиспеченная московская жена отца, ставшая мне тетей Лизой. И как в будущем она ни уговаривала называть ее мамой, она осталась на всю жизнь тетей Лизой.

     Однажды, придя домой, я увидел тетку в трусах и лифчике с большим пузом, в котором уже формировалась моя будущая сестра Лена.

— Это твоя новая мама, — сказала тетя Шура, жена дяди Ильи.

    Вот те на — а зачем она мне сдалась, подумал я и, исходя из своего богатого житейского опыта, понял: придется собирать манатки. И если уж тетка приперлась за мной из Москвы, то без меня она не уедет. И снова меня стали собирать в дорогу. Опять уговоры, слезы — и вот мы уже с тетей Лизой в поезде, едем в Москву. Я помню, как рыдал глядя в окно, перезжая Днепр. За окном были видны торчащие из воды разрушенные остатки моста. Я в слезах уезжал из так полюбившегося и родного Киева.

     Я белугой прорыдал всю ночь в поезде, а утром мы подъезжали к Москве. В то время Подмосковье не производило хорошего впечатления: заброшенные деревни, убогие дачи.