Завещание 45

- Да, правильно. И ваш миокард, кстати, вызывает у меня серьёзное беспокойство. Боюсь повторения той истории, когда я вас чуть не потерял, не смотря на весь свой врачебный опыт.
- Но я с тех пор веду почти целомудренный размеренный образ жизни, - с усмешкой сказал Холмс.
- Да, почти. Если не считать того, что происходит между вами и миссис Мэртон. И если не считать все эти убийства. Не очень-то равнодушно вы к ним относитесь, как я погляжу. Гигиенисты придерживаются иного мнения о целомудренном и размеренном образе жизни.
Холмс снова отпил из бокала и указал на него Уотсону.
 - Так вот же лекарство. Способствует расширению сосудов - разве нет? Исцеляет тревогу и уныние, просветляет ум, если придерживаться правильного режима и зависимость вызывает гораздо медленнее и меньше, чем…
- Да, медленнее, - согласился доктор. – Только если соблюдать умеренность и разумность. Но мне кажется, вы уходите от разговора, Холмс?
- Вот уж не я - вы сами отвлеклись, оседлав любимого конька - медицину. Но только, милый Уотсон, - тут голос Холмса сделался проникновенным. - Этот разговор никуда нас не приведёт. То, что я нащупываю интуитивно, вы нащупываете не хуже моего, а фактов у нас всё равно нет. Орбелли, полагаю, мог бы рассказать нам многое, но Орбелли мёртв. И, что ещё хуже, у нас нет ни его записок, ни его вещей - ничего, за что можно было бы зацепиться для построения теории. О том, как важно его наследство вы можете судить по тому, как, ничуть не задумываясь, этот человек сеет смерть, просто чтобы не оставлять следов. И мало смертей свидетелей завещания и душеприказчика, мало смерти ребёнка, которого он, видимо, принял за нашу девочку, он убивает и случайных свидетелей, и случайных союзников. Своей рукой или чужой рукой – скажем, того же Лирайта или отца Данхилла, но… тело повесившейся Руквуд произвело на меня самое тяжёлое впечатление. Не знаю, поверите ли вы, Уотсон, но это поселило во мне страх – страх, которого я не испытывал даже при виде удавки в собственной спальне. Смерть вашей служанки может означать только одно: для нашего визави люди – мусор.
- Как будто вы не знали этого о Гудвине раньше, – проворчал Уотсон.
- Знал. Но это делает его перед нами практически неуязвимым – мы ведь не можем ответить тем же. Безопасности ради я убрал бы отсюда всех детей. Вообще всех. Вот только что-то подсказывает мне, что его это не остановит. Шантаж, убийства, запугивание – мы всё это уже проходили в деле Сатарина, но даже тогда я не мог сказать, что у нас на руках нет ни одного козыря.
- Зато у нас есть Дан Андерес, - помолчав, осторожно проговорил Уотсон, словно бы с опаской ожидая реакции Холмса. Но Холмс непривычно широко улыбнулся:
- О! А вы думаете, я только из уважения к вашим отцовским чувствам настоял на приезде сюда этого юноши? Он ведь воспитывался не просто в русскоговорящей среде, не так ли? Эта среда сложилась из знакомых наших тышлинских знакомых, наблюдавших первую часть дивертисмента? Ведь вы не пожелали силой забрать его у тех людей, которые заботились о нём до вашей встречи в Тышланде, так?
- Я слышу в ваших словах упрёк, - проговорил доктор.- Наверное, вы правы, и я показал себя никудышным отцом, сведя всю заботу о Дане к денежным переводам на его содержание. Но, Холмс, я и был тогда никудышным. Вас не было со мной, и вы не видели глубины моего падения. Жестоко было отнимать ребёнка у людей, к которым он привык, чтобы передать горькому пьянице без единого стимула жить.
- Да я вас ни в коем случае не упрекаю! - горячо возразил Холмс. - Мальчик всё равно содержался вами, и получил всё, что нужно. К тому же, ведь это было только до тех пор, пока вы не смогли взять себя в руки.
- Да, взять себя в руки и перевезти его оттуда, но опять отдалив от себя. Дану и девяти лет не было, когда я перевёл его в колледж в Эдинбурге, как его опекун. Давным-давно, ещё до нашей с Роной женитьбы, и с тех пор его делами занимались, кроме меня, только Кларк Теодор и графиня Шероле, а это надёжные люди. А что, неужели вы думаете, он мог быть хоть как- то связан во время своего пребывания в России с Гудвином?
- Конечно, нет. К тому же, наш Гудвин едва ли входил в круг знакомых графини Красовской - не такого он полёта птица. Красовская, конечно, была авантюристкой, но совсем другого уровня и с другим кодексом чести. Да и был этот Гудвин тогда отчаянно молод. А вот Орбелли, кстати, мог бывать и у Красовской, он поддерживал самые странные знакомства, и фигура он настолько колоритная, что восьмилетний мальчик запомнил бы. Вы ведь упомянули Дана не просто так, мой дорогой друг. Это вы его упомянули, – и Холмс обличающе уставил свой длинный палец Уотсону в переносицу. Уотсон молча посмотрел на своего друга поверх бокала.
- Читаю в ваших глазах немой вопрос, - заметил Холмс. - Вам хочется знать, как я сам представляю себя расстановку фигур в целом и кто на чьей стороне?
- Конечно, хочется. Ещё бы! Потому что сам я пока представляю её себе довольно смутно. Та же Красовская. Я о ней и думать забыл. Вообще. Всё тышлинское соцветие…
- История с младенцем. – сказал Холмс. – История с младенцем могла натолкнуть на мысль устроить ещё одну историю с младенцем. Я о краснухе говорю – вы помните?
- Могу ли я такое не помнить! Гудвин нарочно заразил Рону, беременную нашим первенцем – и вы полагаете, я мог забыть?
- Ну, хорошо. А как по-вашему, сколько сейчас Михаилу Цыганкину, или этому самому Гудвину - будем уж так его звать по старой памяти - может быть лет?
Уотсон, шевеля губами, прикинул в уме:
- Думаю, не больше пятидесяти.
- Скорее, меньше сорока пяти. А наша с ним история случилась десять лет назад, и ему и тридцати пяти не было. А наша швейцарская история? Ну-ка?
И снова Уотсон завёл глаза, подсчитывая.
- Не буду мучать вас математикой, Бог с ней, с точностью, не трудитесь,но тогда ему было ненамного больше, чем Андересу теперь. И подумайте сами, подходит ли человек в таких летах на роль участника того преступного альянса, с которым я схватился накануне нашей швейцарской истории. Описывая мои приключения, вы позаимствовали имя доктора Морхэрти, мне помнится для одиозной фигуры короля преступного мира.
- Да. Мориарти, - пробормотал доктор, краснея. - Мне показалось, описание подобной личности - ужасной, но не лишённой величия будет читателям "Стрэнд" интереснее, чем рассказ о целой шайке шантажистов и вымогателей, каждый из которых оказался огромен только своей алчностью и беспринципностью.
- Ну, так вот. Гудвин не мог быть членом этой шайки просто по возрасту, но зато ваша одиозная фигура короля преступного мира вполне могла его вдохновить, особенно учитывая то, что ваш рассказ о схватке у Рейхенбахского водопада, насколько я знаю, в том же году был переведён на русский язык.
- Что?! - ахнул Уотсон. - Так, по-вашему, я ещё и вдохновитель одиозных негодяев, получается?
Холмс беззвучно рассмеялся, запрокинув голову.
- Ваш смех заразнее кори, - не выдержав, улыбнулся Уотсон. - Но ведь вы не имели в виду вменить мне в вину эскапады этого типа? Признаться, у меня отлегло от сердца – подозревать тянущуюся сквозь годы связь такого рода отдаёт паранойей. Если не мистицизмом.
- Ну, конечно, я не вменяю вам в вину порождение гудвиных. Но связь есть. Вот только если я сейчас поделюсь своими смутными подозрениями, вы меня, пожалуй, в «Бродмур» упечете по поводу пресловутой паранойи. Тем более, что это в корне противоречит тому, на чём я всегда настаиваю: никаких фантазий и гаданий, если им не на чем базироваться.
---:В "Бродмур" не упеку, - пообещал доктор Уотсон. - И даже не упрекну за нарушение принципов. Ну?
- В таком случае, - Холмс постарался принять лукавый вид, но хорошо знающий друга доктор ясно видел, как он взволнован.- В таком случае я хочу озадачить вас одним вопросом: как Гудвин вообще мог узнать о методе Орбели и, тем более, о его наследстве? Орбели не читал публичных лекций, не писал книг, кроме одной последней, из-за которой весь сыр-бор, не презентовал и не рекламировал свой метод. Да, он использовал его, оказывая помощь тем, кто к нему обращался, но не пользовался при этом терминами, а ведь Гудвину они были известны с самой первой нашей встречи.
- Ну, и не только ему, - возразил Уотсон справедливости ради. - Раз уж на то пошло, они известны и Роне, и мне, и даже Мэртону.
- И мне, и Майкрофту, и Вернеру, - подхватил Холмс – Но и всё. Да и вы их тоже узнали от нас.
- А цыгане?
- В таборе Птицы знали, чем он занимается, он подолгу кочевал с табором и вряд ли особо таился. Но вряд ли и то, что он читал им лекции или обсуждал с ними свои статьи. Во время же, когда Орбелли пребывал в университете, Гудвин мог интересоваться в силу возраста разве что погремушками и деревянными лошадками.
Уотсон кивнул, глядя на Холмса выжидательно. Он видел, что сказано ещё не всё, и не ошибся.
- Мне эти термины стали известны, - проговорил Холмс, водя пальцем по краю бокала, - потому что вот мне-то он лекции как раз и читал, готовя себе преемника. То же и с Майкрофтом. Собственно, Майкрофт сам проявил инициативу, рассчитывая использовать некоторые приёмы в своих целях. Не смог. Хитроумию и эрудиции моего брата не хватило властности и твёрдости духа. Между нами, Шахматный Министр порядочный лентяй и легко пасует перед трудностями.
- Так что же, не следует ли мне, в таком случае, предположить, что и Гудвина Виталис Орбелли некогда наметил в преемники? Даже если и так, он отказался от этой мысли. Иначе эта книга, его магнум опус, досталась бы Гудвину, а не Сони.
- Совершенно здравое рассуждение, - кивнул Холмс. - Но, оставив пока в стороне вопрос о том, почему он отказался от этой идеи, я невольно и настойчиво задаю себе другой: а почему эта идея вообще возникла у него? И, заметьте. возникла она у него во время его пребывания вдали от Англии. То есть, почему бы не в Петербурге? Кто ему Гудвин? Он намного младше. Он мог бывать в таборе Птицы, но не находился там постоянно - я бы знал. Наконец, он имел отношение и к последним часам Орбелли.
Доктор вздрогнул, вспомнив как десять лет назад Холмс получил в посылке голову Виталиса Орбелли в качестве подарка на день рождения и как аргумент в их противоборстве с Гудвином. Смерть была признана естественной - обширное кровоизлияние в мозг. Если, конечно, забыть о некоем порошке, способном вызывать подобные кровоизлияния без других особых причин. И он сам, и Холмс испытали в те дни этот порошок на себе и едва не умерли. А его бедная Мэри... Впрочем, Орбелли был уже очень стар - настолько стар, что в криминальный характер смерти полиция не поверила, да и сам Уотсон сомневался.
Он снова посмотрел на Холмса и увидел, что друг его, и так едва ли имеющий возможность похвастаться румянцем, стал и вовсе белым, как алебастр.
- Ускорили кончину Виталиса или нет, - продолжил Холмс, не оставляя в покое бокал. - Но одно совершенно точно: Гудвин контролировал его последние дни, и значит, они были близки. Близки настолько, что Орбелли видел в нём преемника, а Гудвин фактически присутствовал у смертного одра своего наставника. Так где они могли так сблизиться с молодым человеком, носящим русское имя и свободно говорящим по-русски. Как и Андерес. Едва ли такое могло быть при поверхностном знакомстве. А если припомнить образ жизни Виталиса, и его некоторую беспринципность, стоившую моим родителям жизни, а вам подарившую прекрасную умную дочь...
Уотсон ахнул, ощутив откуда-то из-под лопаток великий исход целого народа мурашек, и уставился на Холмса невольно выпучившимися глазами:
- Так вы думаете... Вы думаете, что Гудвин мог быть... его сыном? Сыном Орбелли? Братом Сони?
- И, с высокой долей вероятности, и моим братом тоже, - кивнул Холмс. – А его мать я бы поискал в окружении графини Красовской. Но в этом моём построении есть один существенный изъян. Вы употребили слово "думаете" там, где правильно сказать" гадаю".
- Но ваша гипотеза...
- Не хуже и не лучше других, -  перебил Холмс. – И я был бы счастлив , окажись она ложной. Но Дан Андерес… Мне всё настойчивее кажется, что мемуары этого мальчика заслуживают внимания.
Уотсон молча вцепился пятернёй в свои седеющие, но пока не собирающиеся редеть волосы и потянул, словно пробуя их на прочность.
- На чём вы основываетесь? – наконец, глухо спросил он.
- Ни на чём, - отозвался Холмс с ненастоящей лёгкостью. – Скажем, мне привиделся сон или явились смутные образы в игре языков пламени.
- Бросьте! Бросьте! – теперь голос Уотсона сделался сердитым. – Пять лет между тышлинской историей и нашей встречей в Хихэленде…
Но и глаза Холмса сверкнули недобрым огнём:
- Я был Магоном все эти годы! А вы полагаете, я тайно вёл расследование и теперь скрываю от вас?
- Что-то вы определённо скрываете, - проговорил Уотсон, уже тоном пониже. – Уж настолько-то я вас знаю.