Сорбонна

Четверг, 22 февраля 1358 г. Париж, Латинский квартал, Парижский университет. Личные апартаменты профессора Кардана.

Было всего лишь 05.47 утра и Париж мирно ещё спал. Но в одной комнате Латинского квартала уже было замечено какое-то слабое движение и тусклое мерцание одинокой свечи. Хозяин квартиры профессор Сорбонны мэтр Карда, пробудившись от тяжелого сна, пытался привести в порядок свои расстроенные мысли и принять устойчивое горизонтальное положение.

После вчерашнего банкета по случаю очередной защиты докторской диссертации звонаря собора Notre-Damede Paris на тему «Демоны Книги пророка Иезекиля: методика допроса ведьм», у него ужасно болела (нет, просто трещала) голова. Сколько раз он давал себе зарок больше так не пить, и каждый раз забывал об этом своем обете после первого же пригубленного им бокала вина. Вино в тот вечер было превосходное, закуска сносная, а собеседники – ужасные. Но делать с этим было нечего. Ради первого приходилось как-то мириться с последним. А ему всегда хватало всего лишь одного глотка, чтобы захмелеть настолько, чтобы забыть себя, потому что пить за долгие годы, проведенные в стенах Сорбонны, он так толком и не научился. Но положение в обществе вынуждало, точнее – принуждало его общаться с Бахусом, даже если это и вредило его хрупкому здоровью.

На его призывные стоны и охи в комнату вошел его слуга Жак с тазиком холодной воды.

– Ещё одного ученого осла произвели в доктора богословия? – Ехидно заметил слуга, помогая своему патрону окунуть его пострадавшую на научном поприще голову в прохладную и целительную жидкость под названием «Н2О».

– Всё, баста! Бросаю пить! – Клятвенно пообещал профессор, погружая лицо в воду.

– Эх, месье Кардано! – С народным простодушием сокрушался слуга. – Да Вашими бы устами мед пить!

На самом деле профессора звали «Джордано», но, когда он, ещё будучи абитуриентом, пришел впервые записываться на лекционные курсы в Парижский университет, малограмотный писарь записал вместо «Джордано» «Кардано» и так ему эта описка и прицепилась.

– С таким ритмом жизни недолго и спиться… – Подумал Кардан, ощущая у себя во рту тошнотворную мерзость. – И как эту гадость можно столько пить? – Задал он сам себе риторический вопрос, пытаясь с постели рассмотреть в зеркале своё мутно виднеющееся в нём отражение.

Когда этого сделать ему не удалось, он медленно переполз на пуфик перед зеркалом и увидел в нём чью-то чужую морду: глаза заплыли, губы перекосились, а левый ус сильно обтрепался и нуждался в срочном косметическом «ремонте». Подлечив его несколькими мазками специальной кисточки, он расчесал затем гребнем свои свалявшиеся кудри и, увидев на расчёске толстый слой патины, торжественно дал себе честное слово вечером непременно помыть лоснящуюся голову.

– Н…да… – Критически оценил состояние своей формы лица ученый. – Был бы женщиной, накрасил бы губы! А что тут сделаешь с этим фейсом, если на его желудок нет никакой управы? На вечер приготовь мне кувшин горячей воды… – Попросил он своего старого слугу. – Буду мыться…

– Шатаетесь неизвестно где по ночам... – Продолжал между тем ворчать тот так, как если бы ворчал на сына обеспокоенный его выходками отец. – Ищите себе приключение! А ныне улицы не спокойны. Вон сколько шаек мародеров по Парижу бродит… Жрицы любви и те боятся выходить на улицу…

Возражать ему было практически нечем – Париж тех дней и в самом деле был самым опасным местом во всей Франции. Уже как два года король Жан находился в английском плену, попав туда после катастрофы под Пуатье. Его наследник дофин Шарль по причине своего юного возраста (месяц назад он отпраздновал всего лишь свой двадцатый день рождения) с трудом справлялся с обострившейся до предела политической ситуацией, всё больше выходящей из-под его слабого контроля. Злые языки поговаривали, что принц провалился в сапоги своего отца и теперь его оттуда трудно будет выковыривать. А «выковыряльщиков» было предостаточно. Особенно в тот роковой год, когда каждый думал больше о себе, чем обо всех, и у каждого на уме была своя злая правда. Так, что в высшие эшелоны власти совать свой любопытный нос было весьма опасно – в лучшем случае прищемят, в худшем случае – вместе с задницей оторвут.

А нашему профессору нужно было появиться сегодня сразу в нескольких публичных местах, где его могли ожидать самые неожиданные неприятности. Поэтому поправив свое здоровье и исправив свой цветущий вид, Кардан нехотя отправился на службу и уже по дороге вспомнил, что накануне обещал приятелю зайти на богословский факультет Сорбонны, чтобы решить с ним один спорный вопрос.
                * * *

06 ч. 40 м. Богословский факультет Парижского университета (Сорбонна). [1]

Утро было туманным и сырым. Конец зимы выдался в том году слякотным и особенно тоскливым. По погоде тот февраль больше походил на позднюю осень, чем на раннюю весну. Над городом с Атлантики собирались тяжелые свинцовые тучи. Холодный ветер гнал и комкал их по праву сильного. Настроение было мерзопакостное. Его даже не спасала мысль о том, что мы с Вами находимся не где-нибудь, а в Париже! Да и что такое Париж того времени?

Париж в то время представлял собой одну огромную помойку, по которой проворно шныряли жирные крысы и на которой валялись дохлые кошки. Канализации не было и в помине, поэтому помои выливали прямо из окон на головы зазевавшимся прохожим (недаром построившие Париж римляне назвали его «Лютеция», т.е. «Город грязи»). О чистоте воздуха и говорить не приходилось (нынешний Газпром – отдыхает!). Поэтому нет нужды говорить о том, что современному человеку в таких нечеловеческих условиях просто не выжить. Единственным местом, где можно было укрыться от непогоды общественного сознания, был Парижский университет, располагавшийся на вершине Латинского квартала. Казалось, что беды его обходят стороной, потому что и в то время, как и в наше, ученые были не от мира сего. А раз так, то обыватель всегда опасался общаться с потусторонними силами, предпочитая знакомый ему круг общения.

В те годы Латинский квартал был своего рода государством в государстве. Студенты пользовались исключительным правом укрываться здесь от городского правосудия, поскольку законы Парижа здесь не действовали. Любой парижанин, случайно или с умыслом попадая сюда, чувствовал себя иностранцем, поскольку латинская речь звучала здесь гораздо громче его родного французского наречия. Тут царил дух свободы – самый главный и самый желанный для человека.

Квартал  располагался на холме Святой Женевьевы – покровительницы Парижа. Еще первый король франков Хлодвиг выстроил на ее могиле первую церковь, и стой поры ее реликвии стали символом и оберегом Франции (правда, в годы революции святые мощи были этими самыми парижанами разрублены на эшафоте, сожжены и брошены в Сену, но это уже другая история, не имеющая никакого отношения к нашей). За двести лет до описываемых нами событий на территории аббатства Святой Женевьевы свою школу открыл Абеляр, затем сюда пришли студенты и профессора, немного позже король Людовике Святой подарил своему духовнику Роберу де Сорбону [2] домик на улице Coupe Gueule (ныне de la Sorbonne), в котором он начал читать своим студентам лекции по теологии. Через 12 лет по своему завещанию каноник передав все свое имущество парижскому университету. Поэтому всех студентов, бакалавров, магистров и докторов Сорбонны все называли «сорбоннистами». Французы тогда шутили, что «Сена создала Париж, а студенты сделали из Парижа столицу». В этой шутке правдой является все - от Сены, протекающей через Париж, и до Парижа, стоящего на её прекрасных берегах…

Наш знакомый профессор шел в то утро туманное, утро седое на богословский факультет Парижского университета, чтобы встретиться там кое с кем из своих давних знакомых. В Сорбонне назревала грандиозная научная сенсация, грозящая обернуться весьма скверным околонаучным скандалом.

Случилось так, что ещё год назад медицинский факультет Оксфордского университета в знак своего глубочайшего уважения городу Парижу и его славному университету сделал Сорбонне бесценный подарок – полный скелет самого известного мага и чернокнижника того времени Роджера Бэкона. [3] На днях этот подарок прибыл наконец с какой-то оказией на берега Сены. У богословов и инквизиторов от радости зачесались руки, и они решили всерьёз заняться прикладными мистическими исследованиями и с пристрастием допросить прах великого чернокнижника, относительно его прежних земных прегрешений.

– Как известно, – объяснял свой замысел следователь-дознаватель парижской инквизиции отец Жофруа, из доминиканского ордена, – черная душа мага еще не одно столетие будет связана со своими бренными останками и часто переселяться в них из астрального мира. При помощи специальных молитв и заклинаний, мы вызываем душу этого нечестивца и допрашиваем её со всей строгостью инквизиционного трибунала.

В кабинете, где велся этот необычный допрос с пристрастием, находилось два инквизитора – уже упомянутый нами отец Жофруа и его секретарь. В самом центре этой мрачной криминалистической лаборатории на стальном штативе стоял собранный ими скелет, принадлежавший знаменитому ученому. Сами инквизиторы восседали за широким дубовом столом, на всей поверхности которого были разбросаны какие-то книги, листы пергамента и стертые гусиные перья.

Профессор взял лежащий на столе секретаря инквизиционного трибунала лист тонкого пергамента и быстро пробежался по его мелко исписанной поверхности.

– Абракадабра какая-то… – В недоумении пожал он плечами.

– Так точно… – Подхватил его мысль секретарь, устало зевая от бессонной ночи. - Всю ночь бились, пытали, а вышла опять какая-то белиберда… Он упорствует и разговаривает с нами на каком-то непонятном языке. Но отец инквизитор приказал записывать все, что он нам вещает из потусторонней бездны.

– Ничего, ничего… – Воодушевленно присоединился к его реплике отец Жофруа. – Я на днях должен получить новейшую формулы заклинания из самого Рима. Уж перед ней он точно не устоит. Тогда мы раскодируем его запретный язык и выведем всех бесов на Божий свет…

– Бэкону при жизни не на чем было писать свои научные труды, – мелькнула в мозгу профессора шальная мысль, – а эти впустую переводят кипы тончайшего дорогого пергамента на всякий вздор и чепуху. Так и хочется им сказать, глядя в их бесстыжие глазенки: «Господа ученые! Вам, что нечем заняться?!»

– Нам удалось лишь установить, – по секрету шепнул ему на ухо секретарь, – что Роджер Бэкон был 33 реинкарнацией Мерлина, а сам Мерлин являлся 44 реинкарнацией Пифагора… В итоге получается число 77…

– И что это значит? – Удивился гость и его вопрос повис в гнетущей тишине.

– А хрен его знает! – Искренне пожал плечами его пытливый собеседник.

– Грандиозный вклад в развитие современной науки! – Притворно похвалил профессор своих коллег, разузнав подробности их мистико-криминалистического эксперимента. – Неужели это он Вам сам всё сказал? – Скептически глядя на череп выдающегося ученого, поинтересовался он.

– К сожалению, нам не удастся завершить этот уникальный эксперимент. - Озабоченно почесал свой бритый затылок инквизитор. – Епископ Лютеции сегодня должен подписать вердикт об уничтожении нашего объекта исследования, поскольку высока опасность заражения чумой черной магии всего Парижа.

– Несчастные… – Сочувственно подумал вслух о костях Кардан.

– Да, для нас это будет сущая катастрофа! – Принял его слова на свой счет отец Жофруа. – Столько усилий и все впустую. Епископ в своем решении непреклонен…

У отца Жофруа был очень пытливый ум. Особенно он любил работать раскаленными клещами, да испанскими сапогами. Но в этот раз его любимый инструментарий логического мышления ему явно не подходил, ввиду отсутствии у подозреваемого живой плоти. Поэтому инквизитору приходилось выдумывать новые способы эффективного дознания.

– Везет же людям! – Сетовал про себя Кардан, уже выходя от них на свежий воздух. – Люди делом занимаются! Бесов гоняют… А чем занимаюсь я?

Практически уже в дверях инквизиторского вертепа он нос к носу столкнулся с городским приставом, возглавлявшим весьма странную процессию. Дюжина вооруженных стражников под его началом вели посаженное на цепь какое-то странное существо, подозрительно напоминавшее лохматую африканскую обезьяну.

– Кто это? – Поинтересовался у пристава профессор.

– Служитель дьявола! – Был категоричный ответ начальника стражи. – Вчера привезен из Марселя, где он был задержан на одном из сарацинских кораблей…

– Весьма странно… – Усомнился в его словах Кардан, и про себя отметил. – Мне кажется, что эта какая-то бессловесная двуногая тварь… Нужно будет попросить профессора Колофоноса заглянуть к нашим коллегам богословам… Это чудище должно его определенно заинтересовать…
                * * *

07 ч. 40 м. Сорбонна, «артистический» факультет.

В то утро профессор Кардан должен был читать лекцию на факультет свободных искусств, который иногда называли артистическим факультетом (facultas artium, liberalium). Он считался первой ступенью университетского образования того времени. На факультете преподавались дисциплины так называемого начального цикла – «тривиум» (грамматика, диалектика, риторика) и «квадривиум» (арифметика, геометрия, музыка, астрономия). По успешному завершению этого курса выпускнику присваивалась ученая степень магистра свободных искусств (magister artium liberalium). В те времена факультет был своего рода учёным цехом и имел четко очерченную иерархию: мастера (magistri y «артистов», doctores на высших факультетах), подмастерье (baccalaurei) и ученики (scholares). Ученая степень «мастера» давала право преподавать (licentiadocendi), степень бакалавра – вести некоторые практические занятия.

Войдя в аудиторию, Кардан увидел чумазые лица своих студентов, только что продравших заспанные глаза, но все ещё находящихся во власти утреннего недосыпа. Было видно, что ночь у них была весьма бурной, так как среди них профессор заметил несколько женских лиц, которые обычно видел на панели центрального рынка.

– А что эти прелестницы сюда пришли делать? – Заметив путан, поинтересовался у своих студентов Кардан.

– Городские власти проводят неделю моральной чистоты! – Шепнул ему украдкой на ухо один из их поклонников. – Бедным дамам некуда податься. Вот мы их у себя и приютили… на неделю… за очень умеренное вознаграждение… Если хотите, – доверительно добавили они ему, – можете выбрать любую и совершенно даром…

Профессор взглянул на размалеванных девиц и тяжело вздохнул – в молодости ему тоже доводилось таким образом укрывать таких же панельных беглянок в стенах Латинского квартала, когда в Париже свирепствовала Инквизиция, солдаты-мародеры или дурные болезни.

– Вчера на банкете Вы, профессор, обещали им рассказать про Фалеса… – Напомнил ему один из его учеников.

– А они что, вчера тоже были на банкете? – Задал сам себе риторический вопрос профессор, стараясь припомнить подробности пошедшего вечера.

– Да, да о Фаллосе! – Заметно оживились куртизанки. – О фаллосе!

– Тупые, прости, Господи! – Смущенно улыбнулся студент. – Им говоришь: «Фалес», а им все время слышится «Фаллос». Профессиональный кретинизм…

– Да, мы перевоспитанию уже не подлежим, – смущенно улыбнулась Кардану одна из девиц, – но будем самыми прилежными ученицами… – Состроила она ему до тошноты противные глазки.

Профессор устало поднялся на кафедру, и рука сама потянулась к стакану с холодной водой, заботливо поставленному новеньким студентом, только что прибывшим на его курс.

Богословский факультет Сорбонны считался элитой элиты теологической схоластики. Все доктора Сорбонны (docteurenSorbonne) были прожженными диспутантами, коих трудно было удивить банальной аргументацией. Попадись им кто-нибудь из нас в руки, сожрали бы за милую душу и даже тени от вашей глупости не оставили бы. За десять лет обучения в колледже схоларов (студентов) так натаскивали в схоластике, что знание само отскакивало у них от зубов. К тому же нужно было выдержать утомительный «выпускной экзамен» – двенадцатичасовой (с шести утра и до шести вечера) диспут, когда ты один против двадцати докторов-диспутантов, сменяющихся каждые полчаса. А тебе ни передохнуть, ни присесть, ни поесть. И через все это доктор Кардан сам недавно выстоял, вытерпел, вымучил и был за это увенчан почетной черной шапочкой. И вот он теперь сам стоял за профессорской кафедрой и вещал сорбонистам высокие истины.

Кардан уронил свой тяжелый взгляд на соседний стол, где были его камера обскура, астролябий и посох Якова, и решил от греха подальше сегодня этим инструментарием не пользоваться.

– О чем сегодня будет наша лекция? – Задал он аудитории риторический вопрос и тут же сам на него сам и ответить. – О тайнах мироздания… Мы поговорим сегодня о космологической тайне бытия. О том первом дне творения, когда возникли все звезды и вся Вселенная… – Студиозусы притихли в ожидании какого-то невероятного откровения. – Астрономия, – продолжал тем временем профессор свою мысль, – это важнейшая наука, ибо через познания законов небес мы прикасаемся к познанию Бога… – Он сделал несколько глотков воды из стакана. – Как учат нас физика Аристотеля и космология Птолемея, Земля покоится, а небо движется… – Дальше лекция состояла из схоластического пересказа классических работ, обильно снабженных научными цитатами и щедро сдобренная сладким соусом библейских афоризмов.

Если перевести его лекцию на современный и понятный нам язык, то согласно данной им тогда интерпретации Библии, вначале было что-то очень малое и очень плотное, потом это что-то рвануло со страшной творческой силой и разметало материю по всем закоулкам Вселенной.Так возник свет и все существующие звездные скопления. Такие слова, как «креационизм», «персонализм», «провиденциализм» звучали в его устах как страшное проклятие и оскорбление, с которым никто не смел даже и поспорить. Итак в течении полутора часов из пустого в порожнее и обратно…

Так продолжалось до тех пор, пока в аудиторию не ввалился грязный вагант, [4] под мышками у которого было еще два мертвецки пьяных студенческих тела. Взглянув на его помятую физиономию, профессор сразу понял, что он всё ещё идет со вчерашнего банкета.

– Коллега! – Издевательским тоном обратился Кардан к вошедшему. – А Вам не кажется, что Вы, сударь, пришли слишком поздно на мою лекцию?

– Напротив, еще рано… – Пробурчал вошедший, деловито рассаживая принесенные им тела на студенческие лавки. – Ещё не все глупости сказаны… Нам бы здоровье поправить… – Жалостливо взглянул он на своего профессора. – А там можно хоть до второго пришествия сидеть на лекции…
Профессор сердито зарычал, словно собирался покусать нерадивого ученика, но тут ударил колокол собора Парижской Божьей Матери, и лектор сменил свой гнев на милость.

– Лекция окончена… – Растерянно пожал он плечами, не подозревая о том, что ваганты подговорили пьяного звонаря собора раньше времени поднять звон на колокольне.

К Кардану тут же подбежало два ревнивых к учебе ученика:

– Профессор! Вы обещали нам на прошлой лекции объяснить, что вперед появилось – курица или яйцо? – Напомнили они ему.

– Боже!!! – В сердцах подумал профессор, глядя в чистые глаза своих схоларий. [5]- Если бы вы только знали как мне сейчас тошно и муторно! А вы тут еще со своими яйцами пристали… – Но схолары продолжали стоять перед ним, естественно не слыша этих его стенаний. – Дети! Что с них взять… – Снисходительно улыбнулся Кардан и сходя с кафедры многозначительно и неспешно начал свои глубокомысленные объяснения. – Наш великий учитель Аристотель из Стагиры считал, что ничего из них не было первично, что они появилось одновременно. Ведь судите сами, господа студенты, у всего живого есть родители и их всегда два – отец и мать. Что такое яйцо, как не естественное продолжение курицы, из которого в потенциале может появиться другая курица. Но только в потенциале. Ибо для того, чтобы появилась из яйца курица, нужен еще один участник таинства – петух, который бы это яйцо оплодотворил. Без петуха яйцо простой банальный омлет… – Закончил он свою мысль вполне привычным для науки того времени призывом.

Студиозусы восторженно зааплодировали ему, и даже тяжелый похмельный стон ваганта не смог испортить этого общего положительного настроение аудитории.

– Надеюсь, дамы, – величественно обратился Кардан к девицам легкого поведения после окончания своего философского объяснения, – что Вы сейчас поняли, почему куры несут яйца!

– Да, конечно… – Отвечали те, дружно кивая головами, а одна самая наглая добавила ко всему этому еще и отсебятину. – Надо как следует предохраняться, чтобы самой не стать курицей…

Ещё одним традиционным вопросом тех лет был вопрос: сколько чертей топчутся на остром кончике иглы, и сколько ангелов танцует на её противоположном конце (в ушке)? Кардан знал, что этот вопрос имеет два решение: математическое и мистическое. У иглы, как известно, два конца – острый и тупой. Острый кончик иглы – это минимум пространства, это не что иное, как математическая точка. Согласно законам богословия ангелы существа бестелесные, а это значит, что в пространственном континууме их присутствие можно рассматривать как абсолютный ноль. Поэтому этот вопрос есть вопрос о соотношении максимально малой, но все же реальной величины, стремящейся к нулю и самого нуля… И всякий раз, отвечая на этот вопрос, профессор и не подозревал о том, что он затронул вопросы будущей квантовой физики. Зато второе решение – сугубо мистическое – вызывало куда больший отклик в народе. В «Евангелии» от Луки (18:25) сказано: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие». Если игольное ушко это врата рая, то ее противоположность есть врата ада. Сколько обитателей ада и рая? Математически это трудно вычислить, логически можно предположить, что все-таки добра больше, чем зла, ибо как говорит Августин, зло есть отсутствие добра. А поскольку Бог всемогущ, и Он не может создать такую ситуацию, которая бы положила предел Его могуществу, то ад всегда будет меньше рая...

– Каждый год одно и тоже! – в сердцах посетовал лектор, стремительно покидая аудиторию. – И когда же всё это всем надоест?!
                * * *

Примерно полдень. Профессорская столовая медицинского факультета.

Отбыв лекционную повинность, Кардан отправился в профессорскую столовую медицинского факультета, где его уже дожидался его приятель доктор медицины Никандриус  Колофонос. Никто в университете не знал его настоящего имени, а себя он называл на латинизированный лад в честь древнегреческого врача Никандра из Колофона, первого применившего пиявки в лечебных целях. Колофонос был просто помешан на этих самых пиявках. Они у него все время висели за ушами, на плеши (сразу пять) и на носу. Из-за этого он внешне напоминал пришельца с другой планеты (а может таковым и был на самом деле!? – кто его там знает?). Студенты уважительно называли его «Hirudo medicinalis» (лат. «Медицинская пиявка»), а злопыхатели (а завистников ему всегда хватало с избытком!) ехидно обзывали «Limnatis nilotica anus» (лат. «Конская пиявка, торчащая в заднем проходе», т.е. паразит-прилипала).

В научных кругах Колофонос прославился тем, что разработал уникальную методику диагностики заболеваний по запаху свежих фекалий и достиг в этой диагностике недосягаемых высот. Сопоставляя съеденные пациентом продукты и те запахи, коими «благоухали» их переработанные отходы, он выводил диагноз относительно состояния здоровья своего пациента. Особенно он гордился тем, что вот уже как третий год он и двое его ассистента («нюхачи») ежедневно ходили к королю Франции и производили химические исследования его ночного горшка. Впечатлений было выше крыши. Двор ликовал. Французская наука бурно расцветала. Но тут случилась катастрофа – король попал в плен к англичанам, а его наследник, как назло, не страдал ни запорами, ни ночным газовыделением. И Колофоносу пришлось окончательно перейти на пиявки, коими он и потчевал весь французский королевский двор.

В общем – в его руках медицина была на самом, что ни на есть высочайшем уровне своего научного развития. От всех болезней он всем прописывал свои пиявки и те на удивление с кое-чем справлялись (и даже без его ценных медицинских указаний). Пределом его научных мечтаний было желание вывести дрессированную пиявку, которая бы сама прыгала с пациента на пациента, высасывая из них всю дурную кровь.

– Виват Гируда! – Поприветствовал его Кардан, подсаживаясь к нему на лавку.
– А у меня сегодня праздник… – Самодовольно улыбнулся ему в ответ медик. – Я вчера сделал важное научное открытие.

Накануне он действительно совершил научный подвиг – внес в «Бестиарий любви» Ришара де Фурниваля [6] добавления в классификацию альпийских драконов и тирольских василисков. И теперь он пребывал в каком-то странном умиленном состоянии. Любовь к наукам сделала его фанатом схоластики и фанатиком всего мистического. Порой казалось, что он живет не в нашем естественном мире, а постоянно выпадает в астрал.

– Можно сказать, – добавил драконовед, поправляя болтавшуюся у него на носу пиявку, – что свой вклад в развитие современной науки я сделал и могу уже уходить на покой…

– Поздравляю! – Охотно пожал ему руку Кардан. – А что с моей просьбой? Ты мою записку получал?

– Осмотрел… Типичная «Gorilla», находящаяся в состоянии сильнейшего нервного стресса… – Вынес тот свой профессиональный вердикт.

– Я так и думал…

– А отец инквизитор уверен, что это служитель дьявола, специально посланный для того, чтобы вызволить из плена скелет мага Бэкона…

– Шарлатан и невежда…

– Я думаю, что нам его не удастся переубедить! Он упертый как осел! – Посетовал на природную тупость своего коллеги Колофонос.

– Вы слыхали новость! – Бросил им пробегавший мимо декан. – Профессора медицины Аппендикса разоблачили! Выяснилось, что он не он, а женщина! Скандал! Позор! Поговаривают, что среди наших еще одна такая переодетая бродит… Ректор нанял специального нюхача, чтобы ее вынюхать…

– Это как? – Поинтересовались они у него.

– Они же часто моются и от них (женщин) идет специфический запах мыла и шампуни! – Объяснил он им и побежал дальше разносить сенсационную новость.

Приятели пожали плечами и продолжили свою неторопливую беседу:

– И чего им только дома не сидится? – Недовольно пробурчал один из них, – Была бы у меня такая возможность, вообще из дома не выходил…

– А как быть с моей второй просьбой, насчет королевских пиявок… – Напомнил Кардан ему еще об одной неотложной проблеме.

– Королевских нет, все вышли… Могу предложить вот эту… – Он проворно отлепил от кончика своего носа пиявку и осторожно поместил ее в специальную пробирку, извлеченную из кармана, устроенного на манер газырницы на черкеске. – Рекомендую. Уже мною проверенная и сертифицированная… Это «Prima». А вот вторая – это «Ultra», – он отцепил из своего уха вторую пиявку, – эту тоже можно использовать, проверенный наш товарищ…

Кардан поблагодарил коллегу за проявленную к нему заботу и поспешил на другое протокольное мероприятие, куда был зван лично самим ректором университета.
                * * *
12 ч. 00 м. Капелле св. Урсулы Сорбонской

В те дни все тоже любили юбилеи. И отмечали их по каждому первому подвернувшемуся случаю, а чаще всего так без всякого повода. В тот день в капелле св. Урсулы должно было состояться торжественное открытие новой плиты на могиле основателя Сорбонны. Собрались все ведущие профессора и представители от всех студенческих землячеств. На церемонии присутствовал сам ректор Сорбонны профессор Жан Буридан [7] – известный в Европе специалист по аристотелевской логике. Логику он знал лучше, чем жизнь. Но жизнь его от этого логичней не становилась.

Ректор прикрыл глаза и с воодушевлением начал свою речь:

– Сегодня исполняется ровно сто лет с тех пор, как Робер де Сорбон получил от Людовика Святого место каноника и королевского духовника… Основанный им в Париже  Maison de Sorbonne, наш колледж, стал тем центром, где богословская мысль Франции нашла свой приют и необычайно стремит бедных студентов, – он обвел рукой толпу школяров, – которые жаждут познать мудрое Слово Божие, не взирая на жалкое блеяние авиньонских догматиков…

Для прояснения этих его слов скажем, что в то время Сорбонна и не скрывала своего оппозиционного отношения к римскому папе, с некоторых пор находящемуся в так называемом «Авиньонском пленении».

– А что с прахом Роджера Бэкона? – Осторожно шепнул Кардану на ухо один из его сослуживцев, рассеянно слушая пространную речь ректора университета. – Говорят, епископ Парижа опасается, что через него английская зараза может поразить пределы Франции... Сегодня утром он заявил, что Альбион может наслать на нас через них чуму…

– Бэкон был сам выпускником Парижского университета… – Резонно напомнил ему Кардан. – Сорбонна его almamate…

– Ах, и чего только не сделают эти англичане, чтобы навредить нам французам! – Возразил тот, будучи по происхождению на половину каким-то испанцем, на половину каким-то итальянцем.

– Говорят, – подключился к ним еще один собеседник в рясе доминиканского монаха, – что на улице Муффтар (Mouffetard) до сих пор где-то стоит тот дом, где этот чернокнижник проводил свои мистические бдения, и где он однажды чуть было не отправил в шестое измерение своего друга «Немого быка». Тогда лишь вмешательство Бонавентуры помешало ему свершить сие злодеяние…

–Пресквернейшая улица…

– Да, и кое-кто туда в этот «дом привидений» слишком часто ходит…

Кардан загадочно улыбнулся, догадавшись, что они намекают на него.

– Я там покупаю книги у заезжих арабских и еврейских купцов… – Сказал он в свое оправдание, и все поняли, а поняв замолкли, зная для кого он покупает книги по астрологии и алхимии.

Тем временем, ректор, наконец, закончил свою бесконечную по витиеватости похвальную речь и возложил на каменную плиту основателя Сорбонны большой букет алых роз. Декан факультета трижды ударил своим посохом, и все дружно запели:

«Gaudeamus igitur,

Juvenesdumsumus!

Post jucundamjuventutem,

Post molestamsenectutem

Nos habebit humus!

Vita nostra brevis est,

Brevifinietur.

Venit morsvelociter,

Rapit nosatrociter,

Neminiparcetur!

Vivat Academia!

Vivant professores!

Vivat membrum quodlibet!

Vivant membra quaelibet!

Semper sint in flore!»

После исполнения гимна, все собравшиеся с чувством выполненного долга перекрестились и поспешили каждый на свое следующее протокольное мероприятие.

Учебный день в Сорбонне был в самом разгаре…
                * * *

13 ч. 50 м. Зал большого ученого совета Сорбонны.

В зале большого ученого совета Сорбонны собрались все доктора, имевшие отношение к обсуждаемой теме. Они расселись в своих профессорских мантиях и шапочках, за деревянными пюпитрами, светло-коричневого цвета по пять с каждой стороны. Председательствовал декан колледжа, восседая на своем высоком резном троне-кресле под трехарочным окном. Вдоль прохода между рядами ходил с жезлом местный пристав, призывая всех к спокойствию и порядку.

Докладчиком выступал всё от же профессор Жан Буридан, самый известный интерпретатор Аристотеля и знаток его формальной логики. Аристотель в то время был самым авторитетнейшим ученым. Поэтому с ним практически никто не смел спорить. Да и как тут поспоришь, когда он был для всех альфой и омегой тогдашней научной картины мира. Родным отцом, на которого все молились и на ком всё держалось.

– Попробовал все тот же Роджер Бэкон что-то ему возразить и где он сейчас? – Резонно заметил один из докторов.

– В соседнем доме в руках инквизиции… – Саркастически улыбнулся ему в ответ Кардан.

– А кто знает, где он будет нынче вечером? – Мрачно пошутил тот.

Ума не приложу, чем бы занималась средневековая схоластика, если бы не научный гений Аристотеля? Наверное, тешила бы себя другими соблазнительными авторитетами, которые где-нибудь откопали в пыли античного забвения. Аристотель всему образованному средневековью голова. Это сегодня мы видим его «хвосты» и «рога». А тогда все ученые замечали лишь только нимб над его умудренном челом, и свято верили в его девиз: «Платон мне друг, а истина дороже».

– Все… – Тяжело опустился на свое место отец-инквизитор, последним войдя в зал заседания. – Устал… Но мы всё-таки его раскололи, разоблачили и уже приговорили…

– Кого?

– Приспешника дьявола… – Довольный своей работой пояснил ему Жофруа. – Он сознался в том, что состоял в преступной связи с нечистой силой… Ес! – Торжествующе потряс он кулаками воздух. – Мы отомстили англичанам за Пуатье!

Все удивленно взглянули на инквизитора. А тот, как ни в чем не бывало, продолжал свою радостную тираду:

– Главный инквизитор Парижа Альберик де Молеон уже затребовал его дело к себе. Он безумно любит подобные истории. Приглашаю Вас всех сегодня вечером после мессы на Гревскую площадь на торжественное аутодафе этих грешников… Будет весело! Сам епископ Парижа Жан Мёланский обещал быть. [8]

–- Послушаешь инквизиторов – вроде бы служат Богу. – Подумалось Кардану, глядя на отца-инквизитора. – Посмотришь на их дела, точно – прислуживают дьяволу…

И он был не так уж и далек от истины. А она заключалась в одной простой вещи – если ты будешь силой насаждать любовь и истину, то они непременно превратятся в свои противоположности. Так случилось и с инквизицией – она не просто полностью переродилась, но и выродилась в отвратительное чудовище под личиной святой благодетели. Это был как раз тот самый случай, когда ангелы стали бесами, а святость – святотатством.

Строгий стук посоха декана прервал все их частные беседы и возвестил о начале намеченной на этот день научной дискуссии. Научное знание эпохи схоластики было строго по форме и вольно по содержанию. В те годы схоластика процветала, упиваясь своим благополучием и всевластием, и даже не подозревала о том, что совсем скоро она сама станет очень бранным словом.

– Все мы хорошо знаем известные слова Аристотеля «Amicus Plato, sedmagisamicaveritas». [9] – Торжественно начал свою речь ректор. – Поэтому мы и не рассматривали Платона в качестве нашего авторитета. Зачем он нам, когда у нас есть Аристотель?! Но вот выдвинутые некоторыми нашими богословами обвинения в плагиате, заставили нас пересмотреть свое отношение к Платону. В плагиате обвиняются Фома Аквинский и Аристотель… – На лице ректора появилась гримаса ужаса, словно говорящая: «Господи! Неужели я это все-таки сказал!?». – Речь идет о первом доказательстве Бога Фомы – доказательстве от движения (exmotu). – С трудом продолжил он далее. – В основе кинетического доказательства лежит космологический принцип о перводвигателе, а именно, что все находится в движении, благодаря Богу. Фома исходил из того, что впервые это было сказано у Аристотеля. Но вот нашлись некие умники, крысы архивные, которые где-то откопали это же утверждение и в трудах Платона, его учителя. – А про себя добавил. – И где они только это отрыли? – И далее уже вслух продолжал. – В результате чего возникло великое подозрение в плагиате: или мы должны объявить Аристотеля и Фому ворами идей, или признать Платона в качестве еще одного авторитета нашей теологии.

И далее он с воодушевлением продолжал излагать свои мысли о высоких философских материях и в конце пафосно воскликнул:

– Да, конечно, в споре рождается истина, но кто будет в здравом уме спорить с самой Истиной!

– Если мы признаем Платона своим, значит еще один язычник получит индульгенцию и возможность попасть в наш рай… А это уже слишком. – Заявил категорическое свое возражение отец-инквизитор. – Это перебор…

– Не нам, коллеги, решать, где обретаться Платону, в аду, в чистилище или в раю… – Надуманно возразил на его реплику ректор. – Мы решаем конкретный запрос римской курии. Папа нас спрашивает, мы должны ему ответить…

Ответов оказалось неопределенное множество. Сколько было голов, столько и ответов. Спор затянулся и, как всегда, в завершении опять возникла ослиная тема.

– Кстати о нашем главном козле-осле! – Вспомнил Кардан, доверительным тоном обращаясь к своим соседям, пока ректор в очередной раз схлестнулся в непримиримом споре с отцом-инквизитором. – На днях он совершил грандиозное научное открытие. Вычитал где-то у Аристотеля одну логическую задачу, как раз для таких же, как и он, ослов. Стагирит поставил вопрос: может ли осел сделать рациональный выбор, если перед ним окажутся два совершенно одинаковых стога сена? – Глаза его собеседников вопросительно заморгали. – Буридан изрек, что тот, кто столкнулся с проблемой выбора, должен выбирать в сторону большего добра… Но как найти ослу добро в соломе, он так и не объяснил?

– Скорее всего, – саркастически улыбнувшись, сделал смелое предположение Колофонос, – этот «буриданов осёл» [10] умрет от голода, пока будет принимать решение…

Профессура тихо захихикала, косясь в сторону своего ректора.

– Коллега, не будем «delanacaprinarixari»! [11] – Предложил им один из них.

– Действительно, что это мы начали «deasiniumbradisceptare»? [12]– Охотно поддержал его другой, вкладывая в свою реплику скрытый смысл, понятный лишь избранным.

В зал ученого совета без стука и прочих лишних церемоний вошел королевский герольд и, торопливо подойдя к Кардану, протянул ему какую-то депешу, скрепленную печатью с королевскими лилиями. Профессор привстал, получая королевское послание и тут же его распечатал.

– Прошу извинения… – Поклонился он учтиво своим коллегам, ознакомившись с содержание присланного сообщения. – Но монсиньор дофин [13] меня срочно вызывает к себе  во дворец. Он опять никак не может найти в своей библиотеке книгу Овидия…

Все знали, что Кардан помимо должности профессора по кафедре космологии был еще и личным библиотекарем наследника престола. Всем было известно, что наследный принц Шарль был библиофилом и собрал у себя в кабинете неплохую по тем временам коллекцию редких книг (особенно по астрологии и хиромантии).

– Вы передавали его высочеству мою настоятельную просьбу посмотреть «Никомахову этику» Аристотеля? – Тут же подскочил к нему со своим напоминанием ректор Сорбонны.

– Предлагал – утвердительно кивнул ему в ответ Кардан, направляясь к выходу, – и принц уже включил ее в обязательный список своего чтения…

Буридан словно случайно остановился возле инквизитора, выполнявшего на их ученом совете роль церковного цензора, и тихо спросил его, провожая своим цепким взглядом уходящего королевского библиотекаря:

– Ну, и что ты обо всем этом думаешь?

– Лжет… – Лаконично отвечал тот.

– За ним следовало бы проследить… – Ректор всё ещё продолжал сверлил своим суровым и непримиримым взглядом спину удаляющегося от них Кардана.

– Уже вторую неделю следим за тем, куда и кому он ходит…

– Хорошо бы его допросить с пристрастием… – Предложил Буридан.

– Ты же знаешь, что это невозможно. Он находится под таким сильным покровительством, что нас самих за него могут с пристрастием допросить королевские приставы…

Инквизитор и ректор переглянулись и у них обоих нервно задергались лица.
                * * *

16 ч. 20 м. Площадь святого Ильи близ королевского дворца.

На улице было по-прежнему слякотно и ветрено. Тучи сгущались и кое-где даже озарялись уже первыми вспышками грядущей грозы. В воздухе пахло насыщенной свежей влагой. Но не сама погода была особенностью того парижского дня. Особенностью был сам Париж, который в очередной раз напоминал потревоженный медведем пчелиный улей.

Париж был взволнован. Париж бурлил, находясь в состоянии гражданского вертепа. На площади святого Ильи собралось около трех тысяч вооруженных горожан, которые по приказу своего лидера старшины купеческой гильдии решили без приглашения идти в королевский дворец, для того чтобы предъявить принцу-регенту свои политические требования. На своем пути толпа сокрушала все, что ее раздражало. В один момент пути-дороги Кардана и уличного бунта пересеклись и пошли рядом вместе. И тут сарбонист услышал, как главарь толпы воодушевленно и громогласно кричал своим:

– Мы придем к принцу и скажем ему: «Монсиньор! Не изумляйтесь тому, что вы увидите, так как необходимо, чтобы сие свершилось!». Засим оградим его от дурных советников и сами скажем, что принцу делать…

План в принципе был безупречен, если допустить, что ему никто не будет мешать. А таких желающих всегда с избытком хватает.

Глядя на разгорающийся на улицах Парижа народный мятеж, Кардан тоскливо пропел себе под нос известный мотивчик:

Vivat et res publica

Et qui illamregunt!

Vivat nostra civitas,

Maecenatum caritas,

Quinoshicprotegunt!

Что в переводе с латыни означало: «Да здравствует и государство, // и тот, кто им правит! // Да здравствует наш город, // милость меценатов, // которая нам здесь покровительствует».

Догадываясь, что за ним могут следить люди ректора, Кардан специально начал петлять по кривым и узким улочкам Парижа, перебегал несколько раз через шумные и многолюдные рыночные площади, чтобы окончательно и бесповоротно запутать свой след и сбить с него острый нюх своих хитрых ищеек. И вот когда, как ему казалось, он уже сумел запутать все свои следы, он столкнулся с ещё одной необычной процессией.

Еще издали  Кардан увидел идущего в окружении пристава и трех стражников отца-инквизитора. Двое стражей вели на цепи обезьяну, а третий нес скелет. Через минуту на эту небольшую и весьма странную процессию налетела толпа возбужденных парижан, потоптала их всех, отобрала у них скелет и гориллу и, бросив побитых в грязь на мостовой, покатилась далее к королевского дворцу.

– Ну, надо же! – Подивился Кардан всему увиденному. – Все-таки есть на свете справедливость…

Но её тогда на самом деле нигде ещё не было. Справедливость тогда только показала всем свой хвост, но без своих родных сестер (Свободы, Равенства и Братства) наотрез отказалась посещать даже и такой славный город, как Париж – мечту всех непарижан…
                * * *

Латинский квартал, Улица Муффтар, аптека под вывеской «Aesculapius».

Упомянутая ранее в нашем рассказе улица Муффтар существует и по сей день. И по сей день от неё веет холодком многочисленных мистических легенд и кошмарных преданий. Тонким «ручейком» сбегала она с холма святой Женевьевы, по тому самому месту, по которого некогда проходила еще старая римская дорога. В целом она производила впечатление горного ущелья, населенного злыми троллями, говорящими котами и всякой прочей злобной нечестью. Поэтому не удивительно, что парижане издревле считали эту улицу местом, где каждодневно творятся «черные мессы» и прогуливается сам рогатый повелитель тьмы. Эту молву подтверждала и статистика священной инквизиции, которая была неутешительной, ибо в процентном соотношении на этой улице больше всего жило ведьм и колдунов, которые занимались различными оккультными практиками и черной магией.

Кардан действительно неоднократно бывал на этой нехорошей улице, где у знакомого аптекаря покупал кое-какие лекарства для некоторых своих знакомых. Вот и сейчас направляясь в Лувр, он свернул и заглянул на минутку в гости к своему знакомому аптекарю.

В те времена все европейские аптеки создавались на арабский манер, поскольку активно импортировали с Востока лекарственные снадобья, преимущественно растительного происхождения. Поэтому аптечный запах нельзя было ни с чем с другим спутать. Он был особенный, как, впрочем, и в наши дни (поверьте на слово сыну аптекаря!). Стены этого весьма специфического заведения были уставлены стеллажами, на которых стояли многочисленные баночки с лечебными травами и кореньями. В довершении всего под самым потолком было подвешено чучело заморского чудовища «Crocodilia». Вся эта экзотика манила и притягивала любопытного посетителя, а уж тем более страждущего, специально ищущего исцеления от какой-нибудь хвори или недуга.

– Что вам могут предложить эти шарлатаны из монастырской аптеки? – Услышал он часть рекламы светского аптекаря, открыв двери его лечебного заведения. – Сомнительные травяные микстуры, настоянные на мощах второсортных святош? А мои снадобья все на натуральных ингредиентах  основаны…

Увидев вошедшего, аптекарь поспешно спровадил своего посетителя и приветливо улыбнулся гостю. Их дружба началась после того, как Кардан достал и перевел для него с латыни «Liber Augustalis» - сборник законов императора Фридриха Сицилийского об аптекарском деле.

– Видел сегодня твоего прадеда… – С серьезным видом чуть ли не шепотом, произнес сорбоннист, после того, как они остались вдвоём.

– Как? Где? – На лице аптекаря показался неподдельный испуг.

– На днях прибыл из Оксфорда… – Кардан по-шпионски оглянулся на дверь (не появились ли у неё уши?). – Им теперь уже во всю занимается инквизиция…

– Дедушка не расколется… – На полном серьезе, чем немало удивил Кардана, заверил его аптекарь. – Он не из таких…

– Его книгу надо будет от греха подальше перепрятать… – Предложил профессор, с опаской поглядывая на крокодила. – Лучшего места, чем королевский скрипторий и придумать нельзя…

– А что же прадедушка? – Напомнил о своем родственнике аптекарь, отвязывая от стены шнур, на котором висел под потолком его крокодил.

– Постараюсь достать, хотя ничего не обещаю. – Немного обнадежил его профессор, извлекая из пасти чучела завернутую в тряпицу книгу. – Трудная ситуация. Могут быть неожиданные осложнения…

– Ты уж постарайся. – Обратился к гостю аптекарь. – Дело благое науку из беды вызволять…

– Постараюсь! Хотя как, пока ума не приложу…

– Ну, с Богом! – Напоследок обнял его у двери аптекарь. – Это вот, – он протянул ему какую-то баночку, – средство для похудания твоим «дамам».

– Некоторое время на улицу не выходи… – Дал ему совет Кардан. – А лучше закрой ее на время на учет или карантин. Ведь и аптекарям тоже надо когда-нибудь болеть…
                * * *

17 ч. 20 м. Лувр, скрипторий королевской библиотеки.

Лувр хоть и был королевской резиденцией, но в то время переживал не самые лучшие дни своей славной истории. Из-за страшного дефицита бюджета при дворе экономили буквально на всем, в том числе и на масляных свечах. Даже наследный принц был вынужден ограничивать себя в горячей воде, салфетках и рыцарских турнирах.

Хрупкое здоровье дофина заставляло его держаться в стороне от рыцарских турниров и полей сражений. Зато он слыл меценатом, любил искусство и науку, из-за чего некоторые придворные умы были склонны его считать даже интеллектуалом. Принц действительно в совершенстве овладел семью свободными искусствами и мог вступить в научный диспут с любым магистром или даже доктором Сорбонны. Дофин был любителем астрономии, астрологии и некоторых оккультных наук (особенно гаданий), что противоречило церковным канонам и университетским установлениям. Уже в то время у принца начал проявляться живой ум, и многие его уже начинали подозревать в вероломном политическом коварстве. А быть одновременно «мудрым и хитрым» («sageetvisseux») крайне сложно.

Должность королевского библиотекаря давала Кардану возможность свободного прохода не просто в Лувр, а и в сами королевские покои. Принц любил с ним беседовать на отвлеченные астрологические темы, поэтому он и был его частым гостем. Принесенная с улицы  Муффтар книга, давила на мозг Кардана неподъемным грузом ответственности. Она была в единственном экземпляре, а потому являлась бесценной. Попади она тогда в руки недоброжелателей и все - конец. Никто никогда бы больше не узнал, о чем писал и о чем мечтал великий ученый Роджер Бэкон.

Кардан организовал в книжном хранилище несколько укромных мест, где прятал самые опасные рукописи. Королевская библиотека была уже сама по себе надежным прибежищем опальной литературы. Но, как известно: «береженного Бог бережет, а небереженного – конвой стережет». На этот раз он решил несколько перестраховаться и отойти от своих принципов. Профессор поставил рукопись на самое видное место, полагая, что эту книгу никто не будет здесь искать. Раскрыв её на ничем не примечательной странице, он поставил её на деревянную подставку и посыпал специально принесенной в тряпке пылью. Создалось впечатление, что эта книга стоит здесь уже целую вечность и была всеми не раз прочитана вдоль и поперек от корки до корки.

С чувством выполненного долга он расслабленно прошелся по своему скрипторию, кое-где заботливо протирая своим носовым платком пыль (по штатному расписанию уборщицы не предполагалось, поэтому обязанность мыть полы и смахивать с книг пыль лежала тоже на нем). Но профессор не унывал – библиотека Лувра стоила влажной уборки.
                * * *

17 ч. 35 м. Лувр, покои королевы.

Зимнее Солнце стремительно клонилось к закату. Уже вечерело, когда в одной из зал Лувра господин Кардан попался на глаза принцессе Жанне Бурбон, [14] жены дофина Франции.

– О! Жан! – Увидев его, сама подошла и взяла профессора под руку принцесса. – Рада тебя видеть… Пойдем к нашей мачехе… Шарль сейчас занят, у него прием посетителей…

– А я слышал, что ему нездоровится…

– Да, он в постели, но Париж настоял на аудиенции…

Непринужденно болтая о каких-то придворных глупостях, принцесса привела сарбонского гостя прямо в ванную комнату королевы. Королева Франции Жанна Овернская [15] была второй женой короля Жанна, который как мы уже ранее упоминали в нашем рассказе, после неудачного сражения при Пуатье томился в английском плену.

Ее величество в тот час принимала горячую ванну и плавала в огромной дубовой кадушке, среди душистых лепестков роз и лилий. На голове у неё был генин – высокий конусообразный убор (все знали, что зимой у королевы мерзла голова и она поэтому никогда не снимала эту шляпу-колпак).

– А у меня сегодня банный день… – Сообщила им королева радостную новость. – Решила помыться… – Королева сладостно привстала из воды и подтянулась, демонстрируя всем свою роскошную белоснежную грудь. – Жанна, дорогая, – обратилась она к своей падчерице, – может быть, и ты тоже присоединишься ко мне, а то мне здесь одной скучно…

– Я мылась уже в прошлом месяце… – Вспомнила о своей крайней помывке та. – Хотя… – Задумалась она на секунду. – А чем еще нам сегодня заняться… – Решилась она принять приглашение и, обратившись с необычной для нас просьбой к Кардану. – Дорогой, помоги мне снять платье…

Тот словно заправская камеристка, начал проворно развязывать шнурки на ее громоздком платье.

– А ты, – обратилась к гостю королева, – к нам сегодня не желаешь присоединиться?

– Я сегодня вечером обещал Жаку помыть свою голову… – Учтиво отвел ее предложение профессор. – В другой раз…

«О, Франция! О нравы!», воскликнут моралисты. Хотя, чему тут удивляться – средневековье, мать ее волшебницу!

– Что там за шум в покоях дофина? – Недовольно отреагировала королева на какой-то галдеж, с нарастающей силой доносившийся до них из соседних помещений.

– К его высочеству принцу пришли горожане… – Доложила служанка, заходя в это время с очередным кувшином горячей воды. – Пришли что-то требовать и уже говорят, зарезали двух маршалов – Шампанского и Нормандского…

– На улице по дороге сюда, я видел, как толпа избила отца-инквизитора и его судебного пристава со стражниками… – Добавил к её рассказу свои уличные впечатления Кардан. – Париж опять бунтует, мадам…

– Ах, эти мужчины! – Недовольно нахмурила свой маленький лобик королева. – Вечно у них там какие-то драки случаются. Нет мирно и полюбовно обо всем договориться… Жан, милый, – обратилась она к профессору, – пойди, скажи им, чтобы они были потише, а то от их криков у меня начинается мигрень…

Кардан потрогал рукой воду, словно измеряя ее температуру и приказал служанке подлить еще немного кипяточка…
                * * *

18 ч. 00 м. Лувр, покои дофина Франции Шарля.

Кардан прошел в смежные покои дофина и осторожно приоткрыл дверь в его опочивальню. Он не знал, что за этой дверью в этот самый час творится самая настоящая история Франции, поскольку попросту ее тогда не узнал. Франция продолжала залечивать раны, нанесенные чудовищным поражением при Пуатье, тем, что постоянно сама себя безжалостно терзала и мучила.

Мизансцена была такова. Дофин лежал на кровати, по шею накрытый тяжелым стеганым одеялом. На голове у него красовался безвкусный сине-красный колпак, в глазах – испуг, в руках – дрожь. В комнате было полным-полно вооруженных парижан третьего сословия, а на полу и впрямь в луже собственной крови лежали два свежих трупа. Перед дофином стоял какой-то человек тоже в сине-красном колпаке и что-то восторженно и возбужденно ему говорил. По всемубыло видно, что именно этот его восторг и приводил наследника престола в неописуемый животный ужас, а его самого доводит до политического экстаза. В этом ретивом ораторе профессор без труда узнал мюсье Этьена Марселя, [16] купеческого прево [17] Парижа, которого давеча видел на улицах разворошенного им Парижа.

– Монсеньор! Вот до чего ваши инквизиторы довели бедного француза! – Вещал дофину оратор, демагогически указывая на отобранную у инквизитора гориллу. – Если и так дело пойдет и дальше, то мы все вскоре станем как он! – Он ткнул пальцем в сторону скелета. – Мы взываем к разуму и милосердию Вашего величества! Спасите Францию! Она в опасности! Она гибнет от произвола ее неразумных властей!

– Господа! – Обратился Кардан к публике. – Её Величество, королева, просила Вас вести себя потише… У её Величества мигрень…

– Прошу прощения! – Учтиво поклонился ему в ответ оратор, поспешно убирая со спины одного из трупа свою ногу в грязном ботинке. – Мы уже все свои дела закончили и скоро разойдемся…

Кардан учтиво поклонился в ответ и затворил за собою дверь.

– Какие вежливые бунтари… – Невольно подумалось ему на обратном пути. – А мне их представляли как кровожадных насильников и отпетых мерзавцев…

И тут его словно ударило электрическим разрядом и ноги его сами поспешно повернули обратно в покои дофина.

– Прошу прощения! – Ворвавшись туда, вновь он обратил на себя внимание возбужденной публики. – А эти предметы – он указал на скелет и гориллу, – вам еще нужны?!

– Нет… – Простодушно отвечал ему главарь восстания. – Они нам уже без надобности! Если хотите, можете их себе забрать…

Профессор на радостях поблагодарил главаря мятежников и поспешил принять из его рук дорогие его сердцу подарки.

Дофин с надеждой посмотрел на своего библиотекаря, умоляя его избавить от надоедливой толпы. Его опухшая правая рука лежала мертвым грузом на одеяле, зато левая не находила себе места от бившей ее дрожи. Заметив его полный мольбы взгляд, хранитель королевского скриптория решил подать и ему лучик надежды:

– У дофина лихорадка… – Тихо, но властно произнес он в лицо купеческому прево. – Если Вы не хотите стать виновником его болезни, то постарайтесь поскорее свернуть весь этот ваш балаган и дайте ему отдохнуть…

Восставшие обещали ему быть вежливыми и больше не докучать принцу своими сословными требованиями.
                * * *

18 ч. 15 м. Лувр, покои королевы.

Когда Кардана вернулся в покои королевы, обе Жанны были уже в кадушке и беззаботно щебетали о каких-то своих дамских делах. Профессор молча поставил в угол скелет и привязал поводок испуганного животного к дверной ручке.

– Ну, и что там? – Игриво поинтересовалась у него королева, еще не замечая принесенные им в ее ванную «вещи».

– Ничего особенного! – Отмахнулся от политики как от назойливой мухи Кардан. – Революция, мадам…

Дамы в кадушке растерянно переглянулись.

– А что Бастилия? – Встревожено нахмурила брови королева, после некоторой паузы.

Кардан выглянул в окно и поспешил успокоить ее:

– Стоит…

– Мужчины вечно что-то придумывают, лишь бы отлынивать от семейных дел… – Не нашла ничего лучшего сказать жена дофина.

– Купеческий прево подарил Вашему супругу, господину дофину, совершенно безвкусный ночной колпак с цветами Парижа! – Прокомментировал наряд наследника престола Кардан. – Эти колпаки когда-нибудь точно доведут Францию до цугундера…

– И из-за всего этого они убили двух маршалов! – Скептически усмехнулась младшая Жанна. – В какой распутный век мы с Вами все-таки живем…

До смерти перепуганная парижскими нравами обезьяна пала на пол и прикрыла голову своими длинными лохматыми лапами. Казалось, что этим она пыталась уйти от всего этого случившегося с нею кошмара. На ее глазах люди только что убили двух представителей своего вида, и она теперь справедливо опасалась, что и с ней может произойти точно такая беда. Не удивительно поэтому, что Париж был ей хуже ада.

– А что за пушистую подушечку ты там нам принес? – Заметив лохматое существо, лежащее на полу, поинтересовалась королева.

Человек самое любопытное на свете существо. А женщина – предел человеческого любопытства. Любопытство взяло вверх над осторожностью и приличием, и прекрасная купальщица несколько привстала из воды, пытаясь рассмотреть заинтересовавший ее объект. Кардан попытался собою заслонить обезьяну, но дама проявила упорство и совсем встала на ноги, пытаясь разглядеть странный предмет. Вслед за ней поднялась и встала рядом и ее падчерица. Обе дамы раскрыли от удивления рты, точно также как и профессор Кардан, увидев перед собой две совершенно обнаженные женские натуры. Но его почему-то эта эротика не смутила, хотя экзотический вид первых леди Франции мог возбудить любого мужчину даже и в наше совсем порнографическое время.

– Ничего особенного, дамы! – Начал нервно жестикулировать руками сорбаннист. – Так… сущая безделица… По случаю приобрел… Точнее, отнял, … нет, выменял, – тут же поспешил он сам себя поправить, – в общем, выклянчил у парижского прево…

Дремавшая за их спинами служанка открыла глаза и её сонный взор увидел три грации, занятые каким-то странным делом. Женщина сладостно зевнула и вновь сомкнула свои уставшие веки.

– Опять нагишом будут бегать по Лувру! – Осуждающе буркнула она, вспомнив последний бабий переполох в резиденции французских королей.

В комнате повисла гнетущая тишина продолжительной паузы. Все пребывали в том неопределенном состоянии, когда разум теряется в своих догадках и не знает какую ему выдавать команду психики своего тела. Себе на беду горилла приоткрыла глаз, чтобы понять, что ей угрожает теперь на этот раз.

– Людоед!!! – Полу-обморочно воскликнула королева, заметив моргание лохматой «подушки».

В следующую секунду обе дамы дружно завизжали и от страха синхронно нырнули подводу. Получилась весьма недурственная синхронная комбинации, в результате которой над водой остались торчащие и дрожащие от страха их цилиндрические шапочки.

– Э! Аллё! – Сам не на шутку испугался их реакции Кардан. – Вы чего!? Он безобидный! Он мирный… Он сам всего боится…

Дамы его не слышали и лишь отчаянно пускали из-под воды пузыри.

– Пиявки! – Догадался достать из кармана заветную пробирку профессор. – Свежие пиявки! Кому нужны самые лучшие на свете королевские пиявки?

Из воды показались любопытные королевские носики.

– Писк медицинской моды… – Отрекомендовал их им Кардан. – Пиявки на кончике носа… Приятно, удобно и ультра оригинально… День не снимать и всё пройдёт.

Он деликатно подсадил на кончики королевских носиков «Приму» и «Ультра», и послал своим дамам свой воздушные поцелуи. Венценосные дамы критически посмотрели друг на друга, улыбнулись и снова, пуская пузыри, одновременно погрузились в воду.

– Дамы! Дамы! Дамы! – Безуспешно попытался их хоть как-то задержать сорбоннист. – Вы куда опять?! Не отключайтесь…

Но счастливые дамы его уже не слышали. Тогда он решил их испугать самой страшной даже и сегодня женской болезнью. Он знал, что целлюлит придумали невежественные лекари, чтобы вытягивать из глупых и наивных бабенок деньги.

– Прошу вас, будьте серьезными! – Обратился он к «подводным дамам», шлёпая ладонью по поверхности воды. – У нас проблема! К нам в гости пожаловал cellulite…

Современная наука доказала, что целлюлит придумали врачи, чтобы пугать им наивных дам. И те искренне верят и пугаются, причем пугаются не хуже нежелательной беременности и неожиданно вернувшегося из командировке супруга. Но по большому секрету скажем, что женскую красоту портит не целлюлит, а наше отношение к нему.

Услышав об объявленной угрозе их красоте, коронованные дамы послушно всплыли на поверхность и принялись, как ни в чем не бывало обсуждать подкинутую им проблемку, совершенно позабыв об только что увиденном ими «людоеде».
                * * *

18 ч. 40 м. Лувр, рабочий кабинет французских королей.

Тем временем в одной из комнат Лувра вызревал еще один политический заговор. На этот раз во главе его стоял сам коннетабль Франции Роберт де Фиенн. [18] В тот вечер вокруг него сбилась та испуганная часть французской знати, которая оказалась тогда волей случая в королевском дворце.

– Я с самого начала был против созыва Генеральных штатов! – Излагал свое видение событий коннетабль. – В Штатах засела в основном вся парижская верхушка во главе с этим несносным купцом Марселем! Мы, аристократы Франции, стремительно теряем свой авторитет. Король в вечном плену, дофин вечно в постели… Бунтовщики решили сегодня подчинить себе дофина силой! Отлично! Им это практически удалось. Но мы должны ответить на их удар своим ударом… Сегодня погибло два ближайших советника дофина – маршалы Шампанский и Нормандский. Наш священный долг за них отомстить.

Рядом с коннетаблем Франции стояли и завороженно глядели ему в рот два Людовика - герцоги Анжуйский и Бурбон. Молодые люди были восхищены смелостью и отвагой де Фиенна и готовы были идти за ним хоть на край политического света. А конец света в политике для таких глупцов как они случается с завидной регулярностью, но не реже, чем их собственная глупость заявляет о своей гениальности.

– Что нам делать? – Спросил коннетабля Луи Анжуйский. [19]

– Приказывай, мы все исполним! – Вызвался в добровольцы и герцог де Бурбон. [20]

– Я всё продумал, я всё учел. План мой следующий… – Подвел их к окну прожженный политик, сам до смерти напуганный решительными и жесткими действиями парижан, убивших  на его глазах в тот день двух его маршалов. – Для спасения династии и монархии, мы должны подсунуть мятежникам подсадную утку. Предлагаю следующий план… В Сорбонне есть человек, который является незаконным потомком Капетингов…

Дальше рассказ де Фиенна выглядел как давно забытая скабрезная сплетня, с весьма дурным подтекстом и крайне скверным контекстом:

– Мне достоверно известно, – продолжал он, – что королева Франции Жанна Наваррская, супруга «Железного короля» Филиппа Красивого, родила от конюха мальчика, которого отдали на воспитание в монастырь святой Женевьевы. Эта история должна будет понравиться нашим парижским старшинам, а мы сделаем вид, что согласны с их предложением посадить на трон Франции короля-конюха… Начнется возня, все политики и политиканы станут совершать лишние телодвижение и это даст нам возможность выиграть время и собрать необходимые воинские силы…

– Гениальный план! – Восторженно воскликнул Анжуйский.

– Подсунем вместо себя козла отпущения! – Согласился пойти на эту политическую авантюру и герцог Бурбон.

– Если Вы согласны с моим планом, то немедленно, не откладывая дела в дальний ящик, приступим к его осуществлению. – Коннетабль трижды хлопнул в ладоши, веля своим слугам отворить наглухо закрытые двери. – Я взял на себя смелость и уже вызвал из Сорбонны этого человека… – Объявил он принцам. – Сейчас я Вас с ним познакомлю…

Впервые принимавшие участие в столь крупном политическом заговоре Анжуйский и Бурбон, стрепетом вперили свои взоры к заветной двери. Напряжение в их сердцах росло и вскоре в дверном проёме показалась темная фигура еще одного претендента на королевский престол. Его тяжелые шаги гулко разносились по пустынным покоям королевского дворца, усиливая тревожные ощущения этого и без них сурового времени. У принцев от треволнения в зобуобразовался сухой ком (как говорят, в зобу дыханье сперло), и они нервно начали грызть себе ногти…
                * * *

19 ч. 00 м. Лувр, покои королевы.

Обсуждение целлюлита у двух Жанн затмило все их страхи относительно возможного каннибализма. Потряхивая своими пиявками, дамы покинули «ванную» и стали рассматривать себя в большом венецианском зеркале. Они отчаянно втирали принесенные Карданом из аптеки мази, клятвенно обещая сесть на строжайшую овощную диету и перестать обжираться на ночь заварными пирожными.

Пока они возились со своими спа-процедурами, Кардан поспешил накинуть на скелет великого мага черный плащ дофина, накрыв его обнаженный череп длинным остроконечным капюшоном.

– Потерпи, скоро ты встретишься со своим правнуком… – Пообещал он костяку.

– Что ты с этим страшилищем все возишься? – Выразила свое неудовольствие королева, уже облачаясь в свое новое вечернее платье. – Жуть! Носишься с ним как с малым ребенком! Сдай его куда-нибудь, хоть лекарям в аптеку…

– Я непременно выполню это Ваше королевское пожелание, – быстро смекнул что к чему Кардан, – и даже более того, напишу от Вашего имени дарственную грамоту, дабы увековечить в истории Вашу безграничную щедрость…

– А что нам делать с этим? – Королева указала на обезьяну. – Она хотя и страшная, но такая милая! – Привычно путалась женщина в своих эмоциональных противоречиях.

Сорбонист вспомнил басню Эзопа «Лиса и Лев», когда однажды лиса увидев грозного льва и от страха упала в обморок. На следующий раз она в страхе убежала. На десятый раз – подошла и заговорила с ним. А на тридцатый – сама села ему на шею. Мораль – ко всему привыкаешь.

Вот и на этот раз все в точности выходило по Эзопу. Обе Жанны успели оправиться от первого культурно-зоологического шока и теперь были готовы позабавиться с этой своей живой игрушкой.

– А давайте нарядим его в платье моего мужа! – Неожиданно для себя самой предложила королева. – Он все равно сейчас в Англии в гостях у своего кузена, так что не скоро еще воспользуется своим гардеробом…

Кардан и Жанна де Бурбон растерянно переглянулись. «Ничего себе невинная шуточка?», успели подумать они оба и дружно поспешили раскрыть двери огромного платяного шкафа, где хранились королевские шмотки. «Тряпки» и тогда были главным увлечением женщин. Увлечением, которое они столь успешно передают от поколения к поколению, начиная ещё от того самого первого фигового листа Евы, который наша праматерь ради эстетики приделала себе и мужу.
                * * *

19 ч. 00 м. Лувр, рабочий кабинет французских королей.

Анжуйский и Бурбон пытались издали разглядеть приближающегося к ним человека. Но царящий повсюду полумрак скрывал от них черты его лица. И только тогда, когда он вышел на освещенную свечами часть королевских апартаментов, они увидели того, кого слепой случай политического жребия выбрал им в шутовские короли.

– Вы обдумали наше предложение? – Поинтересовался у вошедшего Роберт де Фиенн. – Ваш ответ…

– Да, я все обдумал… – Отвечал Жан Буридан, подходя к представителям французской аристократии, столь долго не принимавших его урожденного аристократа в свои ряды. – Я согласен стать вашим королем, если армия и народ меня поддержат…

Заговорщики обменялись удовлетворительными взглядами.

– Армия уже сегодня с Вами, сир! – Прельстил его блестящей политической перспективой главнокомандующий. – Народ завтра выразит Вам свою радость, когда узнает, что на престоле Франции снова воссядет старинная кровь Копетингов!

В голове у претендента на французский престол все закружилось. Он с трудом стоял на ногах и еле-еле дышал. Полукровка в одночасье стал принцем, претендующим на королевский трон. В одночасье он стал великим и одномоментно именно на нем сосредоточились вся официальные и неофициальные нити истории того дня. И только сам Принц полукровка не знал, что он вышел на политическую арену лишь для того, чтобы стать очередной её жертвой.

– Тогда да здравствует наш король Жан Третий! – Объявил его королем при еще живом короле коннетабль Франции.

Герцоги Анжуйский и Бурбон бросились его демонстративно поздравлять.

– Но, у меня есть маленькая просьба… – Тут же обратился к ним с деловым предложением будущий король Франции «Жан Третий».

– Какая? Мы слушаем… – Вновь напрягся де Фиенн.

– У меня есть одно неотложно дело… – Решил проверить на искренность своих новых союзников Буридан. – Есть проблема, которую я сам решить не могу, но, которую Вы можете легко устранить…

Коннетабль Франции мафиозно улыбнулся:

– Его имя?

– Жан Кардан…

Аристократы двусмысленно переглянулись.

– Библиотекарь дофина! – Усмехнулся Луи Анжуйский. – Эти книжные черви совсем оскудели умом! Начали уже друг друга киллерам заказывать…

– Сеньор Анжуйский сейчас же отдаст страже соответственное распоряжение, и Ваш враг будет сегодня же устранен… – Пообещал ему коннетабль, отправляя своим властным взглядом графа на только что определенное ему ответственное задание. – Какие еще будут у Вас пожелания, мессир…

– Никаких… – Растерянно пожал плечами ректор, удивленный тем, с какой легкостью ему удалось устранить своего злейшего конкурента.

– Детали наших будущих совместных действий мы обсудим чуть позже… – Доверительным тоном улыбнулся сорбонистуде Фиенн. – Сейчас же для нас важным было услышать от Вас принципиальное согласие… Герцог де Бурбон проводит Вас в королевский скрипторий, где мы составим с Вами контракт, юридически скрепляющий наш союз…

Заговорщики обменялись признательными улыбками, полные политической фальши и лицемерия.
                * * *

19 ч. 30 м. Лувр,

Получив приглашение посетить Лувр, Жан Буридан даже и не подозревал, чем этот визит для него закончится. Он с юности знал, кто на самом деле была его крестная мать королева Франции Жанна Наваррская и с детства питал к дому Капетингов неприязнь, поскольку те с ним совершенно не считались (даже хуже – считали его своим позором!).

Он долго терпел. Он долго ждал. Он умел терпеть и ждать. И вот настало время вознаграждения за все его воздержания. Фортуна в этот день явно повернулась к нему своим прекрасным лицом, и ректор Сорбонны переживал неповторимые минуты духовного подъёма, самого крутого поворота в своей жизни.

Направляясь в королевский скрипторий, заговорщики в одной из пустынных зал дворца нос к носу столкнулись с королевой и ее свитой. Увидев идущую с кем-то под руку королеву, аристократы остолбенели и у них у всех отвисла от изумления нижняя челюсть. В полумраке они решили, что видят самого короля Жана, чудом вернувшегося из английского пленения. Во всяком случае, его одежды они точно успели разглядеть.

Королева величественно прошла мимо придворных, оставляя после себя стойкий след дорогих прованских духов. Все принюхались и поняли – у Её Величества прекрасное расположение духа. Единственно, что озадачивало всех непосвященных так это странный спутник королевы – низкорослое, косолапое, лохматое существо. Самый настоящий «Quasimodo». [21]

Сама несчастная горилла была в полуобморочном состоянии – и от дорогих духов, и от роскошных королевских нарядов. Но самое главное она в толк не могла взять, что с нею делают эти ужасные существа и хотела лишь одного – забраться по стропилам под самый потолок, как можно дальше от всего этого ужасного и кошмарного мира.

Увидев Кардана в обществе первых дам Франции, Буридан залился краской ярости и отчаяния. Он готов был немедленно накинуться на него и придушить собственными руками. Но вместо этого он вынужденно, согласно придворному этикету, учтиво поклонился королеве и принцессе, а затем дружелюбно улыбнулся и своему коллеге-сопернику. Тот тоже последовал его примеру, и они оба величественно прошли друг мимо друга.

– Этот ваш ректор Сорбонны и впрямь похож на осла, о котором ты нам давеча говорила! – Усмехнулась Жанна де Бурбон.

– Как ты можешь терпеть всех этих плешивых тупиц? – Согласилась с нею королева. – И сколько ты еще будешь ломать эту комедию с Сорбонной!?

Кардан уклончиво улыбнулся и неопределенно покачал головой.

– Что это сейчас было? – Все еще никак не мог поверить своим глазам коннетабль Франции. – С кем это она?

– У мачехи поехала крыша! – Догадался Анжуйский.

– А это что за тип с нею был? – Тоже рыскал в своих догадках Бурбон. – Где, на какой помойке она этого чумазого хахаля подцепила?

Вопросов было больше, чем ответов, а потому заговорщики решили не отвлекаться на постороннюю информацию и вначале довести до конца одно дело, а уже потом думать о следующих авантюрах и интригах.
                * * *

19 ч. 40 м. Лувр, королевский скрипторий

Заговорщики привели будущего короля Франции в королевский скрипторий и попросили его здесь немного подождать. Буридан послушно присел на стул, будучи  сильно подавленным нежданно свалившейся на него перспективой королевского величества. Вся его прежняя жизнь теперь ему казалась пылью на дорожных башмаках. Все меркло перед блеском королевского венца, и Аристотель с Фомой Аквинским были уже в прошлом, хотя всё ещё продолжали «цепляться» за него своими метафизическими проблемами.

– Нежданно и негаданно… – Вслух рассуждал Буридан. – Хотя, нет, вру… Снилось... Сколько раз снилась именно эта минута…– Сам себе признавался ректор. – Думал, что бред… Пустые фантазии… Ан нет… Свершилось наконец-то, сбылось… Только радости почему-то никакой, а всё больше тревога одолевает…

Пока ректора Сорбонны терзали подобного рода сомнения, его подельники были уже у наследного принца и держали с ним совет. Шарль по-прежнему безвольно лежал в постели, пытаясь согреть свои нервы после пронесшейся над ним бури народного гнева, трагически унесшей жизни двух его ближайших маршалов.

– Принц! – Обратился к дофину Роберт де Фиенн. – Мы нашли человека, который сыграет роль политического громоотвода и отведет гнев толпы от Вашей милости… Но только завтра нужно будет немного подыграть третьему сословию

– Делайте что хотите… – Ели слышно вымолвил им в ответ принц и с головой ушел под теплое одеяло.

– Таким королем непросто будет править... – Выходя от него, подумал коннетабль. – Замучаешься его каждый раз из-под одеяла выковыривать… Достанется ведь кому-то такое «счастье».

Ожидая прихода своих новых союзников, Буридан в задумчивости прохаживался вдоль книжных стеллажей, мысленно блуждая по страницам прочитанных им книг. Всю жизнь он учился и учил, но знания его оказались оторванными от реалий жизни. И вот теперь, когда он в первый раз столь серьезно столкнулся с непросто жесткими, а с железными обстоятельствами, то пришел в замешательство, не ведая как ему поступить. Накопленных знаний оказалось недостаточно для того, чтобы принять столь ответственное решение. И принять его правильно.

Он еще бы долго колебался между всеми «proetcontra», между всеми «плюсами и минусами», если бы в дверях скриптория не показался весь взъерошенный отец-инквизитор Жофруа. Не каждый день ему доводилось участвовать в нескольких серьезных драках, поэтому его лицо хранило следы этих подвигов в виде многочисленных синяков, царапин и шишек.

– Мы наконец-то его все-таки схватили! – Радостно воскликнул он, удовлетворенно потирая свои в чем-то выпачканные руки.

– Кого? Кардана! – Чуть было на радости не заключил его в свои объятия Буридан.

– Да нет же, этого приспешника дьявола! – Указал на распахнутую дверь, в которой было видно, как стража вновь связывает и куда-то уводить несчастную гориллу. – Представляете, эта сволочь пыталась пролезть в высшие эшелоны нашей власти и вырядилась для этого в королевский наряд! О, коварству злых сил нет предела! Мы все окружены силами тьмы! Бесы! Всюду бесы! С ними надо самым решительным и жестоким образом бороться. Пока ещё не поздно, я спешу на Гревскую площадь, где меня уже давно ждет сам епископ Парижа! Зажарим эту гадину, пока она не натворила здесь своих злых дел!

Буридан схватил инквизитора за рукав его рясы:

– А Кардан? Что Кардан?

– Да бес его знает, где он?! – Продолжал пребывать в своей эйфории инквизитор.

– Идиот! – Закричал ему прямо в ухо ректор Сорбонны. – Ты должен был мне достать его книгу, а не бегать за этой обезьяной! Ты понимаешь, что произойдет, если эта книга попадет в академические круги? Придет конец не только всей нашей с тобой ученой карьере, но и всей схоластике в целом! Ты свою докторскую защищал по какой теме?

– Я? – Вдруг погрустнел инквизитор. – Я уже и не помню, давно это было…

– Зато я помню, потому  что сам её тебе писал! – Напомнил ему неприятные страницы его биографии Буридан. – Твоя докторская была посвящена проблеме количественного вычисления нечистой силы на кончике швейной иглы!

– Да! – Вспомнил Жофруа. – Прекрасная тема! И отзывы на неё были все как один положительные…

– Понятно! Ведь я же их сам и писал! Так вот, если книга Кардана попадет в руки ученых невежд, они поймут, что вся физика Аристотеля и гроша ломанного не стоит! И тогда нам всем, понимаешь, всем придет конец! Не будет авторитета Аристотеля, не будет и нас…

– Что он такой умный, что написал такую ужасную книгу? – Не понял, а тому и не поверил инквизитор.

– Дурак! – Пришел в отчаяние ректор Сорбонны. – Он эту книгу не писал! Он её украл! Увел из-под самого нашего носа! Эту книгу написал сто лет тому назад маг и чернокнижник Роджер Бэкон, которого ты безуспешно допрашивал три ночи к ряду и скелет которого ты бездарно сегодня потерял! Эта книга называется «Опровержение». И догадайся с трех раз, кого он том опровергает? Он там опровергает физику Аристотеля. Неслыханно и кощунственно! Я сам случайно напал на след этой рукописи, когда три года тому назад ты мне дал прочесть протоколы допроса Бэкона, хранящиеся в архиве парижской инквизиции.

– Невероятно… – Перекрестился инквизитор.

– Затем мне в руки попало письмо самого Робера Сорбона к тогдашнему генералу ордена францисканцев Бонавентуре, [22] – продолжал тем временем излагать тайные страницы истории ректор, – в котором он сообщает, что некто под именем «Великий Эмпирик» написал книгу, в которой камня на камне не оставил от физики Аристотеля. Кто этот «Великий Эмпирик» догадаться не трудно, потому что Сорбон советует генералу арестовать и судить его судом своего ордена. И именно тогда же Бэкон был репрессирован и на долгие годы заточен в монастырскую темницу…

– Невероятно… – Вновь перекрестился инквизитор и практически шепотом добавил. – Мне страшно…

– Надеюсь теперь тебе нет нужды объяснять, что если мы сегодня не найдем эту книгу, то хотя бы должны будем устранить всех свидетелей, которые её когда-либо видели или которые знают, что она есть…

Настроение у инквизитора окончательно испортилось:

– Ну, не нашли мы ее! – В отчаянии ударил он себя в грудь. – Слежка ничего не дала… Нет следов этой книги нигде!

– И, тем не менее, она есть… Её только нужно уметь найти… Поэтому иди и найди мне её! – Приказал инквизитору Буридан.

Тот раболепно направился к двери, но затем вернулся:

– Да, кстати, Жан… – На прощание решил он поделиться с другом информацией. - Хоть ты меня и назвал «идиотом», но я не в обиде. Я все же выяснил, кто такой Кардан на самом деле… Это очень страшный тип, ты его сторонись… В нём течет та же кровь, что и в тебе… Он не тот, за кого себя выдаёт…

– Спасибо за информацию, – Обнял приятеля ректор, – но думаю, она теперь нам уже не пригодится. С Карданом всё будет покончено уже сегодня ночью. Самое главное найти эту его проклятую книгу… – Ректор в задумчивости постучал пальцами по деревянному пюпитру, на котором стояла какая-то старинная рукопись. – Столько всякой ерунды понаписали! – В сердцах, ударил он кулаком по первой подвернувшейся ему под руку книге. – Сколько всего понапридумывали! А нужной всё никак отыскать не можем…
                * * *

20 ч. 20 м. Лувр, южный выход дворца.

Под шум дождя бежало время. Под шум времени некоторые скользкие личности вершили свои мелкие делишки. Политике дождь не помеха, а грязь так и того пуще – бальзам на её лживые раны. Но раны лжи грязью не залепишь – их всё равно смоет поток времени. Только этого они уже никогда не увидят и не узнают.

На окраинах Парижа уже вовсю лил дождь, а раскаты грома сотрясали собою всю округу. Копившая весь день силы непогода разразилась в ту ночь ужасной грозой. Ветер завывал в трубах и ломился в окна и двери. В такую погоду все собаки сидели дома, а бездомные воробьи и галки жались под козырьками крыш больших и малых хижин и дворцов. Непогода царила повсюду, даже и в умах людей.

Завершив все свои дела в Лувре, профессор Кардан раскланялся с королевой и принцессой. Те расцеловались с ним как со своею старой подружкой и пригласили на воскресный пикник. Довольный проведенным вечером месье Кардан направился по плохо освещенным коридорам дворца к выходу. При дворе его более чем странные отношения с венценосными особами женского пола давно уже никого не удивляли. Все привыкли к тому, что он свободно шатается по Лувру, выполняя самые различные поручения королей, принцесс и принцев. Он знал все самые потаенные закоулки Лувра, и Лувр тоже его прекрасно знал.

В тот вечер месье Кардан покидал дворец с чувством выполненного долга. Все складывалось как нельзя лучше – книгу спрятал, скелет отбил, дам уврачевал, принца ободрил. Он шел и напевал сам себе под нос популярный в то время в Сорбонне «Gaudeamusigitur». [23] В одной руке Кардан нёс открученный от штатива треножник, в другой сам штатив с прикрепленными на нем костями. Прижимая к себе свою ношу, он спокойно продвигался по темным коридорам Лувра, даже и не подозревая, какая на выходе гроза нависла над его ученой головою. Но в его историю, как всегда, вмешался его величество случай. И, как всегда, вмешался анонимно, т.е. без особой шумихи и саморекламы.

С виду могло показаться, что двое подгулявших придворных выходят в обнимку с дружеской пирушки. Швейцарская стража взглянула на них и именно так и поняла, а потому и не узнала в данном им устном описании заказанную под нож персону. Тем более, что она была не одна, а во множественном числе. А до двух как-никак стража всё-таки умела считать и в то время. Надо Вам доложить, что охрана – это очень серьезное дело, особенно для тех, кого она охраняет.

– Выходил? – Спросил Луи Анжуйский у капитана королевской стражи, в очередной раз проверяя посты.

– Никак нет! – Отвечал тот. – Пять минут назад вышло двое в черных плащах… Один из них был абсолютно безногим…

Герцог в недоумении посмотрел в кристально честные глаза начальника ночного дозора, но так и не смог подобрать нужные эмоции, чтобы правильно отреагировать на услышанную шутку. Списав погрешность в ответе на слабое знание этим швейцарцем французского языка, Анжуйский вернулся в королевский скрипторий, где смиренно ожидал его будущий претендент на королевский трон.

– Монсеньор Жан! – Учтиво, но не без доли тонкой иронии обратился он к ректору Сорбонны. – Ждем Вас завтра утром и не забудьте подготовить свою тронную речь… Завтра будем приводить к присяге Ваших новых подданных…

Буридан учтиво поклонился и направился к выходу.

– Осёл! – Улыбнулся ему презрительно в спину герцог и ему самому показалось, как у тени удаляющегося от него «козла отпущения» действительно выросли длинные ослиные уши.

Буридан, разумеется, этого ничего не слышал и не видел. Но подходя уже к самим дверям дворца, кандидат в короли ощутил, как былая уверенность вместе с эйфорией куда-то ушла и наступил момент истины, момент отрезвления разума от охвативших его иллюзий. Чувство самосохранения тревожным сигналом предупредило его о нависшей над его головой опасности:

– Как же?! Кого обманываем? Всё это ложь! Кругом одно сплошное лукавство! Бежать! – Решил не рисковать Буридан и у его тени сами собой пропали ослиные уши.– Срочно бежать куда-нибудь подальше из этого Парижа… – Решительно переменил он свое отношение к жизни.

Но осуществить этот последний в его жизни здравый замысел ему тогда не позволили случайно и по ошибке сложившиеся вокруг него обстоятельства. Заметив проходящего мимо него сорбонниста, начальник ночной стражи вежливо пропустил его на улицу, дал ему возможность пройти несколько десятков ярдов, а затем стремительно догнал его и под самую рукоять вонзил ему в спину кинжал.

Ректор даже не смог издать ни звука. Лишь его глаза от пронзившей его насквозь неожиданной смертельной боли в удивлении округлились, и вопросительно застыли на силуэте собора Парижской Богоматери. Немой вопрос повис в безмолвии: «что это»?

Жизни безразлично, живет человек или нет. Ей всё равно, что мы о ней думаем и что мы с нею делаем. Она просто идет себе и идет вперед, заставляя нас постоянно оборачиваться назад. Буридан пал на мостовую, так и не поняв, куда и почему ушла из него его жизнь…
                * * *

21 ч. 50 м. Латинский квартал, Улица Муффтар, аптека под вывеской «Aesculapius».

С тяжелых свинцовых туч начал накрапывать мелкий промозглый зимний парижский дождь. На тревожный стук в дверь, аптекарь открыл дверное оконце и сквозь решетку увидел стоящий напротив силуэт «призрака» в черном плаще. Плащ зловеще развивался по ветру, а зубы скелета стучали, словно от холода.

– Дедушка!!! – Без тени сомнения узнал аптекарь в пришельце родную кровь и слезы умиления брызнули у него из глаз. – Как я рад! – Дверь аптеки сама распахнулась настежь. – Добро пожаловать к себе домой! – Поклонился он ему до земли и торжественно внёс своего знаменитого пращура в своё жилище…
                * * *

23 ч. 35 м. Латинский квартал, Парижский университет. Личные апартаменты профессора Кардана.

Было всего лишь 23.35 ночи, но Париж всё ещё не спал. Уставший от пережитой дневной суматохи месье Кардан возвратился к себе и увидел стоящий на его туалетном столике медный тазик и кувшин с горячей водой.

– Я же обещал сегодня вымыть голову! – Вспомнил он, устало опускаясь перед зеркалом за свой туалетный столик.

Ещё раз прокручивая в памяти события минувшего дня и ещё ничего не зная о трагической судьбе ректора Сорбонны, профессор отлепил накладные усы и бороду, и протер свое лицо каким-то специальным лосьоном. А после того, как он ещё вымыл себе и голову, в зеркале вместо постной физиономии профессора Кардана появилось весьма миловидная девичья мордашка, с выразительными серо-голубыми глазами и светлыми волнистыми волосами. На вид скрывавшейся в Кардане девице было лет двадцать пять – тридцать. Блондинка помассажировала свою замученную корсетом грудь и тяжело вздохнула.

– Н…да… – Критически всмотрелась она в свое лицо. – Королем Англии или Франции мне, пожалуй, уже не стать… А вот Римским папой… вполне возможно…

Никто в Сорбонне не догадывался о том, кто на самом деле скрывается под личиной профессора Кардана. И лишь только одно зеркало в его комнате было свидетелем того, как каждый вечер тошнотворная «гусеница» самым чудесным образом преображается в прекрасную «бабочку», чтобы поутру снова залезть в тесные лохмотья неприятной во всех отношениях «ползучей твари»…

А по крышам домов уже бежали потоки воды и времени, унося в небытие секунды наших серых буден…
                * * *
Post scriptum.
Понятно, что политическая история Франции не завершилась на этом одном печальном дне. Официальная история гласит, что на следующий после этих событий день дофин Шарль согласился принять в свой Совет представителей парижской городской верхушки и подтвердил ордонансы, изданные по инициативе Генеральных штатов. Но через месяц он благополучно бежал из столицы и стал готовить осаду Парижа…

Если история чему-то и учит, то только тому, что нужно своевременно отделываться от опеки своих наставников, дабы их собственные ошибки не укоренились в нас самих и не стали нашей неотторжимой собственностью.

А студенты Сорбонны до сих пор при первом удобном случае напевают себе в удовольствие старинную латинскую печенку «Gaudeamus»:

«Pereattristitia,

Pereantdolores!

Pereat Diabolus,

Quivisantiburschius

Atqueirrisores!»

Что в переводе означало: «Да исчезнет печаль, // Да погибнут скорби наши, // Да погибнет дьявол, // Все враги студентов // И смеющиеся над ними!»…


                Примечания
[1] Коллеж Сорбонна (Coll;ge de Sorbonne, т.е. школа господина Сорбонна) – знаменитая парижская богословская школа, основанная в 1253 г. королевским духовником Робертом Сорбоном. В XVIII в. Парижский университет стал называться по имени этого колледжа.
[2] Робер де Сорбон (09.10.1201, Сорбон – 15.08.1274, Париж) – французский теолог, основатель колледжа в Париже, так называемого Сорбоннского дома (Maison de Sorbonne), где он исполнял обязанности канцлера университета.
[3] Бэкон, Роджер (ок.1214 – ок.1294) - выдающийся средневековый ученый, основоположник средневекового эмпиризма. За свою научную деятельность неоднократно подвергался гонениям со стороны инквизиции.
[4] Ваганты(от лат. vagantes – странствующие, «бродячие люди») – в те времена странствующие поэты, актеры и «вечные студенты», гонимые нуждой и научной истиной переходящие из одного университета в другой в поисках более легкой ученой степени.
[5] Схолары – в средние века так называли студентов университетов.
[6] Ришар де Фурниваль (1201 – 1260) – французский священнослужитель, поэт, врач-хирург. Автор «Бестиа;рия любви»(от лат. bestia, «зверь») – сборник зоологических статей, аллегорически описывающих животных, которые не существуют на самом деле.
[7] Буридан, Жан (Jean Buridan, лат. Joannes Buridanus) (ок. 1300 – ок. 1358) – французский философ-номиналист, астроном; выпускник Сорбонны (учился у Уильяма Оккама), с 1328 г. занимался преподавательской деятельностью. Два срока подряд был ректором Парижского университета. Личность его окружена многочисленными легендами, среди которых – неустановленная связь с королевой Жанной Наваррской, женой короля Франции Филиппа Красивого и основательницей Наваррского колледжа (1304).
[8] Жан Мёланский - епископ Парижа (1353 — 1363) и Нуайона.
[9] «AmicusPlato, sedmagisamicaveritas» (лат.) – «Платон мне друг, но истина дороже».
[10] «Буриданов осёл» (лат. Asinus Buridani inter duo prata – буриданов осёл между двух лужаек) – утрированный схоластический парадокс, утверждающий тщетность рационального выбора, там, где даются нерациональные условия задачи.
[11] «Delanacaprinarixari» (лат) – спорить о козлиной шерсти (т.е. спорить о пустяках). Выражение Горация.
[12] «Deasiniumbradisceptare» (лат.) – спорить о тени осла (т.е. спорить о пустяках, недостойных внимания). Выражение Апулея.
[13] Дофи;н (фр. Dauphin, – дельфин), полностью дофин Франции (фр. Dauphin de France) илидофинВьеннский (фр. Dauphin de Viennois) – титул наследника французского престола (но только потомка правящего короля). В 1349 г. дофины Вьеннские продали титул французской короне с условием, что титул будут носить наследники престола. Первым дофином Франции (наследником короны) стал будущий король Франции Карл V.
[14] Жанна де Бурбон (1338 – 1378) – королева Франции (с 1364 г.), жена Карла V. Была крещена в один день и в одной церкви со своим будущим мужем.
[15] Жанна Овернская (1326 – 1361) – королева Франции (с 1349 г.) 2-я жена короля Жанна II.
[16] Марсель Этьен (родился между 1302 и 1310 гг. – убит 31.07.1358, Париж) – богатый суконщик, купеческий прево Парижа, глава реформаторского движения, участники которого в 1357 г. попыталось установить во Франции контроль за монархией со стороны Генеральных Штатов.
[17] Прево (фр. pr;v;t, от лат. Pr;positus – начальник) – в феодальной Франции королевский чиновник или ставленник феодала.
[18] Роберт де Фиенн (ум.1372) – сеньор де Тенгри, коннетабль Франции (1356 – 1370).
[19] Людовик I Анжуйский (1339 – 1384) – второй сын короля Жана Доброго, бран Карла Мудрого, граф (1350 – 1360), а затем и герцог Анжуйский; носил также титулы короля Неаполя и Иерусалима (с 1380). Был королем без королевства.
[20] Людовик II Добрый (1337 – 1410) – 3-й герцог де Бурбон (с 1356), кузен французских королей.
 [21] Квазимoдо (лат. Quasimodo – «как», «как будто») – название религиозного праздника Антипасхи (первое воскресенье после Пасхи).
[22] Бонавентура (настоящее имя Джованни Фиданца) (ок. 1218, Баньореджо, Лацио, Папская область – 15.07.1274, Лион, Франция) – средневековый теолог, францисканский схоласт, генерал францисканского ордена (с 02.02.1257), святой (с 1482), величайший учитель католической церкви (с 1587).
[23] «Гаудеамус» (лат. gaudeamus – возрадуемся) – студенческая песня (гимн) на латинском языке. Название образовано по первому слову песни. Известна также под названием «De brevitate vitae» («На скоротечность жизни»). Песня появилась в Парижском университете около 1267 г., под названием «Gaudeamus igitur».