Ливия псковская

ЛИВИЯ ПСКОВСКАЯ
Первая повесть из трилогии "ЕЛЬ"

— Убери-ка, Анисим, вот тут, видишь, мусор скопился.
Фёдор Михайлович — грузный старик с дряхлым морщинистым лицом — недовольно смотрел на мальчика лет десяти, племянника кухарки Евлампии, служившего в этом доме всего полгода. Движения мальчика были медленными и ленивыми, а выражение лица — глуповатым. Было видно, что Анисим старался: он высунул язык, шмыгал маленьким курносым носом, размазывал пот по лицу грязными руками. Дом нагрелся от дневного зноя. Воздух в комнате стал маслянистым и тяжелым, пахло старым, влажным деревом, пылью, церковным ладаном, свежей побелкой и ещё чем-то сладковато-камфарным. Солнце беспощадно стучалось в окна, но открыть форточку хозяин не мог — на то был запрет. Духота будто заполняла собою всё пространство, душила как большая змея, погружала в болото застылости, тревожила обещанием того, что не закончится никогда.

За окном текла большая людная улица. Громыхали экипажи, стучали колеса, кричали извозчики. Фёдор Михайлович посмотрел на мальчишку. Аниска подметал пол, фыркая и отдуваясь. Чтобы достать рассыпавшуюся шелуху от семечек, обрывки бумаги, огарки свечей и огрызки сигар, ему приходилось наклоняться и даже вставать на колени. Пот взмочил его светлые вихры. Убирая волосы со лба локтем, мальчишка кряхтел, неловко поворачивался среди углов столов, стульев и банкеток.

— Отодвинь стул, лодырь, чего маешься-то, — советовал ему хозяин, но Анисим был упрям в своих сложных поворотах, продолжая огибать траектории комнаты, пятясь задом, становясь на колени или на цыпочки. Мелкая пыль вилась вокруг него золотистым столбом, создавая едва заметный воздушный кокон из частичек дома.
Фёдор Михайлович достал толстую сигару, отрезал её кончик изящными металлическими ножницами и, прильнув к ней своими морщинистыми губами, запыхтел, нагоняя ароматного дыму в комнату. Лицо его сморщилось многочисленными мелкими складками, будто кто-то решил выжать из него последние соки жизни. Пространство кабинета наполнилось завесой дыма. Аниска начал чихать, но продолжал подметать в своём медленном и ровном темпе, будто не замечая ни окриков хозяина, ни изменений в воздухе. Он скрёб пол прутиками веника, забираясь в углы и тёмные закоулки ножек, подставок, стопок книг, ваз. Вдруг из-под его метлы выкатилась маленькая, едва заметная металлическая шайбочка или монетка. Никто не заметил бы её в кучках мусора, которые Анисим прилежно собирал в разных углах комнаты, видимо, предполагая в дальнейшем их объединить во что-то грандиозное и уже собрать на совок. Монетка мигнула бликом, заметным только хозяину дома, и покатилась куда-то дальше. Лицо старика мгновенно вытянулось, брови прыгнули на лоб, а губы, отплевываясь от табака и дыма, беззвучно зажевали какое-то слово:
— Подай-ка! — неожиданно громко скомандовал старик, обращаясь к мальчику.
— Чего? — удивился тот, не понимая, на что показывает узловатый палец Фёдора Михайловича.
— Того! Подай вот ту штуку.
Аниска искренне не понимая, о чём его просит хозяин, медленно, с изумлением на лице протянул ему веник.
— Дубина-то! — едва сдерживая кашель, захрипел старик, — вон, не видишь, что ль, монетка блестит в пыли?
Мальчик наклонился над кучкой мусора и пристально пригляделся.
— Это что ль? — коротко спросил он, протягивая старику металлическую шайбочку.
— Эта, эта, — с улыбкой ответил старик, сосредотачивая всё своё внимание на этом маленьком диске с круглым отверстием в центре. Он взял монетку своими толстыми, разбухшими пальцами и со всей нежностью, на которую было способно его большое, грузное тело, склонился над этим предметом, сдувая с него пыль и поглаживая его отполированную поверхность.
— Вот ты где… — шептал он в свою ладонь, — вот ты где, озорник!
Анисим замер с веником в руке, глядя на хозяина, разговаривавшего с едва заметным предметом, с мусором! Фёдор Михайлович забыл о дымящейся сигаре, об Аниске, о жаре и погрузился в свои воспоминания.

Полвека назад эта металлическая шайбочка проскакала перед ним на мостовой, озорно поблёскивая в лучах закатного солнца. Фёдор, тогда ещё юноша — высокий и крепко сложенный — прогуливался по улице, погружённый в свои тягостные, грузные мысли. Большой трёхэтажный дом на углу Павловской и Сергиевской улиц, где пару месяцев назад Фёдор открыл свою лавку, полыхнул как большой масляный факел и сгорел дотла. К своей небольшой лавке на первом этаже в центре города, к своему делу, которое он задумал — и никто ему больше не указ — Фёдор шел долго, преодолев все тяготы жизни мальчика на побегушках, бедного родственника, приказчика второго класса.

«А теперь-то, — мечтал он, — буду торговать сам, начну с мелкого розничного дела, а уж потом развернусь и до крупных оптовых закупок».
Но его мечты были разрушены огнём. Пару дней спустя после пожара соседские слухи донесли весть, что кухарка Матрёна имела неосторожность греться не от печки, а укладывая угли под кровать. Глупая баба… Сгорела сама, унесла в пепел ещё несколько жизней и имущество всех торговцев! Небольшие его сбережения уцелели, но этого было мало, чтобы снова начать своё дело и уж, конечно, совершенно не хватало на то, чтобы заплатить налог в купеческую гильдию. Прощайте, мечты о своей лавке! Где он будет продавать закупленные орехи и муку, сахар и мыло? Нет дома, нет лавки. Что же делать дальше? Снова приказчиком? Воровать? В петлю?! Кудрявый, светловолосый мальчик, помогавший ему с мелкими поручениями, знавший, кого обвесить, а кому горстку сверху положить, кому улыбнуться и без просьб отнести товар до дома, а кого погнать из лавки в шею и не давать в долг, — так вот, этот мальчик жалобно шмыгал носом, бредя с опущенной головой за Фёдором. Не уходил, не плакал, а поскуливал, как собачонка, на почтенном расстоянии, надеясь на то, что умный и предприимчивый хозяин найдет выход, а он, сирота, не останется на улице.

И вдруг — дзинь! Покатилось, заблестело, запрыгало что-то среди навозных куч, колёсных спиц, шуршащих юбок. Фёдор нагнулся, думая, что покатилась копейка, но нет. Это был иной предмет, который, очутившись в его руках, сказал ему:
— Поговорим?
Федя не обратил внимания на голос, прозвучавший в его голове. Мало ли кто мог сказать ему это на ухо в толпе, шуткануть, могло и причудиться, и послышаться. Молодой человек подкинул «недомонетку» в воздухе и, поймав её, уже хотел было зашвырнуть подальше, но голос снова произнес, громче и отчётливее:
— К тебе обращаюсь! Поговорим?
Фёдор остановился. После пережитого в его волосах появилась первая седина, сгоревший дотла дом и всё имущество — испытание не из лёгких. Но разве это беда для сироты, мыкавшего горе по разным городам и семьям родственников с самого младенчества? Фёдор был крепок умом и никогда не отличался буйной фантазией.
— Представь, чадо, — говорил ему когда-то учитель, пузатый дьяк из церковной школы, — что есть у тебя три яблока.
— Откуда же я возьму яблоки в феврале, отец?
— А ты бери, дурень, говорю же тебе, представь.
— Не могу представить того, чего нетуть. Давай ты лучше мне на палках объясни.
И дьяк, кряхтя и качая головой добавлял:
— А Бога ты как знаешь, ежели не видал его?
— Так то Бог! С икон он на меня смотрит, прям в самое сердце очами своими, всю падаль высвечивая из нутра, — отвечал ему отрок Фёдор, на что дьяк снисходительно улыбался, брал маленькие деревянные палочки, подготовленные специально для обучения счёту, и начинал сначала свой урок.

Услышав, как с ним разговаривает монетка, Фёдор был изумлён до такой степени, что его и без того слегка красноватое, веснушчатое лицо ещё больше покраснело, а уши загорелись огнём. Остановившись как вкопанный, Фёдор посмотрел ещё раз на блестящий маленький предмет в своей большой ладони.
— Чего встал-то?! — грубо ткнул его плечом торговец с подносом, где вповалку лежали калачи, булки и другая выпечка, — пира-а-жки! Горячие пира-ажки! Блины, гречневик, сбитень! Налетай!
Пахнуло сладким — орехами, капустой, дрожжами, душицей и перцем.
— Берёшь нас к себе? — спросила монетка.
— А? Ну… беру, — ответил, наконец, Фёдор, отойдя в сторону и прислонившись к стене дома.
— Ну и правильно. Чего думать-то? Нам жить негде, тебе — тоже. Мы сработаемся.
— А ты кто?
— Ты бы лучше спросил, откуда мы.
— Откуда же?
— Из Африки.
Фёдор не сдержался и захохотал во весь голос, загоготал как испуганный гусь, прыская слюной и стуча себя кулаком по колену. Его помощник, мальчонка, стоявший рядом, отскочил, в ужасе округлив глаза и мелко крестясь.
— Чего ты ржешь-то как конь?! Древняя Ливия, Эфиопия, Алкебулан, Магриб, Ребу, Либу, страна Пунт, если хочешь.
— Мало того, что со мной говорит монетка, так ещё и оттуда, куда пастух телят не гонял. Скучно Афонюшке на родной сторонушке?
— Вот ты шутник и балабол, я посмотрю! Однако ж, худо тебе, Фёдор. Хоть мы и монетка, как ты говоришь, да многое можем.
— Чего ж ты можешь, бесявка? И откуда ты имя моё знаешь?
— Знаем, знаем. Давай не будем свориться. И про дом твой сгоревший знаем, и про деньги, и про то, что малодушно помышляешь ты о грехе.
— Чудно ты говоришь, монетка, будто тут и вырос, хоть и утверждаешь мне, что из Африки.
— Научился, наслушался, пока тут в пыли валялся. Мы — не монетка. По виду только монетка, как тебе кажется, да и то неправда.
— А кто ж?!
— Мы из бус выпали. Старьёвщик ехал со своей тачкой, с неё и выпали.
— А туда как попал? Или попали?
— Лежали мы в земле большим камнем, достали нас, били и плавили на горячей сковороде… — начала говорить монетка громче, будто перебивая своим большим громовым голосом шум мостовой. Но Фёдор прервал этот величественный монолог:
— Значит, всё же ты — бес!
— Не перебивай, Федя. Плавили нас, дробили, но мы тогда ещё не понимали ничего. Сделали из нас много разного. Из остатков — выбили монисто. Надели на шею чернокожего человека, который начал танцевать вокруг костра, петь свои песни и стучать в барабан.
На мгновение Фёдору почудилось, что улица города растаяла, и стоит он, прислонившись к стволу шершавого дерева, которое зовут тут акацией. Впрочем, нет, никто его так не называл — это уже лишнее. Повозки превратились в хижины, лошади — в буйволов, пробегавших с пылью и топотом мимо, не сворачивая и снося всё, что по несчастью оказалось на их пути. Возле костра сидел чернокожий человек, он пел свою заунывную песню, периодически переходя на бормотание и какие-то щёлкающие или чирикающие звуки. Вокруг стало совсем темно, только пламя костра гудело и вздрагивало в чёрном воздухе. Вдруг огонь взвился в воздух как башня, рассыпая снопы искр. Из центра этой башни выросли руки, ноги, хвост, взвились рыжие всполохи волос. Чёрный человек отшатнулся, упал, закрыл лицо руками, но через мгновение, справившись со своими чувствами, он встал на колени и, равномерно стуча в барабан, продолжил петь свою песню. Танец рыжего огня продолжался несколько минут. Сначала огненный дух будто не слышал стук барабана, но через несколько мгновений он, уловив ритм, сотрясавший воздух, начал подрагивать и пульсировать. Человек снял с себя ожерелье, густо собранное из металлических побрякушек, ракушек, мелких камней, и протянул их на вытянутых руках огню, припав на колени и склонив голову. Дух огня выпрыгнул из костра и нырнул в протянутое монисто. Человек вскрикнул и упал, будто замертво. Всё стихло…

…Фёдор вздохнул и закашлял, глаза его снова начали различать очертания знакомой с детства улицы. Всё виделось как в тумане, пот струился градом с его лба на глаза, в ушах гудело, колени тряслись.
— ...и потом мы служили верой и правдой этому племени, изгоняя своим жаром болезни из человеческих тел, прогоняя пожары из саванны, помогая найти золото на берегах Оранжевой реки. Золото, которое так любят белые люди! — услышал Фёдор знакомый приглушённый голос монетки, так и продолжавшей лежать в его руке, став только очень горячей.
Фёдор отдышался, протёр глаза и присел на корточки — в ногах сил не осталось. Вздохнув, он хрипло спросил:
— Ну, а у нас чего ты забыл? Сидел бы в своей Африке-Ливии…
— А мы бы и сидели! Но пришли белые люди, убили шамана, ограбили племя, обидели женщин, искалечили мужчин. Взяли всё, что могли унести, в том числе и маски, и украшения, и меня на бусах. Жадно собирали они в свои мешки наживу, перемешивая ценное золото, и никчёмные для них побрякушки. Так мы попали на корабль, с корабля к купцу, от купца в магазин, из магазина на телегу, с телеги в дом, где дамы в обморок падали от одного только нашего вида, оттуда передали нас в камеру чудес, но там нам не понравилось, мы подговорили воров, они нас украли, отнесли учёному в кабинет. Там мы тоже не задержались, так как начали хулиганить, и кабинет ученого сгорел…
— Так ты и мой дом сжёг, сволочь?! — зашипел на него Фёдор.
— Что ты, что ты! Угомонись! — Монетка замолчала на несколько минут, потом добавила, — ну, вообще-то да, мы пожар затеяли, но и та баба тоже глупая была, раз углями решила отапливаться. Меня в дом твой малец принес.
Федя посмотрел на мальчишку, который и сейчас сидел рядом, сонно обняв колени руками и склонив голову на бок. Монетка продолжала:
— Этот, да. Но он не виноват.
— Ах ты ж, бесовское отродье, я ещё тут с ним разговоры веду, — замахнулся Фёдор, чтобы выбросить под копыта лошадей свою несчастную находку.
— Эй! Стой! Стой! — завопила монетка, да так громко, что проходившая мимо баба оглянулась на него с выпученными глазами, — не выкидывай нас, Фёдор. Ты нам понравился. Мы хотим остепениться. Будем тебя слушаться, если ты нас послушаешь.
Федя медленно вернулся на место, в тень от козырька крыши и, усмехнувшись, спросил:
— И чего же ты хочешь взамен?

…Старик улыбался, с любовью глядя на маленький металлический предмет и будто разговаривал с ним. Аниска долго и тупо смотрел на хозяина, на его седую, взлохмаченную голову, напоминавшую гнездо ворон по весне, на его засаленный коричневый халат, на его широкий мясистый нос, всегда сопевший громко и гулко. Фёдор Михайлович похихикивал, поддакивал, что-то бормотал и, кряхтя, качал головой, будто соглашаясь с тем невидимым, что лежало в его ладони. Аниска, засмотревшись на хозяина, попятился задом, уронил этажерку с цветами и книгами, упал и сам.
— Тьфу ты, дурень! — воскликнул Фёдор Михайлович, заметно испугавшись и схватившись за сердце. — Чтоб тебя, окаянный!
На шум прибежала пожилая служанка Евлампия, и, наподдав подзатыльник Аниске, быстро и расторопно собрала она упавшие предметы.
— Пошёл, пошёл, — приговаривала Евлампия, — не мешай барину!
Анисим грустно потирал ушибленный зад и продолжал неуклюже пятиться в сторону двери, озираясь по сторонам, исподлобья рассматривая диковинный кабинет. А тут было на что посмотреть! Множество удивительных предметов скопилось в этом месте за долгую жизнь хозяина, ставшего для него самого неожиданно — коллекционером! Все стены этого просторного кабинета были увешаны картинами разных размеров. На первый взгляд, больше всего тут было картин: больших портретов в массивных рамах с картушами и ветвями фантастических растений; средних полотен с бледными лицами мужчин и женщин в парадных и домашних одеждах; миниатюрных портретов и пейзажей, окаймлённых овальными или прямоугольными рамками. Все стены были завешаны лицами, деревьями, домами, вензелями, гербами. Кое-где притаились иконы. Сурово смотрел со стены мужик с бородой и усами, в тёмном, почти чёрном кафтане, застёгнутом на все пуговицы и будто немного давившим горло; рядом с ним сидела женщина в годах — в кичке, расшитой бисером, широком парчовом платке, ярко-лиловом сарафане и белой рубахе с пышными рукавами, с множеством низок жемчуга, переливавшихся на её груди. Вдоль дверей, на косяках и наличниках, были вывешены миниатюры: скакал всадник в высокой шапке; странная рыба со множеством отростков на теле застыла на поверхности белого фона; румяная девушка с цветами в волосах кокетливо склоняла головку; чёрные силуэты детей убегали от ветра, наклонившего траву и ветки деревьев, тоже сплошь залитые чёрной тушью. Но самое таинственное было спрятано в шкафах и выглядывало сквозь стеклянные дверцы. Казалось, что там, в тесноте и пыли, ютится сказочный мир, приплывший на кораблях прямиком с пёстрых базаров Самарканда, Туниса, Стамбула, Каира, Барселоны, Парижа, а может, и таинственного Тимбукту. Горы серебряных светильников, латунных ларцов, ваз, кувшинов, самоваров и даже корон жили в странном соседстве, будто толкая или даже пощипывая друг друга в тесных шкафах, пытаясь выглянуть в пространство светлого кабинета из своих темниц! Аниска, засмотревшись на все эти чудеса — его редко пускали в кабинет — легонько стукнулся головой об открытую дверь, скривился и вышел, наконец, в коридор.
Фёдор Михайлович вспоминал, как после того, случившегося лет сорок назад разговора с неприметной монеткой, у него будто чудесным образом начали складываться дела…

…Стоя под крышей дома, наблюдая движение и суету Петропавловской улицы, молодой Фёдор увидал своего приятеля: длинного, худого как жердь, с острым носом и маленькими глазками Алексея Сафронова. Купец третьей гильдии, скаредный малый, прослывший среди своих знакомых как мелкий купчишка, не спускающий ни копейки и мучающий свою молодую, красивую жену Марфу требованием отчитываться о потраченных деньгах. Пышнотелая Марфа худела, плакалась подружкам, утиралась рваным платочком и уже не мечтала о драдедамовой шали в зелёную полоску, которую так просила купить мужа на ярмарке.
Алексей заприметил Фёдора и подошел ближе:
— Здоров будь, Федя, чего тут прячешься?
— Солнышко напекло, — ответил Фёдор коротко. Алексей не уходил. Подумав немного, Фёдор взял да и рассказал все свои горести приятелю, а также предложил приобрести его товар, купленный до пожара, но ещё не успевший приехать в лавку. С несвойственной добротой, Алексей, никогда не упускавший свою выгоду, согласился на не очень выгодное предложение Фёдора:
— Помогу, помогу тебе, Федя, ведь доброе братство — лучше богатства. Помню, всяко у нас бывало, но забудем. Привози товар.
— Добро…— тихо ответил Федя, так и продолжая стоять, прислонившись к стене дома, с открытым ртом. Тряся головой, будто только что окунулся в холодную воду, он сказал сам себе, а на самом деле — монетке:
— Это ты, что ль, сделал?
— Мы. А ты не веришь всё ещё?
— Верю. Тогда давай, продолжай.
— Мы-то продолжим, но и ты уговор не забывай. Ничего не бойся. Всё у тебя будет, что пожелаешь, только помни наш договор. Не следуй по тропинке, Фёдор: пойдя там, где её нет, ты сам проложишь тропинку.
— По рукам, или что там у тебя? — ответил Фёдор и уверенно зашагал по мостовой. Мальчишка побежал за ним.

Дух огня, вселившийся в монетку, не стал просить у Фёдора душу. Взамен на помощь и успех в делах, дух хотел совсем немногого: разместить у Фёдора в доме своих, как он говорил, друзей — таких же духов, живущих на предметах. Постепенно дом почтенного купца Фёдора Михайловича Плюшкина стал заполняться удивительными вещицами: из Японии, Китая, с далекого Севера, из семей абхазов, киргизов и ашкеназов — но говорили с Фёдором только африканские духи. Они любили рассказывать истории и иногда просили их выслушать. Через какое-то время память Фёдора наполнилась красивыми сказками о далекой Африке — грустными, весёлыми, озорными и страшными, но он носил их только в себе, а когда открывал рот, чтобы поделиться с женой, сыновьями или друзьями — сразу все забывал. Так уж хотел дух огня.


***
Фигурка помдо рассказывает свою страшную историю
Закон долины

Шло время. Уж не Федя, а Фёдор, или даже купец первой гильдии Фёдор Михайлович, разбогател, построил свой собственный дом на месте сгоревшего особняка, женился и обзавёлся тремя сыновьями. Постепенно, будто случайно в его дом начали попадать удивительные вещи: почтовые марки, монеты, медали, ордена, масонские предметы, серьги, варежки, понёвы, кички и венцы, украшенные золотным шитьём, жемчугом, стеклярусом; рубахи, тканые пояса, поясные карманы и метательные булавы, сундучки, ларцы, различные деревянные ёмкости, прялки, глиняная, металлическая и стеклянная посуда, печные изразцы, деревянные пряничные доски, фигурки слоновой кости, чётки и подручники, фибулы и ожерелья с пуговицами, запонки, серьги, пороховницы, уздечки, кресты, колокольчики и ружья…

Коллекционер постепенно и сам втянулся в эту череду случайностей, начав интересоваться историей вещей разных народов, будто съезжавшихся к нему с разных концов света. Его фамилия стала известна за пределами Пскова. Зная об интересных ярмарках в соседнем Великом Новгороде, в Нарве, в Ревеле, Фёдор сам ехал, если дела позволяли, а если он нужен был дома — тогда отправлял кого-нибудь из помощников, наказывая, что покупать и что выбирать.
С тех пор как часть африканского мониста стала лучшим другом Фёдора, он будто обрел её интуицию, и пусть ни одна монета, булава или прялка, ни один предмет, привезённый из разных стран за исключением Африканского континента, с ним не говорил, он чувствовал его силу, благословение на удачу и богатство, или же наоборот — грязь, проклятье, обман и лукавство. Что же касается предметов, родившихся на земле, чей силуэт напоминает ухо слона, то они-то, как только попадали в руки нового хозяина, как только находили свои места в комнате, расположенной на втором этаже большого каменного дома, сразу же начинали болтать с Фёдором без умолку.

Так случилось и в один прохладный вечер, когда лето уже стучалось в окно распушившимися деревьями, но по вечерам ещё было зябко и хотелось кутаться в шерстяной плед. Фёдор, тогда ещё молодой и уже весьма успешный в делах купец, получил посылку от своего знакомого художника, Ивана Горбатова. А начиналась эта история так. Иван окончил Академию художеств с серебряной медалью, подавал надежды, получил пенсион, благодаря которому и путешествовал по городам Европы. Время от времени он, наведываясь в родной Псков, навещал Фёдора, рассказывая ему о разных городах, соборах и дворцах, показывая свои акварели и угольные зарисовки.
— А нужно ли тебе, друг мой Фёдор, — говорил как-то за ужином Горбатов, поглаживая свою треугольную тёмную бородку и попивая черноплодную наливочку из тонкой рюмки. — Ох, хороша-а-а! Так вот, нужно ли тебе чего привезти для твоего интереса?
— Я ж тебя не раз просил об этом, Ваня. Привези, коли знаешь.
— А вот теперь привезу. Появился у меня в Венеции один знакомый лавочник, противный, сварливый старикашка, но я к нему подход знаю. — Иван снова прильнул к рюмке с тёмной жидкостью, допил содержимое до дна, крякнул и продолжил. — У дядюшки Анджело в его пыльном магазинчике рядом с дворцом Ка-д’Оро я находил подлинные творения великого Леонардо, но об этом, пожалуйста, никому! — Разболтавшийся было художник, гримасничая, прикрыл рот указательным пальцем и протянул «Тс-с-с-с!». Фёдор понимающе кивнул в ответ. Горбатов продолжал:
— А ещё я там приметил занятную коллекцию английского купца из Нового Света Элайху Йеля. Он зарабатывал деньги на торговле чернокожими рабами и занимался всяческими не совсем чистоплотными делами с Ост-Индской компанией. Каким образом его книги, утварь и картины попали в руки венецианца Анджело? Одному Богу известно. Мне кажется, что этот сухой сморчок водится с кем-то из падших ангелов, его имя о том и говорит. — Горбатов рассмеялся и добавил, — сейчас покажу!

Иван достал папку с рисунками и блокнотами, которую, впрочем, он всегда прихватывал с собой на всякий случай. Пролистав свой альбом, художник нашёл портрет этого самого дядюшки Анджело. Горбоносое, морщинистое лицо старика было создано быстрыми, точными штрихами угля, то уходившего в растяжку тона, то в мелкую штриховку теней. Это был талантливый рисунок!
— Да-а-а — протянул Фёдор с улыбкой, — умеешь ты найти редкости. Не верю, что такое пугало и правда живёт на свете.
— Ничего в его облике не придумал. Дядюшка Анджело мне как-то сказал, что не он собирает вещи, а они его сами находят. Он в своей лавке, ну, будто греческий Харон, понимаешь? Его задача в том, чтобы организовать этим вещицам новый дом. Как это делается, он и сам не знает, — пожал плечами художник, — такой вот он и есть. А господин Йель, кстати говоря, у меня тоже зарисован, вот.
Горбатов показал незаконченную работу, выполненную пастельными мелками, очевидно, копию с картины. Пожилой мужчина в парике, уставший, с заметными мешками под глазами сидел в своём кабинете. На нём был красный камзол с вышивкой и синий кафтан. Чернокожий мальчик в жёлтом халате и красной шапочке протягивал хозяину письмо.
— Это ты тоже увидел в лавке той горгульи?
— Нет, это из поездки в Лондон. Этот купец Йель вложил много своих денег в университет где-то недалеко от их Нового Йорка. Выпускников оттуда очень ценят. Я сочинил каламбур, вот, послушай, — художник отошел в центр комнаты и, размахивая руками, начал изображать птицу:
— Почему вы взяли дятла на службу? Потому что он принёс справку о том, что окончил Ель!
Фёдор рассмеялся, искренне радуясь визиту своего артистичного друга. Каламбур про Йель и Ель, действительно, был остроумным. Но в то же время рассказ о коллекционере дядюшке Анджело устрашил. Неужели и он сам станет таким же «Хароном» для африканских духов? И неужели он превратится в такого ужасного, отвратительного, чудовищно уродливого старика? Горбатов убрал рисунки в папку и, повернувшись к тарелке, попросил хозяина:
— Налей мне, друг, ещё твоей наливочки.
— Изволь, — усмехнулся Фёдор, — но как бы тебе извозчика снова не зазывать — не дойдешь ты до дому, Ваня, как в прошлый раз.
— Ай, да и не дойду! — хлопнул художник ладонью по столу. — Соскучился я по тебе, брат! Всё по Европам плаваю. Тоскую!

…Через полгода от Ивана Горбатова пришла посылка. Он писал о том, что дядюшка Анджело собрал ему кое-что, и в том числе из коллекции купца Йеля. Опись с комментариями художника гласила:
«1. Тарелка китайская, фарфоровая, с голубыми рисунком, редчайшая вещь, Фёдор, цени. 2. Десяток гравюр, eau-forte, копии Рембрандта и Дюрера, может, и не самих художников, но, поверь, такого и в Петербурге не сыскать. 3. Африканский музыкальный инструмент калимба, симпатичная штука, побренчи, деток своих порадуй. 4. Брошь или фибула, не знаю, чья. 5. Каменная статуэтка «pomdo», уродец, будто с гримасами дьявола, но старик мне его вручил бесплатно».
Небольшая каменная статуэтка помдо была увесистой и гладкой, похожей на цилиндр с большой округлой верхней частью. Её короткое, компактно собранное тело заканчивалось головой яйцевидной формы с насечками вместо волос, улыбки и глаз. Эта помдо была очень бойкой и извела Фёдора за весь день своим лепетом о каком-то обряде, в котором она принимала участие. Статуэтка нагрелась — то ли от тепла ладони своего нового хозяина, то ли от мистического состояния — она притянула всё внимание Фёдора к себе. Коллекционер уединился с ней вечером в кабинете.
— Хорошо, — сказал он, закрыв дверь и усевшись в кресло-качалку, — я тебя внимательно слушаю!

Истории вещиц проявлялись по-разному. С кем-то можно было говорить словами, по-русски, слыша в речах собеседника некоторый акцент, а иногда и без него. Другие говорили на незнакомом языке, который Фёдор слышал, но не понимал, тогда появлялись «переводчики». Иные предметы, вернее духи, обитающие в них, начинали переводить и даже комментировать, что часто бывало весело, а иногда заканчивалось ссорой между рассказчиком и интерпретатором-переводчиком. Порой рассказ приходил в виде образов: в голове Фёдора будто появлялась картинка, он начинал видеть череду изображений, менявшихся стремительно и выстраивавших своей последовательностью рассказ. Значительно реже — и это был самый утомительный для Фёдора вариант — рассказ совмещал и тот, и другой способ, но дополнялся ещё и душевными переживаниями, которые посещали молодого мужчину, заставляя его то смеяться до колик, то плакать, то задыхаться от тоски, а иногда даже перевоплощаться, например, в ребёнка, зверя или девушку. В целом, договор с огненным африканским духом, сидевшим на монетке от бус, Фёдора устраивал. Ну, казалось бы, послушал сказку, а за это тебе приходит удачный контракт, покупатель, скидка или расторопный помощник. Но всё же, во время таких «аудиенций», как он сам их называл, Фёдор чувствовал сильное напряжение и после рассказа духа падал на диван, забываясь на несколько часов беспробудным сном, как будто пробежал много кварталов по пыльному городу или переплыл реку Великую.
Фигурка помдо рассказывала картинками, но иногда отвечала на вопросы словами. Перед взором Фёдора будто открылся экран, где как в театре с огромной, необъятной сценой двигались люди. Они общались на незнакомом языке, но Фёдор их понимал, чему был немало удивлён.

На первом изображении он увидел почти плоскую зелёную долину. Кое-где на горизонте возвышались небольшие холмы, создававшие живописный волнистый ландшафт. Здесь росли пальмы, чуть дальше виднелась синева озера, вдоль которого неспешно прогуливались жирафы и слоны. Затем картинка немного расширилась, и вдалеке замелькали силуэты хижин. Фёдор видел их всё чётче, наконец, небольшое поселение стремительно приблизилось. Коллекционер увидел хижины, чьи округлые фасады, украшенные пёстрым орнаментом на белом фоне, были обмазаны глиной, а вместо крыш виднелись аккуратно уложенные тростниковые шапки. Высокие и худые жители этого села, темнокожие, черноволосые, с круглыми носами и раскосыми глазами энергично бегали по своим делам. Кто-то собирал финики, кто-то давил зелёные плоды оливы, трудясь над получением ароматного масла, кто-то перебирал ткани и сушил рыбу, кто-то пас коров и коз. Длинными проворными пальцами женщины раскатывали тонкое тесто и пекли из него лепешки.

Фёдор обратил внимание на самый большой дом в этой деревне. По форме он был похож на все остальные — выглядел как широкая бочка с тростниковой крышей. Но всё же этот дом выделялся своим нарядным фасадом, он был украшен керамической плиткой с цветными геометрическими узорами, переливавшимися на солнце оттенками коричневого и синего. Заглянув внутрь этой хижины, Фёдор увидел человека в высоком головном уборе, сидевшего на троне. Его окружали люди, склонившиеся в глубоком поклоне, наверное, подчинённые или слуги. Один из присутствующих не кланялся, он стоял ровно и что-то нараспев читал, остальные мерно постукивали в маленькие барабаны, издававшие стонущие звуки, будто огромная птица летала над ними и отсчитывала время: бум-бум-бум… Царь или вождь слушал и хмурился, видимо, не одобряя новостей. В руке у него была статуэтка помдо, та самая, что попала в коллекцию Фёдора. Властитель сжимал её в руках, гладил и будто что-то шептал ей, но что именно — не было слышно. Фёдор понял только, что происходит что-то необычное, напряжённое, запретное.

— Что же он тебе говорит? — спросил Фёдор свою статуэтку.
— Он властитель этого места, и пришло время ему умирать.
— Что значит «пришло время»? — удивился Фёдор.
— Жрецы увидели на его теле признаки того, что он готов к жертве самосожжения, признаки того, что он больше не может быть правителем, но и обычным жителем деревни ему тоже уже не стать. Он постарел чуть раньше срока, а старый царь должен умереть. Они оглашают ему решение о том, что он будет принесён в жертву через три дня.
— Я вижу, что он не рад этому? — усмехнулся Фёдор.
— Ты прав. Это необычный вождь, он отличается от тех, кто был до него, и кто будет после него. Впрочем, после него всё будет иначе…
— Что же в нём такого удивительного?
— Он знает и чтит традиции своего племени. Но в отличие от других вождей, не покидавших этих мест, он много путешествовал, видел, общался с разными народами, учился в далеком Вавилоне. Сейчас бы сказали, что он хорошо образован. И он принял иное решение, которое изменит всё. Он захочет перехитрить закон.
Внезапно Фёдор увидел другую картинку. Перед ним возникло высокое здание, построенное из обожжённого на солнце кирпича, как пирамида, устремившаяся к голубому небу. Равномерный ход её движения останавливали и прерывали пунктиры ступеней, расположенные вдоль всего фасада. Картинка сменилась — и перед Фёдором открылось пространство большого зала без окон. Следующая картинка показывала подземную часть этого зала, пещеру, скупо освещённую факелами. На стенах были видны рисунки, созданные пятнами коричневого, травянисто-зелёного, жёлтого. Они изображали животных: крокодила, бегемота, слона, змей. Контуры фигур были процарапаны. Детали рассмотреть было сложно, не хватало света.

Появилась следующая картинка. Фёдор вздрогнул — это была сцена массового убийства. Тот самый вождь и, видимо, его солдаты, одетые в головные уборы в виде колпаков, плетёных из прочных прутьев какого-то растения, резали горло людям в белом. Вспомнив рассказ помдо, Фёдор понял, что обречённый на смерть вождь пришёл к жрецам, решив убить их до того, как они исполнят с ним задуманный обряд. Жрецы почти не сопротивлялись, они содрогались в рыданиях, рвали на себе волосы и одежду, выкрикивая проклятья в адрес тех, кто пришёл их убивать, но не пытались защищаться. Убитых выносили по одному. Постепенно все ушли. Оставшись один, вождь поднял помдо, пропел что-то громко и чётко, омыл статуэтку кровью, зачерпнув её из лужи, разлившейся на каменном полу.
— Что это он с тобой делает?
— Он назначил меня жертвой, стремясь сохранить себе жизнь.
— А зачем он убил жрецов?
— Иначе они бы убили его.

Следующая картинка ослепила Фёдора своим солнечным светом. Казалось, что солнце испепеляет всё вокруг, иссушает, истощает, выжигает. Некогда зелёная долина пожухла, стала желтовато-коричневой, исхудавшие животные бродили в поисках воды, но не находили её. Жители деревни покидали свои дома, уходя в лучшие места, устав хоронить своих детей, не выдержавших жизни без воды. Фёдор наблюдал, как некогда цветущая долина превращается в пустыню, озёра и реки пересыхали и уменьшались на глазах, дома рассыпались, и только ветер гонял барханы песка, вспоминая жизнь в этом месте в виде миражей, пугая и смущая караваны.
Глядя на эту картинку, Фёдор и сам чувствовал жар дневного солнца и холод ночей, обнимавший пустыню. Тяжело вздохнув, он обратился к помдо:
— Земля требовала в жертву царя?
— Так и есть.
— И ты не смог стать той жертвой, которую ждала эта долина?
— Не смог.
— Что же стало с царём?
— Через неделю он умер от лихорадки. Но это уже ничего не изменило: он нарушил закон жизни.
— Тебе не кажется, что эта земля была обречена на то, чтобы стать пустыней?
На этот вопрос помдо не ответил.


***
Книга рассказывает свою духовную историю.
Целебная святыня

Может показаться, что Фёдор, связавшись с духом Африки и свернув на странный, полный искушений путь общения с экспонатами своей коллекции, отрёкся от своей истинной православной веры, перестав посещать храм Божий. Но нет, это было совсем не так! Церковь Николы со Усохи, построенную несколько веков назад, он любил с детства и никогда не пропускал субботних всенощных и воскресных праздничных литургий. Смотря на арочные своды, опирающиеся на четыре мощных столба, Фёдор иногда восхищался умением и сноровкой псковичей в непростом деле строительства: как легки эти арки на вид, будто и вовсе ни на чем не держатся, а парят в белых облаках! Из узких окон барабана проникал свет: белый и полупрозрачный — зимой, звонкий, желтоватый как янтарь — летом. Иногда во время литургии Фёдор наблюдал сплетение лучей под сводами, и ему казалось, что вот-вот из-под парусов купола вылетит голубь! Не раз он желал рассказать на исповеди о своём грехе общения с дьявольскими африканскими духами, и каждый раз его челюсти сжимались прочно, так, что разве молоток или клещи могли их разжать, сломав. Единственное, что его немного успокаивало, так это прочитанный в одной энциклопедии факт, что в далёкую африканскую Эфиопию учение Христа пришло и распространилось там ещё задолго до того, как была крещена Русь. Факт сам по себе удивительный, но Фёдор надеялся на то, что когда-нибудь найдёт христианскую святыню из Африки. И вот однажды такой случай действительно представился.

Молодой друг Фёдора, Василий Сафьянщиков, привёз ему с оказией из Санкт-Петербурга, Бог знает, откуда добытые вещицы для пополнения коллекции. Сам Фёдор всё реже покидал Псков, а потому организовал сеть помощников, состоявшую из друзей, хороших знакомых или же малознакомых, но отрекомендованных людей, готовых за вознаграждение искать редкие вещицы. Высокий неулыбчивый Василий привез Фёдору золотой наперсный крест на цепочке времён Бориса Годунова; несколько старинных русских пуговиц, отделанных жемчугом; небольшой серебряный стакан с чеканными еврейскими символами и неплохо сохранившуюся Библию XVIII века на французском языке, в хорошем кожаном переплёте с металлическими застёжками на окладе.
— Вот тебе, Фёдор, найденные мною сокровища, — сказал Василий, выложив на стол все эти предметы, — эта Библия всем хороша, но из неё выдернуты главы Книги Царств. Не знаю, кому могли понадобиться эти страницы… — Василий вздохнул, поправляя пенсне на носу и близоруко щурясь, — впрочем, если не хочешь, не бери её, да и не стоит она ничего, мне её так отдали, в довесок.
— Бери, — пробасил кто-то сбоку.
Фёдор вздрогнул, а Василий, будто и не слыша ничего, продолжал свой рассказ о старинных вещицах. — Я-то не любитель, ты знаешь, ну, а тебе кунштюки эти в самый раз, ты же просил меня.
— Просил. Спасибо, Василий, беру всё с благодарностью, — ответил Фёдор и пожал руку своему другу.

Понимая, что если привезенная Библия говорит, то, значит, это не она «в довесок» — это всё остальное идёт вместе с ней, Фёдор, поблагодарив Василия и оплатив приобретения, пригласил его в гостиную к самовару, пить чай.
Вечером же, уединившись в своём кабинете, Фёдор листал плотные страницы книги, пытаясь распознать её тайну. И вот наконец он услышал тот самый басовитый, приглушённый голос, начавший свой рассказ.

— Справедливо ты задаёшься вопросом, собиратель, куда пропали главы Священной Книги, написанные пророками, где истории о смерти царя Саула и сказания о плене Вавилонском, знакомые тебе с детства?
Фёдор улыбнулся. В дверь постучали, в кабинет зашла жена. От неё веяло теплом и спокойствием, пахло чем-то сладким. Просторный сарафан, который она носила дома, уже почти не скрывал её непраздности. В семье ждали первенца.
— Что, Маша? — спросил Фёдор, откладывая Библию на стол.
— Да вот пришла спросить тебя, долго ли ещё ты тут занят будешь, сокол мой?
— Не знаю пока.
— Тебе бы отдохнуть, Фёдор, вишь, глаза как покраснели.
— Отдохну, матушка, вот дочитаю тут кое-что и пойду почивать. И ты иди, не беспокойся обо мне.
Фёдор поцеловал нежную руку жены, а Марья, вздохнув, покачала головой и вышла из кабинета. Через пару минут тишины басовитый голос снова заговорил:
— Эта Библия была создана в парижской типографии, в переводе Леметра де Саси.
— Кто этот почтенный человек? — спросил Фёдор.
— Он жил двести лет тому назад в Париже, а переводил он Ветхий завет, сидя в заточении, в знаменитой тюрьме Бастилии.
— Слышал о такой.
— Так вот, жила наша книга долгое время на полках в библиотеке философа Вольтера, соседствуя с учением мусульман Кораном, с книгой зороастризма Авестой, с книгами, излагающими учение конфуцианства.
— И как они все уживались?
— Ты прав, этой Библии было не очень уютно, ведь она получала мало внимания, находясь среди других книг больших религий, и много критики от своего очень умного и скептически настроенного хозяина. Его цепкие когтистые руки, словно лапы птицы, иногда выдёргивали её с полки, быстро и небрежно листали в поиске нужной цитаты. И после короткого и не очень нежного общения её снова забывали на многие месяцы среди «Полных собраний сочинений», «Комментариев» и «Толкований».
Хозяина библиотеки часто посещали гости и приходили они не с пустыми руками, а с подарками, книгами, часто написанными ими самими. Вольтер не хотел загромождать своё книгохранилище излишком, он говорил, что необъятная библиотека приводит человека в уныние.
— И был прав.
— Кому как не тебе знать об этом, да, Фёдор? Но мы-то тебя веселим.
— Это вы умеете!
— И вот однажды он обнаружил, что Библия в переводе де Саси у него не одна, а несколько. И решил он подарить нашу книгу своему другу, путешественнику, Жану ле Форли, который в то время собирал команду для путешествия в Африку. Это была научная экспедиция, желавшая изучать природу удивительного континента.
— Им это удалось?
— И да, и нет. На обратном пути они потерпели кораблекрушение, и все их дневники наблюдения, образцы почв и гербарии лежат с тех пор на дне океана. Погибли не только люди, но и животные.

— А как спаслась книга?
— Книгу же Жан подарил вождю африканского племени мурси.
Фёдор встал, чтобы размять ноги и немного согреться. Часы пробили полночь, очень хотелось спать, но дух книги продолжал говорить:
— Это племя состоит из крепких мужчин-воинов и выносливых женщин. Девушки украшали себя тем, что прокалывали нижнюю губу и вставляли туда глиняную тарелку.
— Ты, наверное, шутишь?
— Не шучу, так и есть до сих пор.
— Зачем же так уродовать себя?
— То есть, ты хочешь сказать, что обычай твоей прабабки чернить зубы не такой странный?
— Никогда не думал об этом. Ну, хорошо, ты, наверное, прав. И что же было дальше?
— Этот обычай был не только у мурси, но и других народностей.
— Как и украшать своё тело шрамами?
— Да, и это тоже было. Так вот, рядом с деревней мурси, чьи верования были языческими, жили христиане эфиопской церкви. Периодически к мурси ходил проповедник, пытаясь донести до их душ слово Божие. Однажды он пригласил желающих в их небольшой город на христианский праздник Воздвижения Креста Господня. Это было запоминающееся зрелище! В центре городской площади перед заходом солнца зажгли большой костер, чьё пламя полыхало до небес. Полуодетые мурси сначала притихли, ожидая, что же будет дальше, а потом пустились в пляс. Проповедник не стал им мешать, он решил сделать роскошный подарок — Библию!
— Нашу, я так понимаю?
— Именно, Фёдор. Это было самое дорогое, самое ценное в имуществе проповедника. Но он верил в целительную силу этой книги, в то, что она может сотворить чудеса, и мурси уверуют во Христа.
— Я вот только не понял, зачем на христианском, как ты сказал, празднике костер?
— Этот обряд давних традиций. Огонь — это символ святой Елены, матери императора Константина, она нашла крест Спасителя в Иерусалиме. По легенде, ей посоветовали зажечь огонь, который бы должен был подсказать ей, где искать. И действительно, дым от костра указал на место, где был сокрыт крест. Святая Елена раздала кусочки креста всем церквям, а эфиопская церковь до сих пор хранит свой фрагмент.
— Очень странно и необычно вы там живете, — ответил Фёдор с улыбкой.
— Что ж, поверь, традиции твоей страны тоже покажутся странными для африканского народа.
— Что ты имеешь в виду?
— Пугание матерей, чтобы младенец побыстрее родился, девичьи гадания, игры с умруном, солонование младенца, коровья смерть, купальские костры, кулачный бой, волочёбные песни и хождение в жито…
— Так уж сейчас не делают! — разозлился Фёдор.
— Много ты знаешь! Делали ещё совсем недавно и сейчас делают. Могу напомнить ещё про снохачество.
— Хорош! Хватит тебе. Разошёлся! Откуда тебе всё это известно? Ты же не на Руси обитал? Ты сам-то вообще кто?!
— Сам я был гриотом когда-то, Фёдор, то есть, по-вашему, сказителем. Я знал множество сказок, мифов, тысячи стихов, песен, исторических фактов и сведений о предках своего правителя, при дворе которого я жил. Мне не нужны были книги, записки и дневники, всё помещалось в моей памяти. Потом мой земной путь завершился, и я, став духом, начал свободно странствовать по свету. Решил заглянуть и к тебе, Фёдор. А до тебя много я чего слушал и смотрел на просторах твоей родины.

— Что же случилось с книгой дальше?
— Вождь мурси положил подарок в свою хижину, прикрыл одеялом и забыл. И пошла жизнь у них как прежде, с охотой, свадьбами, похоронами и стычками с соседними деревнями. И вот однажды вождь заболел. Он в один день слёг с лихорадкой, и дальше ему становилось всё хуже с каждым днём. Вспомнили жители о книге, от которой обещали им чудеса и спасение. Открыли её, крутили, вертели. Наконец, решили оторвать кусочек из Книги Царств и положили на язык вождю. Глядь — а жар прошёл, ему стало легче! Потом снова покормили кусочком страницы — вождь выздоровел! Так и стали лечить мурси книгой своё племя. У кого живот болит, кого золотуха обсыпала, а кого кашель мучает — всем давали они кусочек Библии. Вот и съели Книгу Царств.
Фёдор уронил голову на ладони, не зная, то ли смеяться, то ли плакать. Скажи он, что обычай этот безумный, языческий, ничего с христианством общего не имеющий, дух начал бы с ним спорить, доказывая, что и на Руси много всего странного происходит, припомнил бы масленицу и коляду.
— Зря ты, Фёдор, сомневаешься в съедобности святынь. Кто как не вы, христиане, причащаетесь телом и кровью Христовой? В далекой Америке индейцы, совершая особый ритуал, берут в рот змею, ведь этот гад для них — символ молнии, и они жаждут вымолить у неба долгожданную грозу. Я иногда задумываюсь, почему куколка бабочки так и не стала символом бессмертия? Если бы она была таковой, её бы обязательно съедали... Но бабочки стали частыми героинями на картинах. Кружась среди цветов и плодов, они напоминают нам о воскрешении души. У тебя, Фёдор, будут такие картины, подожди немного.

«Смотри-ка, какой философ!» — подумал Фёдор, а дух книги, выдержав театральную паузу, продолжал:
— Ну, а потом это племя мурси захватили французы, прогнали их с мест, кого-то увезли с собой, кого-то убили. Это уже другая история. Но книга снова переплыла моря и океаны, вернувшись в Европу. И я вместе с ней, прямиком к тебе.
— Что же мне с тобой делать?
— Ничего, Фёдор. Я рассказываю, а ты слушай, — гриот добавил, понизив голос, — тебе наш дух огня что обещал взамен за слушание?
— Что-то да обещал, — поёжившись, коротко ответил Фёдор.
— Не хочешь ли заключить другой договор со мной?
— Что за договор ещё?
— Ты станешь самым известным человеком в твоей большой стране, о тебе будут говорить, с тобой будут советоваться, тебя будут бояться, о тебе будут помнить в веках, а взамен за это ты отпишешь мне свою душу. Но не думай — не для того, чтобы я ею воспользовался, как своей вечной рабыней! Жизнь на земле, Фёдор, являет слабый уровень развития, едва ли отличающийся от звериного. Я же знаю такие места, где красивые души, такие как твоя, обретают своё истинное предназначение, становясь богами!
— О, да, это известный сюжет! Я — Фёдор, а не Фауст. А ты, гриот, иди, куда шёл, — сказал коллекционер, перекрестившись.
— Что ж, дело хозяйское. У тебя я погостил, побреду дальше, в мире много любопытного…
Фёдор поставил книгу на полку, загасил свечи и вышел из кабинета.


***
Браслет рассказывает душевную историю.
Исполнение желаний

Дом Фёдора со временем наполнился торговыми делами, семейными заботами, плачем и смехом детей. Было тут много движения и подчас даже суеты, но счастливо женившись, Фёдор нашёл в лице своей жены, Марьи, прекрасную помощницу и единомышленницу. Не препятствуя странноватому увлечению мужа, она исправно вела дом, занималась детьми, организовывала быт и слуг, по воскресеньям ходила в храм Божий. Родом из северных краёв, поморов, она знала своё место — быть большухой в доме и в то же время слушаться мужа там, где дело касалось его торговли. Марья с юности отличалась быстротой и сноровистостью, чем и привлекла Фёдора. Знакомство их состоялось так.

— От чистого сердца чисто зрят очи, — приговаривала румяная девушка, подметая церковный притвор, зачерпывая рукой воду из ведра и разбрызгивая её по полу. Пахло пылью и сырой землей.
— Ишь ты, какая бойкая, Маняшка! Замуж тебе пора, справишься! — бросила ей в след проходившая мимо соседка, дородная баба с ребёнком на руках.
— Да уж, не боись, теть Фень, и мужа накормлю, и ребятишки в чистоте будут.
— Ай да, Маруся, — ухмыльнулся Фёдор, — всем хороша девка, и справная, и крепкая, и глазастая, и на крылосе подпевает, а голос у ней зычный, густой — как запоёт, всех перекроет.
— Тебе чего, Федя? — спросила Марья, увидев задумчивого парня на паперти.
Фёдор улыбнулся, но вслух ничего не ответил — размышлял. А через полгода женился на Марусе. И не прогадал!
Его дом попал в умелые и крепкие руки жены. Утром его ждал горячий самовар, чай с бубликами. В обед накрывали щедро, выставляя пищу, исходя из скоромного или постного времени года. За воскресный стол приглашались родственники, гости, постояльцы, приживалки и странники, которые рассказывали сказки и свои приключения во время путешествий, иногда пели и уж совсем редко, по особым случаям — плясали. Маруся, или теперь уже уважаемая Марья Ивановна, любила слушать быль и небыль, сокрушаясь, что муж её, Фёдор, уходит обычно в свой кабинет, работать.

— А, знаешь, какая та баба сильная была! У-у-х! Нету таких тапереча, все повывелись. Дошла пешком из Матигор до самой до столицы! — рассказывала маленькая сухонькая старушка в тёплой стёганой душегрее и светлой косынке, повязанной по-купечески, узлом надо лбом. Она то и дело поправляла волосы, выбивавшиеся из-под покрова, и всей рукой проводила по лицу, будто расправляя его или умываясь. Фёдор подумал, что старушка эта похожа на его няньку. Мать свою он почти не помнил, а вот о бабане (как он ее называл, сливая в одно слово «баба Аня»), возившейся с ним во младенчестве, иногда вспоминал с теплом. Худенькая девочка лет пяти крутилась рядом, играя на лавке с коньком, сшитым из лоскутков разной ткани.
— Цок-цок, в горку шел конёк… — тихонько напевала девочка.
— Где это, баб Паш, Матигоры?
— Да, то у нас, в архангелогородских краях.
— И что, прям вот пешком всю дорогу прошла твоя товарка?
— Всю-у-у! — протянула бабушка последний звук и шамкнула беззубым ртом, — всю так и прошла! К сыночку-то шла, миленькая, а к нему, родимому, не только в Петров город, а и до Москвы дойдёшь, сама-то знаешь.
— Знаю, — подхватывала Марья Ивановна, вздыхая. Несколько месяцев назад у неё умер младенец от родимчика: глазки закатил, дышать перестал, да и помер вскорости. Умершие дети несмотря на то, что в семействе подрастало трое сыновей, оставались в материнском сердце навсегда, и пошла бы за ними Марья не то, что в Москву — на край света…

Тут в дом купца постучались. В гостиную зашли бродячие слепые певцы и попросили позволения спеть гимн. Один был высоким полноватым мужчиной в коричневом полукафтане, с крупными чертами лица, серьёзный и даже суровый. Другой же был пониже ростом и помоложе, рябоватый, с оттопыренными ушами и гладко зачёсанными за них прядями светлых волос. Оба певца держали в руках посох, за который их вёл мальчик лет десяти. Высокий певец пел гулким басом, тот, что пониже, вторил ему дискантом:

Хвалу всевышнему Владыке
Потщися, дух мой, воссылать;
Я буду петь в гремящем лике
О нем, пока могу дыхать.

Пение их было выразительно и вдохновенно. Старушка вытирала слёзы от умиления, девочка застыла с широко раскрытыми глазами и открытым ртом, впервые слыша такие громкие голоса. Певцов и их мальчика-поводыря пригласили за стол, разговоры и рассказы продолжались до вечера. Фёдор Михайлович, утомляясь за день, уходил в кабинет, желая побыть в одиночестве. Ему и без того сказок хватало. Духи далёкой и жаркой земли ливийской продолжали рассказывать ему свои истории. Иногда они это делали забавным способом.

Однажды утром, зайдя в кабинет, где воздух за ночь застоялся и пропитался терпким запахом дерева и лака, Фёдор, забыв о капризном характере своих невидимых гостей с тёплого континента, решил открыть форточку, чтобы проветрить, но голоса африканских духов захныкали, застонали, закричали на неведомых языках и наречиях, требуя тишины и застоя.
— Вот черти, прости, Господи! — прошептал Фёдор.
Вдруг он услышал рядом какие-то странные цокающие звуки, будто их издавала крупная птица. Вслед за ними послышались и другие, не менее странные. Он вспомнил, как застукав его в детстве за какой-то шалостью, бабаня цокала языком и повторяла:
— Ах, святые угодники! Ай-ай-ай, что же за ребёнок-то у нас!
Но никакой няньки рядом, конечно, не было, цокал, гнусавил и подпевал кто-то другой. Фёдор оглянулся.
— Ананси тут, цок-цок, тут, цок-цок, чмок!
Кажется, звуки исходили от крупного деревянного браслета, купленного недавно, как часть латиноамериканской коллекции, по уверению продавцов — сокровище ацтеков. Но, видимо, истоки происхождения этих сокровищ оказались не столь очевидными, и браслет затесался сюда из Африки, раз Фёдор его слышал.
— Хозяин слышать, — в начале, середине, конце слов и фраз дух издавал птичьи призвуки, а кроме того, этот дух странно строил предложения, не по-русски и совершенно без интонации.
— Слышу я тебя. Кто ты? — включился Фёдор в разговор, устало снимая очки и откидываясь на спинку мягкого кожаного кресла.
— Накидку на колени положить, фьють. Фёдор замерз-цок, — без интонаций, ровно сказал дух, то ли спрашивая, то ли утверждая.
— Я замерз, что ли? Нет, в пору.
— Что ж, в пору… Ананси испытать холод. Нет тепла тут.
— Январь, чай, на дворе, какое уж тепло! Ну, хорошо, — Фёдор сообразил, что рассказ не начнётся, пока он не прибавит жар печи.
— Ананси, так хорошо? Цок-цок, — процокал Фёдор, передразнивая странный говор.
— Ананси весь в улыбке. Начинать рассказ сейчас, — снова сказал дух без интонации, но Фёдор уже начал привыкать и, поняв, что это был вопрос, ответил:
— Начинай уж.

Фёдор взял лупу и, наклонившись к столу, внимательно посмотрел на браслет. Это был монолитный предмет из жёлтого металла — скорее всего, латуни или меди особого сплава. По всей внешней поверхности он был украшен вьющимся орнаментом из вертикальных и горизонтальных линий и мелких окружностей, насечки располагались равномерно по всему телу браслета, будто в своём ритмичном танце захватывали всё свободное место. Чтобы посмотреть на предмет ещё подробнее, Фёдор взял его в руки, и вдруг из-под браслета вынырнул большой паук, размером с ладонь взрослого мужчины. Фёдор отпрянул от стола, бросив браслет, и начал мелко креститься.
— Тут Ананси Фёдор видеть.
— Ты паук?!
— Я.

Чёрный паук шевелил мохнатыми лапками, перебирал и сучил ими так быстро, что у Фёдора в сумерках зимнего вечера, стремительно сгущавшихся после четырех часов дня, зарябило в глазах. Мотнув головой, мужчина привстал из кресла, глубоко вдохнул и продолжил напряжённым голосом, переходящим на гневный шёпот:
— Ты зачем тут, а? Ты почто, гад, меня пугаешь, и жену мою, Марью, а то и дети зайдут?! Иди туда, где сидел!
Ананси зацокал, застрекотал и с каким-то мерзким присвистом удалился обратно в известные только ему одному недра браслета.
— Что ж. Ананси мало хотеть пугать хозяина. Просить-простить…
Фёдор кивнул и добавил снова:
— Начинай уж!
— Ананси предлагать стать наша семья, цок-цок.
— Вашей семьёй? Уволь, дружок. У меня уже есть семья.
— Хозяин мало понимать! Оберегать, кормить, радовать, защищать — семья.

Кабинет Фёдора в один миг посветлел, расширился. Он погрузился в видение, которое через несколько секунд уже показалось ему реальнее, чем его родной дом в старинном русском городе. Фёдор сидел на берегу озера, в окружении пальм, фикусов и высокой сочной зелени. Солнце пригревало, на небе не было видно ни облачка, ни дымки — чистейший голубой простор. Воздух был свежим, напоённым влагой и сладковатым цветочным ароматом. К Фёдору подбежала маленькая девочка и протянула банан. Засмущавшись, она быстро убежала. Посмотрев ей вслед, Фёдор увидел, что его окружают чернокожие люди. Они подходили к нему всё ближе, с улыбками напевая какую-то песню. Окружив его, они начали медленно танцевать. Один высокий мужчина протянул ему руку, заставил встать и жестом пригласил присоединиться к танцу. Фёдор, покачиваясь от волнения, стоял посреди этого экзотического хоровода и пытался понять, что же ему делать дальше. Из хоровода выделились мужчина и женщина преклонного возраста и протянули ему руки, с доброй улыбкой глядя на него своими большими чёрными глазами. К песне прибавился ритм барабанов, люди хлопали в ладоши и топали ногами — ладно, чётко, создавая устойчивые столбы ритма в пространстве. Фёдор понял, что песня эта для него, а эти двое пожилых людей назначены ему родителями. Старики подошли ближе и обняли его. «Мама» оказалась большой и тёплой. Её нежные объятия держали Фёдора крепко и уверенно. «Папа» поддерживал его спину.

Через мгновение Федя оказался маленьким мальчиком, уютно прижавшимся к маминой груди. Сквозь сон он слышал, как звуки танца и барабанов отходят куда-то далеко, а женский голос запел что-то нежное и ласковое. «Вот ползёт Игбин-баба, скоро ночь настанет. Подрастай, моё дитя, я тебя качаю…» «Кто же этот Игбин-баба?», — зевая и почти засыпая в своём видении, думал Фёдор. Рядом с собой увидел гигантскую улитку, чьи рожки удивлённо вылезали из раковины. Начался обильный дождь, и всё вокруг в один миг расцветало, словно дивный райский сад, а он продолжал кутаться в тепло маминых рук. Посмотрев на всё великолепие вокруг, улитка начинала медленное движение обратно, сворачиваясь в свою раковину, и тогда земля высыхала, дул сильный ветер, наступала ночь. А мама всё баюкала Фёдора, позабывшего на мгновение, что он уже давно не маленький мальчик, а глава семейства, и у него растут свои сыновья. Какой-то мерный звон гудел сначала тихо, затем всё ближе и настойчивее. «Дон, дон, дон! Дин-дон, дин-дон». Звон приближался всё ближе. Фёдор очнулся в своём кабинете, почувствовал, что он сидит в темноте, в своём кресле, в полном одиночестве. Не было больше маминых рук, груди, тепла, мягких объятий. Исчезли Игбин-баба, голубое небо и фикусы. Печка остывала. Часы пробили полночь, и вокруг всё стихло. Фёдор закрыл лицо руками и заплакал.

Спустя несколько месяцев после того эпизода с пауком Ананси, прятавшемся в браслете, Фёдор получил письмо от своего помощника в поисках удивительных или антикварных вещиц, Павла Суворина, писавшего следующее:

«… Не серчай, друг мой Фёдор! В отправленной тебе коллекции редкостей из Южной Америки затесалось кое-что лишнее, а надобное не доехало до тебя. От того, нижайше кланяюсь тебе с извинениями, и знаю, что ты меня простишь. Маленькое опахало, табак в кожаном кисете и медный браслет — так оно не твоё было, и ежели не возражаешь, то хорошо бы мне его вернуть. В противном случае, брат мой, придется оплатить. А тебе доедут ещё раковины морские и серьги с кораллами, что и должны были быть у тебя в коробке. Кроме того, положу тебе ещё бразильских сигар. Вещь ароматная и вкусная, только не затягивайся сильно, а то кашель тебя замучает…»

— Бог простит, Павлуша. А сигары курить — бесам кадить, зачем они мне? — проговорил Фёдор вполголоса, отложив письмо и обернулся, чтобы посмотреть на полку, где хранился медный браслет. Он вспомнил своё путешествие в объятия чернокожих родителей, вспомнил, как тосковал по своей родной матери, которую почти не знал, как ему было тепло и хорошо — то ли в реальном месте, то ли в своём сне. Пожав плечами и качнув головой от нахлынувших воспоминаний, Фёдор хотел взять письмо, чтобы дочитать постскриптум, как вдруг перед ним, на этом самом письме, снова появился и затеял свой танец паук Ананси.
— Цок-цок, читать, хозяин, читать! Ананси рассказывать желать.
Фёдор недовольно шикнул и прогнал паука. Затем взял в руки письмо и продолжил чтение:

«… Да, хотел тебя повеселить рассказом купца, который продал мне часть своих сокровищ. Вот что он мне поведал. Дочь одного итальянского вельможи очень боялась старения. Ей было уже немало лет, но она ещё была хороша собой, совсем не старуха. Некий африканский слуга подарил ей браслет, вроде тот самый, что попал к тебе. Купец меня уверял, что, надевая браслет, женщина возвращала себе свой девичий облик. Это поначалу очень ей нравилось. Но всё имело свою цену. Купец говорил, что к женщине ушёл юный жених её дочери, и это привело к вражде между ними, да и юношу она тоже прогнала, так как устала от него. Вскоре женщина поняла, что не хочет быть молодой, потому что в обществе к ней начали относиться гораздо хуже, без должного уважения, к которому она привыкла к своим сорока годам. В итоге она решила отказаться от волшебного браслета и продала его купцу. Чай и правда, браслет исполняет заветные желания? Попробуй, брат. Да шучу я! Такая вот сказка. При встрече расскажу тебе, друг мой Фёдор, ещё десяток таких. Тут уж сдержаться не смог. Прости мне болтливость. До встречи! Павел Суворин».
— Цок-цок, фьить, — раздалось где-то рядом. Больше Ананси Фёдора не беспокоил никогда.


***
Серьги рассказывают свою нечеловеческую историю.
Единое и разделенное

Как-то раз, ранней весной Фёдор простыл, понадеявшись на нежное мартовское солнце, много обещавшее, но ещё мало согревающее. Выйдя за порог дома, он почувствовал, что холодный ветерок обдувает его лицо, вырываясь из-за угла дома, но возвращаться за шарфом не хотелось. К вечеру пошёл дождь, и стало совсем холодно. На следующий день Фёдор слёг с жаром и грудным кашлем, отменив все встречи и поездку в Нарву, где планировалась большая закупка сахара. Что ж, дело житейское. Жена Марья носила ему куриный бульон с луком, выпаивала мужа. Кухарка Евлампия, крепкая молодая девка, рябая, с большой грудью и пухлыми губами, расковыряв в чёрной редьке дыру, залила туда мёду и говорила всем, что лучшее средство от грудной хвори, способное поставить на ноги и младенца, и старика — это сочившийся из редьки сок, чем и потчевала хозяина каждые несколько часов, приговаривая и вздыхая:
— Болезнь входит пудом, а выходит золотниками… Хворь не сорочка, с плеча не скинешь, отец мой!
— Ты, Евлаша, сколько раз приходишь, так всё новые присказки мне говоришь. Сколько ты их знаешь-то?
— Много, ох, много, отец мой! — качала головой Евлампия, сложив руки на большом животе. Дородная, высокая, Евлаша без труда приподняла Фёдора на постели, поправила подушку и сказала, что сейчас будет ставить ему на спину лепёшки из горчицы и мёда — что-то типа горчичников.
— А, может, заговорить тебе хворь-то? — зашептала Евлаша, дыша чесноком Фёдору в лицо, её пухлые розовые губы приблизились так, что их можно было поцеловать, даже не поднимая головы от подушки. — А? Я могу, меня бабка учила, это надо на убывающей луне сделать, это уж скоро, через три денька…
— Я тебе сделаю! — рассердился Фёдор, стукнув кулаком по кровати. — Не разводи мне тут свои бабьи суеверия! Супротив Бога собралась идти, демонов своих призвать хочешь?!
— Тю-ю-ю! Ну, дык не надо, и Бог с тобой. Я-то как лучше хотела, хозяин-то барин. Не серчай, отец мой, а то слаб ты есчё, — и Евлаша, как ни в чем не бывало, вытерла руки о свой передник и вышла из спальни хозяина.
— Давай ещё своих кикимор приведи мне сюда, — продолжал ворчать Фёдор, отмахиваясь рукой то ли от проснувшейся мухи, то ли Евлашиных губ, они и правда ему всегда нравились, — а то мне без твоих чухонских духов скучно живется-то, споют они хором с моими африканскими, а то и станцуют…
Повернувшись на другой бок, Фёдор заснул...

…Снилось ему, что с чёрного хода его дома постучал сгорбленный старичок в чёрном плаще и в чёрной же шапочке, похожей на монашеский клобук. Дверь открыла Евлаша.
— Чего тебе, отец?
— Не дашь ли хлебушка, хозяйка? И согреться.
В доме Фёдора всегда принимали бездомных и странников, помогали сиротам и вдовам. Кухарка пригласила старика в кухню, налила ему крепкого чаю с мочёной брусникой, отрезала ломоть хлеба с душистым салом и усадила рядом с печкой.
— Добрая ты девка, я смотрю, — старичок снял клобук, распрямился, да тут и стало видно, что это не старик вовсе, а вполне ещё молодой мужчина, невысокого роста, крепко сложенный, но, видимо, уставший и очень голодный. Поев и немного согревшись, он посмотрел на кухарку озорными своими глазами, улыбнулся и стал рассказывать шуточки и небылицы, а Евлаша слушала, раскрыв рот. Крестилась, когда становилось страшно, от удовольствия топала ножками и заливисто смеялась. А мужик-то разошёлся, веселит девушку и всё норовит её по руке погладить:
— Бабушка-то у меня рассказывала, будто у неё в родне-де кто-то женился, а жинка его, та странная была. Вот видит муж, что бегает по деревне свинья, проказничает и озорничает: то грабли опрокинет, то картошку подроет и съест. А золовка-то, мужнина сестра, значит, стала за снохой примечать, что та ночью уходит. Сказала о том брату. Тот сперва не слушал, а потом засумневался, стал жену за ногу к своей ноге привязывать, но та все едино — убегала! Как-то бросила золовка в эту свинью поленом и зашибла ей ногу. Утром спрашивает брата:
— А где твоя жена? Почему не выходит? Пора скотину гнать на пастбище.
— А у ей нога болит.
— Кака нога?
— Права.
— У-у-у! Так ведь это твоя жинка и есть та проказливая свинушка! — разошёлся мужик, да и прихватил своими большими загорелыми ручищами Евлашу в объятия, начал целовать её пухлые губы, розовые щеки, нежную шею с лёгким пушком, гладил её шёлковые русые волосы, шептал на ухо какие-то нежности. В кухне стало жарко! Огонь в печи потрескивал, будто чувствуя накатившую волну молодецкой страсти. Евлаша слабо сопротивлялась, глазки закатила, тихо шептала:
— Уйди, окаянный, что ты как зверь, ей-богу, — ручками помахала, да так, больше для виду. Девка она была крупная, если бы и правда хотела — отбилась бы от бродяги, но по всему было видно, что он ей понравился. Уступила она мужику, уведя его в свою тёмную каморку. Вышли они вскорости в кухню раскрасневшиеся и довольные.

— Видать, оголодал ты, — смущённо распрямляла юбку Евлаша, закрывая горящее румянцем лицо ладонями.
— Да, и ты-то, я смотрю, не девка, а огонь! — ухмылялся мужик, беря её за руку и подводя к себе ближе. — Вот что, слышал я, что хозяин твой Фёдор Михайлович, хороший человек, собирает всякое добро.
— Собирает. Весь кабинет в монетах да картинах, дышать нечем, пыль стереть и то нельзя. Всё говорит, что…
— Так вот, — перебил её мужик, — ты ему передай от Ивана Николаевича свёрточек, я ему привёз, он просил.
— Так вот по какому ты делу! — огорчилась Евлаша.
— По делу, конечно, но ты-то не серчай, голубушка. Ты хорошая, найдешь себе мужа, радовать его бушь, а мне пора. Вот тебе подарочек, — и в руках Евлаши оказалась пара серёг из жёлтого металла, с травянисто-зелёными и алыми эмалевыми вставками. Зелёный цвет был собран в квадраты, а алый — будто в капли. На концах серёг висели полукруги, заполненные чёрной эмалью, украшенные по краям мелким металлическим узором. Серьги были тонкой работы и необычные для русской глубинки.
— Как лунницы, — задумалась Евлаша, — только почему ж чёрные?
— Так то не лунницы вовсе, то мастера не наши делали, а что из далёких стран, куда птицы на зимовье летают.
И надев клобук, мужик будто снова стал меньше ростом. Опираясь на свой посох и прихрамывая, вышел он так же с чёрного хода, как и зашёл. А Евлаша, надев серьги, взяла тарелку с редькой и пошла в спальню хозяина…

…Фёдор проснулся от того, что кухарка и впрямь открыла его дверь. На улице уже смеркалось, кажется, он только закрыл глаза, а уж и сон приснился, и стемнело. Сколько же времени прошло?
— Хорошо спали-то? Я как не зайду, а вы всё спите, спите, ну, думаю, знать, дело на поправку идёт. А и правда, жара-то у вас нету! — Евлаша положила свою ладонь на лоб Фёдора. Он старался не смотреть на неё, почему-то было стыдно от своего сна.
— Меня никто не спрашивал?
— Спрашивал, спрашивал тут один, — отвечала Евлаша, деловито поправляя постель.
— Небось, очередную трактирную теребень с кухни пущаешь?
— С чего это теребень-то, отец мой?! Приличный мужик такой, в справном тулупе, не старый ещё. Я его спровадила. Сказала, что барин болеет, и надобно приходить потом.
— Так и сказала? — улыбнулся Фёдор.
— А что ж ещё? Не права я что ль?! — раскраснелась кухарка.
— Права, права… — закряхтел Фёдор, приподнимаясь, чтобы сесть.
И тут Евлаша хлопнула себя по лбу, вскричав:
— Ох, матушка! Он же тебе, отец мой, записочку оставил, вот!
Из кармана своего передника девушка достала бумагу, свёрнутую в несколько раз, развернув которую Фёдор прочёл:

«Многоуважаемый Фёдор Михайлович, по Вашей просьбе приобрёл я на ярмарке в Стамбуле вещицы, которые могли бы Вас заинтересовать. Мой человек принесёт их Вам. Выбирайте то, что Вам нужно. Сочтёмся. Иван Николаевич Кулаков».

— Где же мне его искать теперь… — задумчиво сказал вслух Фёдор.
— Придёт ещё, — коротко ответила девушка.
— Ты-то откуда знаешь?
— Знаю.
Евлампия быстро собрала на поднос ложку, салфетку, тарелку с редькой и молча, не взглянув на хозяина, вышла. Дверь захлопнулась. Фёдор остался в своей комнате один. Закрыв лицо руками, он захохотал до слёз. Видно, и правда, ему становилось лучше, болезнь отступила.

Через неделю Фёдор получил свёрток от Ивана Николаевича. То был ларец, обёрнутый бумагой в несколько слоёв. Открыв ларец, Фёдор понял, что никогда не видал такой необычной коллекции ювелирных украшений, да ещё и сделанных, судя по рисунку, в одном месте, может, даже и одним мастером. Он перебирал металлические колье, фибулы, пуговицы, височные украшения, сплетённые из тонкой серебряной проволоки, украшенные мелкими коралловыми бусинками и бисером, дополненные кабошонами из сердолика, лазурита, топаза и яшмы. Наконец, Фёдор развернул последний бумажный пакет и обнаружил там серьги, сделанные из жёлтого металла, с зелёными, красными, чёрными эмалевыми деталями. Это были те самые серьги из его сна! Фёдор вздохнул, положил серьги в свои ладони и почувствовал, что они тёплые, будто живые или недавно были на ком-то надеты.
— Вы тут рассказчики? — не сомневаясь, первым обратился Фёдор.
— Мы, — зазвучали нежные женские голоса.
— Хотели к тебе пораньше, так ты такое увидел, что стыдно стало… — серьги смеялись по-женски легко и звонко, Фёдор покраснел.
— Ну, то сон был, это не в счёт.
— Не в счёт, не в свет… — повторили, дразнясь, серьги.
— Сейчас неудобно тут слушать вас.
— Приходи к нам вечером. Мы будем ждать.

Фёдор сложил серьги в бумажный пакет и закрыл ларец. Близилось время обеда.
На стол накрыли постное, была страстная неделя, а скоро и Светлое Христово Воскресенье. Фёдор перекрестился и прочитал «Отче наш»:
— Господи, благослови!
Все принялись за трапезу. На закуску Евлаша подала ксенимасу, как она сама по-старинному называла икру из опят с мелко порубленным ядрёным луком и чёрным хлебом, толокно с морковью, пирожки-жданики из ржаной муки, с жареной капустой и солёными огурцами. Маленькие ручки сыновей стремительно летали к тарелке с пирожками, выхватывая вкусные конвертики с начинкой. Эти пирожки на один зубок пользовались в семье особой любовью. Потом кухарка принесла пустые щи с квашеной капустой и отварную картошку, от миски с которой валил ароматный белый пар. К травяному чаю подала кисло-сладкие колобушки яблочной пастилы и мелкие мочёные яблочки. Насытившись, Фёдор пошёл к себе в кабинет, дав распоряжения приказчику относительно дел в лавке.

Вот и его кабинет, музей, вундеркамера — так, на немецкий манер, называл это место друг Фёдора, Василий Сафьянщиков. На стенах развешены картины и гравюры, монеты, медали, тарелки, оружие, предметы охоты и одежды — все, что можно было повесить на плоскость стены, обрело там свое место. Фёдор рассматривал свою коллекцию, задумываясь, что же дальше, куда это всё, зачем?
За окном росла молодая ель, её ветви только набирали силу, а верхушка неуклонно стремилась к солнцу. На карнизе толкались и суетились синицы и зеленушки. Иногда зимой залетали и снегири, бойко склёвывая остатки семечек и хлебных крошек, которые Марья иногда подсыпала туда. «Кормить птиц — дело благое, — говорила она, — птицы летают к предкам».

Вдруг — Фёдор мог бы поклясться, что увидел это чётко, наяву — между крылатых вынырнула голова чёрной змеи. Раскрыв свой капюшон и покачиваясь из стороны в сторону, змея смотрела на Фёдора своими зелёными с чёрными полосками глазами. Фёдор вскочил с кресла, перекрестился, прочитал Иисусову молитву, и змея скрылась в дымке зимних сумерек, растаяла, исчезла, будто и не бывало её.
— Тьфу ты, бестия! — сокрушался Фёдор, чувствуя, что сердце сейчас выпрыгнет у него из груди.
— Не бойся, Фёдор, — сказал уже знакомый женский голос. Он был ласковым, мелодичным и говорил будто нараспев. Ему вторил другой голос, более тихий, приглушённый, иногда переходящий на шёпот, — так начинается наша история…
Фёдор открыл тот самый ларец, и серьги с чёрными месяцами, которые Евлаша в его сне назвала «лунницами», будто сами выпрыгнули ему на ладони.
«Началось», — внутренне застонал Фёдор.
— Ну-ну… Федя, не кручинься! У нас красивая история.
— Откуда ты такие слова-то знаешь: «кручинься»?
— Мы много чего знаем… — отозвался женский голос.

Фёдор оцепенел, почувствовав, как по его шее и плечам проползло что-то холодное и гибкое, а потом будто птица крылом задела его лоб. Пощупав рукой шею и голову, он ничего не нашёл. Показалось? Снова наваждение!
— Не нравится, что мы тебя трогаем? Так и скажи, мы не хотим тебя пугать. Хотим, чтобы тебе было хо-ро-шо-о-о! — нараспев пропели и прошептали голоса.
Фёдор вытер платком пот со лба, сложил руки на груди и коротко сказал:
— Трогать не надо. Рассказывайте.
— В далёкой и жаркой стране… Там, где растут розовые тамариски и пальмы, дающие сахарные плоды; там, где живут львы и жирафы, зубастые крокодилы, хамелеоны, вараны и черепахи; там, где небо ослепительно-голубое и не дождаться облаков; там, где земля суха, а трава выжжена солнцем; там, где женщины выращивают ямс, а мужчины ходят на охоту; там, где день жарок так, что хочется не вынимать руки из воды и замереть, а ночь холодна так, что одному не согреться, нужны жаркие объятия и любовь…

В той стране жили когда-то мы. И были сёстрами. Наша мать долго не могла зачать. Бесплодная женщина нелюбима мужем, а её удел в старости — превратиться в ведьму. Наконец, решилась она прийти к священному платану и просить у дерева детей. Это было опасное дело. Духи платана часто обманывали или доводили людей до гибели. В нашей деревне все помнили историю одной женщины, просившей ребенка у духов платана. Они же ей указали на хорошенькое дитя, сидящее тут же рядом, срывающее красные ягоды. «Бери себе этого ребенка, а потом родишь ещё», — ответили они ей. Женщина взяла его, посадила себе на плечи, пришла домой и не смогла снять его со спины. Соседи поняли: то был не ребенок, а джинн! Позвали шамана, и он попытался договориться с джинном. После долгих ритуалов и молитв шамана, джинн слез с женщины, но к тому времени она уже побелела и умерла. Вот, каковы были эти духи! Но нашей матери они почему-то помогли, хотя… — Голоса замолчали, послышались вздохи и всхлипы.
— Духи платана никак не могли решить, дать нашей матери одного ребенка или двоих. Они спорили, ругались, и, наконец, появились мы, близнецы. Мать родила нас одинаковыми, похожими друг на друга как две капли воды, гибкими, с раскосыми глазами и густыми чёрными волосами, которые мы заплетали друг другу в тугие мелкие жгутики, обмазывали смесью из глины, коровьего навоза и стружки древесной коры, вплетали красивые ракушки, перья, камушки. Мы обе были с озорной щербинкой между передних зубов, с маленькими крепкими грудями и стройными ногами. Мать ждала одного ребенка и, родив двоих, испугалась — это был плохой знак. За несколько дней до родов, наш отец подарил ей пару серёг — на случай, если родится девочка, и нож — если мальчик. Серьги мы поделили, каждая носила по одной, а ножом резали тростник и чистили ямс.

Наша деревня, как рассказывают старики, когда-то была построена вокруг колодца. Но через некоторое время вода ушла, и пришлось искать новый колодец. Он был вырыт неподалёку, но дорога к нему была неудобной. Сначала мы шли, продираясь по колючему кустарнику, потом, преодолевая дневной зной, — по каменистой дороге. Как и другие молодые женщины, мы носили воду к своим домам. Это была тяжёлая работа, но мы не жаловались. По дороге пели песни и плели друг другу браслеты из сухоцветов, ракушек и гальки. Потом надо было готовить обед, мыть клубни маниока, тушить или запекать его в углях, печь лепешки из ямса, толочь в ступке острый перец и замешивать из него жгучую приправу. Мы с сестрой всё делали вместе, не уходя друг от друга дальше, чем на пару шагов. Мы были похожи. Нет, даже не так! Между нами не было различий. Никто нас не мог отличить друг от друга. Мы и сами воспринимали себя как единое целое, и не могли жить друг без друга. Наша мать дала нам разные тайные имена, назвав одну юркой пташкой, а другую — гибкой змейкой.

Когда пришло время, она заставила сделать одну из нас узорный рубец на руке. Одну из нас брали замуж в соседнюю деревню. Вторая же оставалась ждать своей судьбы при матери. Когда нас разлучили, мы не понимали, как жить дальше. Одна стала скучать от разлуки, а вторая — завидовать. Увидев на своей сестре дорогое ожерелье из кораллов и лазурита, мы уничтожили те детские браслеты из сухоцветов и гальки, порвали, растерзали, утопили. Мы страдали и терзались. Мы также наслаждались своим замужеством, но иногда, пережидая дневной зной, сидя на крыше своей глиняной хижины и гладя свой большой живот в ожидании первенца, мы скучали по тем дням, когда пели песни и играли с сестрой в весёлые игры…
— Что-то я ничего не понял. Кто из вас страдал, кто завидовал?
— Не было и нет между нами разницы, Фёдор. Это всё мы. Мы — единое, хотя и разлучённое. Птицы и змеи рождаются из яйца…
— Ну, вы сравнили! Птицы — то Божьи твари, а змей есть искуситель, — рассказ начал увлекать Фёдора, он хотел поспорить.
— Птиц и змей на хороших и плохих стали делить у вас, в землях, где проповедовал ваш единый Бог, рассказывая о падении человека. У нас всё не так. Мы-то знаем, что змеи и птицы — суть одно. Случилось так, что одна добрая птица одолжила свои ноги многоножке, а крылья бабочке, когда те собирались на свадьбу к ежу. С тех пор она стала змеей, но очень хочет вернуться к птицам, летающим по небу.
— Интересно, как бы вы объяснили происхождение нашей породы псковских лысых гусей? — попытался пошутить Фёдор, но серьги ответили:
— Что ж, говорить ли нам дальше?
— Говори, — Фёдор откашлялся, — говорите.

— Так мы и жили. Страдание от одиночества, тоска от разлуки и зависть нарастали. После рождения ребёнка наш муж ушёл в отдельную хижину, приходя теперь только иногда, когда холод ночи казался ему нестерпимым. Мы оставались в одиночестве, и оно было мучительным. Не было ещё одного мужчины, который нас бы взял в жены. Когда муж уходил на охоту, мы стучали в большой барабан, вот так: ту-у-к, ту-у-к, тук-тук. И мы понимали, что можно идти в гости. Так мы стали встречаться с сестрой. Ребёнок наш был таким милым, но он тянулся к своей матери, отличая её по запаху молока. Он не был нашим, он был её! Наше разделение стало ещё больше. Как-то ночью мы с сестрой поменялись, и её муж провел ночь не с юркой птичкой, а с проворной змейкой. Утром он был задумчив и внимательно осмотрел нас. Не найдя шрама на руке, он прогнал нас из хижины, побил сестру и выбросил её серьгу. Мать ругалась и проклинала тот день, когда она родила близнецов, запрещала нам ходить в деревню, выбросила вторую серьгу, окончательно разделив нас. Ребёнок плакал, его могла успокоить только та, которая кормила. Барабан замолчал. Нам хотелось остаться с этим мужчиной, он нужен был нам! Невмоготу было коротать холодные ночи в одиночестве. Муж забрал сестру и не хотел быть с нами! Однажды ночью, взяв нож, подаренный отцом, которым мы резали и очищали клубни маниока, мы пришли в хижину сестры и убили её, мужа и ребёнка, а потом и себя…
Фёдор почувствовал, как горе сжало его сердце. Он закрыл лицо руками, качая головой, затем тихо сказал:
— Что вы за люди?!

— Увидев море крови в хижине, духи платана решили возродить нас так: муж наш вырос большим деревом, увешанным множеством плодов — нашими детьми. Мы же стали вить своё гнездо у него в корнях, а наша сестра — высоко в кронах. Однажды путники, остановившись под широкой кроной дерева в знойный полдень, увидели на одной из веток наши серьги. Взяли их с собой, и теперь мы путешествуем по свету. Всегда вместе, как и хотели. Мы случайно оказались людьми, Фёдор. Духи платана снова зло пошутили, подсунув нашей матери не совсем человеческих детей. Ваш людской мир нам не понравился, мы тут не прижились, но иногда заглядываем к вам, шутим, шалим, пугаем! Радостно, что мы снова стали такими, какими родились — вдвоём, едиными и, наконец, неживыми...
Духи, обитавшие в серьгах, засмеялись нежным звоном, переходящим в шелест и шорох невидимых крыльев, и вскоре замолчали. Фёдор понял, что история их завершилась.


***
Табакерка рассказывает свою человеческую историю.
Бенга

Пришло время ежегодной большой ярмарки, называвшейся в городе Безымянной. Пусть имени у неё вроде как и не было, но многие северные губернии знали об этом событии и стекались на большую Торговую площадь Пскова со своими товарами и кошельками. Самое интересное поставляли торговцы из других мест, из других городов России и даже из других государств. Больше всего торгового люда приезжало из Остзейского края, откуда привозили фаянсовые тарелки и чашки с голубым рисунком, женские и мужские платья разных фасонов, простые ситчики в мелкий цветочек, дорогой вельвет в дробный рубчик, ткани, покрытые золотным шитьём, хрустальную посуду тонкой работы с картушами, завитушками и орнаментами. Приезжали купцы из Варшавы, предлагали на продажу товары из кожи: сафьяновые сапоги с тиснением, ремни, сумки, и даже бубны и барабаны. У башкир были товары из лайки и замши, тулупы из овчины и конских шкур. Из Нижнего Новгорода привозили посуду — диковинных ярких росписей, из Тулы — пряники и самовары, из Торжка — вышитые сумочки, из Калуги — иконы и церковную утварь, из Петербурга — чай, ткани и специи. Знаменитая компания «Зингер» представляла свои швейные машинки. Лавки Фёдора Михайловича занимали доходные места на этой большой ярмарке, располагаясь в мучных рядах, торгуя зерном, мукой, фуражом.

Управившись с делами, Фёдор решил прогуляться немного по рынку, одновременно проводя инспекцию. Псковская ярмарка, конечно, была значительно меньше столичных и уже совсем не сравнивалась с главным торговым местом России — Нижегородским «карманом», но и тут было на что посмотреть.
Мясные ряды показывали своё изобилие. Лоснилась только что разделанная свинина, блестела вырезка, тут же были потроха, копыта и уши, разные виды сала: копчёный шпик, обильно присыпанный красным перцем и чесноком, свёртки со смальцем и шкварками, в углу большой грудой были собраны варёные рулеты из грудинки: перетянутые жгутом шары, на разрезе отражавшие все оттенки розового и сливочно-белого. Венчала все это великолепие свиная голова с зажмуренными от страха веками. Следующий прилавок — говяжий, тут мясники разделывали тушу. Сначала они рубили тело молодого бычка на крупные части, затем удаляли большие кости с блестящими суставами, а уж потом обрезали нежную филейную часть, грудинку, кострец, голяшку с крупными жилами и мясом тёмно-красного цвета.

Слышались заклички торговцев:
— Ай да сбитень-сбитенёк,
Кушай, девки, паренёк,
Кушайте и пейте,
Денег не жалейте!
— Кому пирожки? Горячие пирожки!
Ветер принёс густой жирный запах олифы — совсем рядом располагались москательные ряды, торговавшие всяческой полезной в быту продукцией: сухими красками, льняным маслом, олифой, клеем.
— Есть ниточки, есть катушечки!
Подходите покупать, девки-душечки!

Фёдор Михайлович прошёл мимо пушного, свечного, мыльного рядов, улыбнулся, увидев щепетильный товар — мелочи для женского рукоделия — нитки, иголки, булавки, пуговицы, бисер и, конечно, помады, пудры, духи. Крупная купчиха в лиловой косынке, завязанной узлом надо лбом, в синем платье с неглубоким декольте, укрытая цветастой шалью, поднесла к своему носу прямоугольный пузырёк с надписью «А. Ралле и Ко». Мелкие черты её лица будто ещё больше обострились, глаза сузились в щёлочки, нос сморщился. Она обратилась к своей компаньонке, бледной худой девице, державшей её кошёлку с таким комментарием:
— Mon c;ur, «Источник любви» божественен! Я его заприметила у Агафьи Тихоновны третьего дня, и вот теперь он почти уже в моих руках, берём! А что ещё у вас имеется? Мыло с чередой? Да, берём три куска, и земляничное тоже, пудру, и вот ту помаду пожалуйте, с жасминами. Что же ещё? — Купчиха призадумалась.
Мимо неё прошёл карлик на толстых коротких ножках, переваливаясь из стороны в сторону. Он был одет в чёрный сюртук, а на голове у него возвышался цилиндр, придававший его виду ещё больше карикатурной деловитости. Купчиха Кулькова проводила его жалостливым взглядом и, горько усмехнувшись, обратилась будто к самой себе:
— Господи помилуй, надо же, такое горе в семье!
Продавец её перебил, возвращая к своему ароматному товару:
— Попробуйте «Наполеон»! Товарищество Остроумова теперь делает, новинка!
— О, если новинка, то я возьму! — купчиха наклонилась к бледной девице и громко шепнула ей на ухо, — Агафья Тихоновна утрётся, Матрёна Карповна — так та же будет говорить, что всё это вздор, вздор! Ах, Акулина Антипьевна... — купчиха закатила глаза к небу и, сложив на груди руки, захихикала. Потом спросила у продавца. — Голубчик, посчитайте, сколько получается за всё? Сколько?! Да вы в своём уме! Что вы себе позволяете?! Грабить жену купца первой гильдии! Дуня, беги за Игнатием Васильевичем, пусть выяснит, сколько они тут платят аренды. Вы знаете, чья я жена?!

Услышав имя некоего Игнатия Васильевича, продавец как-то погрустнел, вздохнул и предложил даме скидку, пробубнив себе под нос:
— Ну, так бы сразу и говорили.
— Вот это уже совсем другое дело, голубчик! Надо знать, кого можно обдирать, а кого нельзя! — и с этими словами она победоносно собрала покупки, положила их в кошёлку своей компаньонки и направилась к следующему ряду, где продавали кружева.
Фёдор качнул головой и мысленно ухмыльнулся. Имя Игната Васильевича Кулькова знал и он, приятельствовал с ним, состоял вместе во главе ярмарочного комитета. То был влиятельный купец, происходивший из семьи староверов, но сам он веру предков не поддержал, перейдя в никонианскую церковь, хотя и продолжал носить бороду, стрижку «горшком» и строгий кафтан. Жена же его славилась своей склонностью к красивой жизни и моде. «Как они вместе уживаются?» — удивлялся Фёдор Михайлович, наблюдая за купчихой Кульковой.

Бывали случаи, когда торговцы, приехавшие из других городов и стран, пытались увильнуть от уплаты пошлины за своё место. Тогда комитет, ежедневно собиравший сведения о прибывающих в город торговцах, обращался за помощью в полицейское управление. Эта щепетильная лавка, непонятно на каких условиях расположилась тут со своим ароматным товаром. И у её продавца не было желания связываться с начальством. Пойдя на уступку, он предложил, стало быть, Анне Егоровне Кульковой откуп или, как она сама сказала — скидку. Фёдор Михайлович тоже состоял в таком комитете, потому прогуливался по ярмарке не только ради отдыха или торгового интереса, но и для проверки.

Проходя мимо лавки со стеклом и зеркалами, Фёдор Михайлович посмотрел на себя. В зеркале отразился уже немолодой человек, слегка сутулый, седой, с намечающейся лысиной, аккуратно стриженой бородкой, в чёрном пальто и с тростью. Позади него ходили мужчины и женщины, дети и старики, мужик нёс поросёнка в мешке, мальчик вёл козу на верёвке. Сменялись картинки, герои, настроения. Фёдор Михайлович замер, наблюдая за этим странным зрелищем, почти как в театре, куда он пару раз ходил по приглашению своих друзей, меценатов.

— Посторонись! — услышал он сбоку. На него двигалась телега, нагружённая капустой. Несколько кочанов упало на дорогу, покатившись в разные стороны. Возница выругался и остановил повозку. Фёдор Михайлович пошёл вперёд.
Да и всякому ясно, что ярмарка она не только барыша ради, а и для веселья и потехи всякой. Балаганы и театры, карусели и качели с разнообразной иллюминацией, медведчики с учёными зверями, кукольные театры, шарманщики, цирки, фокусники, зверинцы с диковинными заморскими тварями и акробаты — всё это гудело, зазывало и не смолкало почитай до самого закрытия ярмарки, веселя псковичей и гостей.
рода. Иногда устраивались развлечения для широкой публики: состязания в беге, кулачные бои, лотереи, катания на лодках по Великой, с игрой на гармошке и пением.

Услышав писклявый голос балаганного Петрушки — Фёдор очень любил этого героя с детства — он повернул за угол посмотреть на дурака, который, впрочем, часто оказывался умным и прозорливым. Действительно, чуть поодаль была видна ширма, обтянутая зелёной тканью. Петрушка поздоровался с почтенной публикой:
— Здорово, парнишки! Bonjour, славные девчушки, быстроглазые вострушки! И вам bonjour, румяные старушки, моложавые, плешивые мужички! Я — ваш знакомый Herr Петрушка! — кивнул кукольный артист отдельно Фёдору Михайловичу, процедив:
— Guten Tag, любезнейший! — и обратился к парню с шарманкой с новостью, — задумал я, Проша, жениться!
Все знали наперёд сюжет этой мелодрамы, но всё равно засмеялись, загоготали, захлопали, Проша заиграл что-то весёлое и приговаривал: «Ай, лю-лю!», а Петрушка продолжал:
— Рассказать ли вам, братцы, докучную сказочку?
— Расскажи! — кричали мальчишки.
— Ты говоришь: расскажи, я говорю: расскажи. Рассказать ли вам, братцы, докучную сказочку?
— Не на-а-а-до, — тянули мальчишки, кидаясь в Петрушку желудями.
— Ты говоришь: не надо, я говорю: не надо. Рассказать ли вам докучную сказочку, mes ch;ries*?!
Мальчишка лет десяти кинул в спину Петрушки палку.
— Ой! — крикнул Петрушка, — Проша! Что это было?
— Так то комар тебя куснул.
— Комар?! Дохтура мне!

Дальше шла сцена с доктором, потом Петрушка собирался путешествовать в Индию. Но в итоге жизнь балаганного шута, задиры и крикуна, заканчивалась трагедией: его либо убивали в драке, либо загрызала собака, либо же он сам себя случайно убивал, неумело обращаясь с ружьём. В конце представления Петрушка вопил:
— Ой, Проша, заступись за меня! Пропала моя жизнь молодецкая! Пропала с колпачком и кисточкой! Вот вам моё почтение, встречаемся завтра, на следующем представлении!
Фёдор Михайлович продолжил свою прогулку по ярмарке, шум и крики балагана остались у него за спиной. Увидев шатёр передвижную кофейню, раскинувшуюся в тени большой разлапистой ели, он зашёл туда, спросив воды. Сентябрь выдался на удивление жарким, а к вечеру и вовсе разморило.
— Воды нет, — ответила сильно нарумяненная женщина в кружевном платье.
Фёдор Михайлович не сразу понял, где оказался:
— А кофий?
— Кофия тоже нет, есть вино и водочка. Только тёплые. А есть ещё девки жаркие, может, ты за тем и пришёл, а? — румяная женщина улыбнулась, обнажив кривые, изъеденные гнилью зубы, и Фёдора Михайловича вдруг начали окружать девицы, блондинки и брюнетки, напудренные, точно идолы, в пышных кринолинах. Выскочив из порочного вертепа, он плюнул в сторону срамного шатрика, сказав себе под нос:
— Понаехали поезда на бл…

Внезапно, как удар хлыста, включились разом фонари, высветив всё, что было скрыто по углам, всё, что копошилось и повизгивало теперь было видно во всей своей наготе. В углу, рядом с деревянным амбаром — то ли складом, то ли хозяйственной постройкой — ютились калеки, впрочем, неплохо одетые, но устрашающего вида: одноногие, косые, с отвратительными опухолями и наростами на лицах. У одного была раздвоена верхняя губа, у другого густые волосы росли по всему лицу, как у дикого зверя, третий был карликом, четвертая — судя по широкой юбке, это была женщина — имела непропорционально маленькую, вытянутую голову и постоянно улыбалась. Как говорила няня Фёдора Михайловича: «Уроды уродские, чудилы чудильные, ликом мерзкие, одёжою страшные, на нормальных людей ни разу и не похожие».
Такого люда на ярмарках тоже было много. Каждый зарабатывал, чем умел: кто-то товар продавал, кто-то тело, а кто-то немощь свою выставлял напоказ и разрешал над собой потешаться. Это были артисты цирка, приехавшие из Варшавы и получившие совершенно официальное разрешение на увеселительные услуги. Несколько секунд Фёдор Михайлович напряжённо смотрел на них, а они — на него, но как-то по-детски доверчиво женщина с маленькой головой, продолжая улыбаться, протянула ему пряник. Фёдор кивнул этой странной компании и быстро пошёл к воротам ярмарки. По дороге он вспоминал утреннее чтение Евангелия в церкви, звучали слова святого Матфея: «…итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном; и кто примет одно такое дитя во имя моё, тот Меня принимает; а кто соблазнит одного из малых сих…»

Через пару дней к Фёдору Михайловичу пожаловал сам купец Кульков. Расположившись в кресле, он будто занял собой всю гостиную — такой большой была его голова, его дородное тело, его огромные руки. Кульков говорил медленно и чётко:
— Добро, Фёдор, товар мы с тобой закупили у волжан. Теперь надобно думать о поездке в Гамбург.
— Дело-то хорошее, только я не поеду. Не люблю этого, да и стар уже.
— Знаю, знаю, — Кульков закивал своей седой головой. — Найдутся и помоложе нас с тобой. Вон, как семейство Пузырёвых-то растёт. Скоро они будут торговать, а мы с тобой на покой пойдём. — Он замолчал, будто обдумывая следующую фразу, собираясь сказать что-то особенное. — Я-то не любитель этой твоей вундерс-камерасы, или как её там, а? — Кульков махнул рукой, показывая на коллекцию, расположенную в шкафах, стеллажах, на полках. — Думаю я, что собирателем быть дело не богоугодное. А с собой-то на тот свет что возьмёшь, Фёдор? — Оба молчали.
Хозяин одной из крупнейших в России коллекций редкостей и сам задумывался о том, зачем ему это изобилие. Много раз с тех пор, как дух огня, вселившийся в монетку, поставил ему своё условие сотрудничества, хотел Фёдор Михайлович остановиться. Жена была недовольна, прислуга ворчала, сыновьям это было не нужно. Места в доме не хватало, а коллекция росла. Но интерес к предметам, к истории стран и людей, а также обладание этими сокровищами и ощущение своей власти — всё это Фёдор Михайлович чувствовал с каждым годом всё сильнее и понимал, что вырваться из оков этого земного, красивого, изобильного, но конечного, а потому тщетного мира, ему становится сложнее и сложнее.

— Имею тебе сказать, Фёдор, что вчера моя жена, Анна Егоровна, знаешь её? — Фёдор Михайлович кивнул молча, а Кульков продолжил, — так вот, сорока она, как и все бабы, — притащила из лавки вот такую вещицу, говорит, хочет брови себе подрисовать, как какая-то там Агриппина или Авдотья, не помню всех её товарок. Я отобрал, как только увидал её брови. И так-то не красавица… — Кульков засмеялся, закашлялся и, отпив чаю, продолжил, — она хорошая, меня жалеет, утешает, хозяйство ведёт, и после смерти моей милой Ефросиньи Панкратьевны, стала мне отрадой, но кокетство бабское никак не изжить в ней, придется смириться. Отобрал я это, чтобы Нюра дурью не маялась, ей пудры и мыла хватит. Накупила вчера полмешка, Дуня наша еле донесла котомку её. А ты в этом… — он чуть было не сказал «барахле», но осёкся, — ты, Фёдор, в этой заморской вещице, может, толк увидишь? — с этими словами Кульков достал из кармана табакерку, где почему-то хранилось несколько маленьких бумажных конусов с сурьмой, которой женщины, видимо, подводили себе глаза и брови.
— Благодарствую, Игнатий Васильевич. Вещица сия и правда, весьма примечательна, — сказал Фёдор, принимая в дар табакерку.
— Вот и славно, Фёдор.

Купец Кульков ушёл. Хозяин снова остался один в своём кабинете. Уклад его семьи устоялся прочно, и никто не беспокоил Фёдора Михайловича, когда он вечерами уходил к себе и сидел до полуночи: ни жена Марья, ни дети, ни товарищи, ни компаньоны или знакомцы. Он взял в руки табакерку — серебряную, слегка потемневшую, округлой формы, с чернёным рисунком, изображавшим контуры континентов и морей. Вещица была тяжёлая, и не только по весу, от неё будто веяло какой-то бесконечной печалью. Фёдор Михайлович вздохнул. Его тревога и тоска начали нарастать в сердце, окутывая его облаком серого, безнадёжного марева. Ещё немного и, казалось, он полностью погрузится в пучину, в болото, в топь.
— А-а-а! Отпусти! Не время мне, отпусти! — закричал Фёдор Михайлович, расстёгивая галстук и халат. Отдышавшись, он почувствовал, что марево отпускает. Сердце забилось быстро, ровно, испарина прошла.
— Сильно тебя прижало, Фёдор? Я не хотел тебя ранить, — сказал кто-то высоким, едва слышным голосом, кажется, из табакерки, — я недавно ушёл из земного мира и мне очень одиноко скитаться по свету with my broken heart**. Прицепился к этой вещице, случайно. Мои чувства ещё живы. Я сожалею, что ушёл.
Всё стихло. В голове Фёдора Михайловича промелькнула мысль о том, что он невыносимо устал от этих невидимых гостей. Но данное некогда обещание, заключённый с духом огня контракт, сделали его медиумом, открытым к историям и переживаниям жаркого континента, такого далёкого от него, но теперь, спустя уже тридцать лет, ставшего почти второй родиной.

— Ливия псковская… — прошептал Фёдор и обратился к духу. — Кто же ты? Что ты мне пришёл рассказать?
— Я — Бенга.
Затянулась минутная пауза. Коллекционер уже начал было придумывать вопрос, чтобы разговорить духа, зная, что он всё равно будет преследовать до тех пор, пока его не выслушают. Вдруг на Фёдора снова накатил морок. Глаза его округлились, тело изогнулось, будто от спазма, дыхание прервалось.
— Стой, Бенга, пре-кра-ти! — застонал Фёдор.
По комнате прошипел сквозняк, будто где-то под потолком пролетело копье. Но откуда здесь ветер? Все окна и форточки в кабинете, как обычно, были закрыты, несмотря на жаркую погоду исхода лета. Фёдор шумно вздохнул и пришёл в себя. Свечи догорели. Часы пробили полночь.
С тех пор, как Фёдор Михайлович впервые встретился с Бенга, в нём поселился страх оставаться по вечерам в своём кабинете. Дух Бенга пытался захватить тело человека, пытая его мучительными страданиями как душевными, так и телесными. Каждый раз после такой экзекуции, Бенга извинялся и даже плакал. Говорил он странно, на плохом, ломаном русском со вставками английских оборотов. Но после его раскаяния всё возвращалось вновь: Фёдор испытывал невыносимые страдания, Бенга плакал.

Прошло полтора месяца. Однажды в воскресенье, в праздник Покрова Пресвятой Богородицы, Фёдор Михайлович исповедался и причастился. Возвратившись из церкви, он отобедал с семьёй и пошёл в свой кабинет, чтобы подготовить документы к сделке, наметившейся на понедельник. Раздался голос Бенга:
— Коллекционер, выслушай меня. Много я тебя мучил, но теперь как-то спокойнее мне стало рядом с тобой. Я научился. Мне надо рассказать тебе свою историю. Я знаю, что это единственный путь для меня.
Фёдор отложил бумаги, откинулся на спинку кресла и снял очки.
— Господи, прости мою душу грешную! — сказал он, перекрестившись, и устало посмотрел на табакерку. — Говори, Бенга. Истомил ты меня. Кто ты сейчас? Кем ты был?
— Я был человеком, я в этом уверен. Но другие люди очень в этом сомневались и сравнивали меня и мне подобных с обезьянами.
— Иные и впрямь как обезьяны, иные как свиньи, иные как ослы…
— It’s true, but … Но здесь другое.
Бенга замолчал, а Фёдор почувствовал тяжесть на сердце и бесконечную печаль.
— Опять тебя задел немного. Но теперь точно всё, — кряхтел Бенга.
Фёдор Михайлович услышал легкий ритмичный топот, подпрыгивания, похлопывания. Все эти звуки, казалось, ему только чудятся, но вскоре он заметил, как маленький графинчик с водой начал чуть позвякивать, вторя ритму топота.
— Ты не видишь меня? Не видишь моего танца?
— Почти вижу. Какой ты бойкий и подвижный непоседа! Ну точно как мои жеребята на выпасе весной.
— Я — Бенга, что значит «огненный»! Я жил в лесу, где охотился на обезьян и антилоп. Я был лучшим охотником племени. Перед охотой мы танцевали и пели, призывая бога леса поделиться с нами своими дарами. И он всегда был щедр ко мне. Моё копьё летело точно в цель! Добыча будто сама шла ко мне, отдавая свою жизнь на благо моего племени. Я думал, что так будет всегда, я был уверен, что так живут везде, во всем мире, и лес никогда не заканчивается. Когда пришло время, мои зубы были обточены как у хищного зверя! В мою улыбку влюблялись девушки. Я построил свой дом из деревянных прутьев и листьев и пригласил в него свою жену. Она соткала красивую циновку для нашего ложа. Мы были счастливы. Каждый день она собирала для меня спелые манго, абрикосы, орехи. А когда случалась удачная охота, она помогала другим женщинам племени управиться с добычей. Ты знаешь, как трудно сохранить мясо в наших жарких лесах?

Фёдор молча слушал. Всё, о чем говорил Бенга, представлялось живо и подробно, может, потому что душа его была ещё так сильна, что рождала образы своей жизни перед глазами Фёдора Михайловича как вспышки ярких цветных картинок.
— Когда ты умер? — спросил Фёдор, впервые ощущая столь мощный поток жизни, запертый в бестелесности.
— Недавно. Ещё не прошло и месяца.
— Ты был христианином?
— Нет, не был. Но я знаю об учении Христа.
— Тебя убили?
— Хуже, Фёдор. Я сам себя убил.
— Самоубивец, значит, — хмуро сказал Фёдор Михайлович.
Бенга молчал, потом прошептал:
— Послушай меня…
— Грех большой, Бенга. Наверное, и у тебя в племени за то по голове не погладили бы, а?
Бенга замолчал.
— Будешь говорить-то? — Коллекционер озирался по сторонам своего кабинета, высматривая странности и выслушивая шорохи. Но всё было тихо. Дух замолчал.
Прошло ещё несколько дней, прежде чем Фёдор Михайлович услышал голос Бенга:
— Послушай меня!
— Хорошо, — ответил ему коллекционер, откладывая свои дела, — говори, я не буду тебя перебивать, не буду осуждать.

— Однажды я ушел на охоту, меня не было в племени несколько дней. Охота была удачной, как всегда. Мы с друзьями возвращались с большой антилопой, пели песни и славили бога леса. Когда мы подошли ближе, то почувствовали неладное. Нас не встречали жёны, дети не бежали нам навстречу. Пахло гарью и кровью. Через несколько минут раздался громкий хлопок, и мой брат упал рядом со мной, как подкошенный. Потом ещё хлопок, и снова люди, шедшие рядом со мной, падали замертво. Я убежал, спрятался за дерево, а когда медленно выглянул из своего убежища, то увидел больших людей. Это потом я узнал, что не они были большими, а мы — маленькими. Те, кто стреляли из ружей — как мне тогда показалось, из палок — были обычными людьми твоего роста.
— Бенга, ты был пигмеем?! — удивлённо спросил Фёдор Михайлович, наклонившись ближе к табакерке, хотя голос слышался не от неё, а сбоку, сверху, снизу — с разных сторон, и сложно было понять, где же дух расположен в пространстве. Бенга не ответил на вопрос и продолжил свой рассказ:
— Недолго я прятался в тени дерева, меня заметили. Почему-то не убили, а вывели на поляну. Тут я увидел, что нашу деревню сожгли, мою жену убили, как, впрочем, жён, сестёр и матерей моих друзей. Убили стариков, убили детей. Все близкие мне люди, с которыми я вырос вместе, лежали мёртвыми, опрокинувшись, свернувшись комочком или раскинув руки, будто во сне, расстилаясь на земле в странных, неудобных позах. Смерть взяла их к себе без сопротивления. Они сдались белым пришельцам, а те их убили без сожаления.
Голос Бенга набирал силу, и Фёдор снова чувствовал, что воротник его стал давить шею сильнее, озноб пошёл по спине, а на лбу появился бисер холодного пота. Бенга злился, Фёдор ощущал, будто все чувства этого юноши теперь влились в его уже немолодое тело.
— Я, мои предки и, если бы родились, то и мои потомки, — все мы жили охотой. Мы часто убивали животных, и бывало, что не успевали съесть всё их мясо, тогда приходили гиены и другие падальщики, ели то, что осталось, но ни одна смерть нашей жертвы не была напрасной. Бывало, на охоте я ранил антилопу, но она, прячась, убегала от меня. Я знал, что ей не выжить, но так уж решил дух леса, что приходилось смириться с этой напрасной жертвой. Мать пугала меня страшным медведем-птицей и четырёхглазым великаном, старшие друзья рассказывали о кровожадном карлике, разъезжающем на большом тушканчике, но о чудовищах с палками я никогда не слышал! — Под потолком снова засвистел ветер, со звоном треснуло стекло на створке буфета. Бенга замолчал. Фёдор Михайлович чувствовал, как бунтовал молодой дух, как метался он по кабинету, как терзал сердце своего медиума. Коллекционер понял, что Бенга особенный гость, и обычным способом «послушать историю» тут не обойтись. В его памяти всплыла тревожная строчка из поэмы Пушкина: «Пей нашу кровь, живи, губя: ты всё пигмей, пигмей ничтожный…».
«Пушкин, Пушкин… — вспоминал Фёдор Михайлович, — погоди, а не у него ли был чернокожий предок, которого взрастил сам император Пётр?! Как бишь его? Точно, Абрам Ганнибал! А вот сам Пушкин, тот, как отец мой рассказывал, заезжал к нам, был очень мал ростом, кучеряв и славный малый, всё фамилией нашей удивлялся…»
Пока Плюшкин тревожился и размышлял, дух Бенга разбушевался. По кабинету свистел ветер, разбивалась посуда, падали пресс-папье и подсвечники, с полок слетали книги. В голове Фёдора Михайловича окончательно смешались: «Ганнибал, каннибал, пигмей, Пушкин…» Хозяин кабинета стукнул по столу кулаком и крикнул:
— Тихо!
Всё стихло.
— А знаешь, Бенга, пойдём-ка на улицу? Тесно тебе здесь, — добавил коллекционер спокойным голосом. В доме все спали. Хозяин вышел в сени, наспех оделся, и, положив табакерку в карман пальто, заторопился на улицу. Дом Плюшкина располагался в десяти минутах ходьбы от центра Пскова — Кремля. Узкий скалистый мыс на стрелке рек Псковы и Великой, вмещал в себя детинец, остатки города князя Довмонта, пузатые башни, вознесшийся к небу Троицкий собор.

Фёдор Михайлович редко путешествовал, хотя бывал в столице, заезжал в Москву, Тверь, Тулу. Как-то в молодости проехался по торговым делам по городам Волги, был в Самаре, Саратове, Нижнем Новгороде и даже доплыл до Астрахани. Конечно, бывал он, и довольно часто, в Эстляндской, Лифляндской и Ревельской губерниях. Вспоминал уютный Дерпт, откуда он увёз две стопки редких книг, особенно любил старинный сказочный Ревель, часто вспоминал тёплые булочки с шоколадом, купленные в Риге, в кофейне Старого города.
Но каждый раз, возвращаясь в Псков, Фёдор Михайлович испытывал большое, широкое чувство радости. Попав сюда мальчишкой, маленький Федя признал это место своим: без раздумий, без сомнений и торга. Псковский Кремль — это мощное, большое, суровое городище — напоминало ему древнюю рыбину, большую, неповоротливую, но удерживающую свою территорию прочно, без диких воплей, без лишних разговоров, а только молчаливой стойкостью своего каменного тела. А какие тут церкви! Сросшиеся многочисленными приделами, с бровками и арочками на барабанах куполов, с особенными звонницами — нигде таких не найдёшь. Попадаешь туда, и время становится медленным, вязким, густым, будто церковь обороняет и сохраняет время, за него воюет даже. Зимой тут жарко топят печи, вкусно пахнет влажным деревом и яблоками. Высохшие, сгорбленные старушки, продавая мягкие восковые свечки, советуют, кому помолиться, рассказывают о чудесах святых со слезами на глазах, с искренней верой в сердце говорят о папе Римском Клименте, о князе Довмонте и княгине Ольге, тут же вплетая истории из своей жизни и событий прихода. Большая, медленная Великая дышит полноводно, степенно течёт она в центре города и успокаивает его суету. Именно в этом городе Фёдору Михайловичу всегда хотелось работать, действовать, вершить дела, принимать решения, и здесь же ему было хорошо просто сидеть, слушать, медленно двигаться или вообще замереть.

— Ну, что, Бенга, как тебе мой город?
Дух молчал.
— Здесь тоже метали когда-то копья, лили горячую смолу, палили из пушек, воевали и отстаивали свой дом от неприятелей и захватчиков.
— Город воинов, Фёдор. Спасибо, что привёл меня сюда. И всё же, твой город победил.
— Это как сказать, Бенга… — Фёдор Михайлович усмехнулся.
— Как ни говори… Мой дом разрушили, о, homesick***! А меня отправили в зоопарк в Лондон, и посадили рядом с павианом, дикими собаками и львом.
Коллекционер вздрогнул, вспомнив недавнюю августовскую ярмарку, карликов, косых, кривых и юродивых. Но они работали по собственной воле и добывали себе деньги на хлеб. А что же произошло с Бенга?
— Тебя выпускали погулять? Кормили?

— Они долго не могли решить, человек ли я. Моя чёрная кожа, малый рост и острые зубы напоминали твоим, Фёдор, братьям, животных. Меня обследовали, измеряли, фотографировали, щипали и осматривали. Их забавляло моё маленькое тело.
Фёдор Михайлович испытывал неприятное чувство — то ли неловкости, то ли смущения. Нет, то был стыд, от которого горели уши, сжималось горло. Бенга продолжал:
— Мы, мой народ не разделяли животных и людей, у нас, знаешь, как говорят? Тот, кто хочет научиться мечтать, как гиена, должен научиться питаться падалью. Или так: носорог бежит быстрее, чем думает — так говорили мы о тех торопыгах, что не поспевают за своими ногами, сначала делают, а потом думают, — невидимое копье Бенга просвистело над толстыми стенами Кремля, чьи контуры были видны в холодном свете луны. Вода в луже под ногами вздрогнула рябью бликов. Бенга говорил всё громче:

— Я гневался и метался. Потом я подумал, что всё не так уж плохо, ведь меня тут кормят досыта, чего не было в родной деревне. Я жил беззаботно и весело, а потом стал развлекаться. Сделал из палок простенький лук и стрелял из него по гордым джентльменам и напыщенным барышням. Иногда было очень весело! Однажды такая белокожая и румяная почти ещё девочка закричала, что, мол, маменька, что это такое происходит?! Это же человек, Божья душа, а сидит он with wild beasts в клетке. Я смеялся, как обычно скаля на неё свои страшные зубы, меня за это прозвали весельчаком, но она почему-то не испугалась, а заплакала и потеряла сознание, упав на руки своих тётушек. Это было так странно и неожиданно, что заплакал и я. Не знаю, что со мной произошло, и почему я тогда плакал? Я вспомнил проповедь одного священника, подошедшего к моей клетке и кричавшего мне что-то о том, что «блаженны нищие по велению духа, ибо их есть Царствие Небесное, блаженны скорбящие, ибо будут они утешены…»
— …блаженны кроткие, ибо примут они в наследие землю. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо будут они насыщены. Блаженны милосердные, ибо они помилованы будут, — продолжал Фёдор Михайлович, чувствуя нарастающую радость. Эти слова слышал и пигмей. Бенга продолжал:

— Через пару дней один господин долго стоял рядом с клеткой, пристально смотрел на меня. Я обнимал своего павиана и вычёсывал пальцами его густую шерсть. Приглядевшись, а я обладал невероятно зорким зрением, я увидел у этого господина в руках чемоданчик — маленький, из светлой кожи, на застёжках. Вдруг раздались крик и вой, вся толпа куда-то рванулась: это, оказывается, лев сломал замок клетки и выскочил на волю. Ха! Well done! Ле-е-е-в! — Бенга звонко рассмеялся, но быстро осёкся, — через минуту его застрелили. Так вот, этот господин выронил в испуге свой чемоданчик, а я прыгнул и ловко подхватил его ношу, утащив к себе. Никто не обратил внимание на это, все были заняты зверем. В чемоданчике оказался походный набор и револьвер. Свою добычу я схоронил в норе под деревом. Я знал, что такое револьвер, я видел, как этим пользовались по назначению. Я решил приберечь это до поры, to fight fire with fire...

С тех пор, как та девушка упала на руки своих нянек, меня не подпускали близко к прутьям клетки, привязали к дереву на поводок. К тому времени я начал понимать английскую речь и как-то услышал, что корабли в Африку теперь не будут ходить несколько лет из-за каких-то запретов, и добраться туда в ближайшие годы будет почти невозможно. Я был в отчаянии. Однажды ночью светила такая же яркая луна, как сейчас, Фёдор. Я не знаю, что на меня нашло…  Я подумал, что та девушка испытала ко мне чувство жалости и, может, даже любви. У нас в племени не было возможности говорить о таких чувствах, мы выживали, у нас уважали победителей. Тут я увидел что-то другое, но одновременно понял, что никогда не стану частью этого мира. Я не смог, не захотел жить дальше. Странно, да? Я открыл тот чемоданчик, достал револьвер и нажал на курок. Раздался выстрел, я ничего не почувствовал, будто бы даже продолжал жить, дышать, только увидел своё тело со стороны. Мой павиан закричал, завыли собаки, зарычал волк, проснулась охрана. Мне стало скучно и горько. Я почувствовал ещё большую тоску и тяжесть от того, что совершил большую ошибку.

— Послушай, Бенга, у меня есть знакомый священник, отец Герман. Раз в год он служит панихиду по самоубийцам и даже иногда берётся за отпевание некрещёных, в особых случаях, конечно…
— Ты хочешь меня посмертно окрестить, Фёдор?! — Бенга рассмеялся. — Ты же знаешь, что это невозможно. Но от твоего внимания и сочувствия мне становится легче. От того, что ты меня слушаешь и пытаешься помочь, и от того, что не считаешь настолько низким, чтобы показывать в клетке за деньги. Я бы даже заплакал, если бы смог…
— Из всех духов, которые ко мне приходили по приглашению того, самого первого, Огненного, ты вызываешь во мне больше всего страданий, Бенга. Я от души желаю тебе освобождения или искупления, или как это у вас называется?

Тут Фёдор Михайлович готов был поклясться, что увидел на минуту, как просветлела тропинка между высокими елями перед стеной Крома, как откуда ни возьмись появился, хоровод маленьких чернокожих людей, зовущих Бенга к себе. Застучали барабаны, зазвенели нестройным звоном мелкие колокольчики и трещотки.
— Твой дух, Бенга, жаждет нового пути. Он уже близок. Иди же! Они тебя видят. Иди к своим! — сказал Фёдор Михайлович, чувствуя сильнейшую боль в груди и в голове, с трудом стоя на ногах. Бенга же, теперь он стал видимым, но полупрозрачным, будто в голубоватой дымке, обернулся, махнул коллекционеру рукой, улыбнулся своей озорной улыбкой с острыми зубами и пошёл сквозь еловую синь к своему племени. Видение потемнело и растаяло. Мужчина присел на камень, держась за сердце. Пробило полночь. Проходивший мимо городовой, совершавший ночной обход, заметил сидящего человека:
— Что случилось, милостивый государь? Что сидишь?
— Плохо мне. Зови доктора, — коротко ответил Фёдор Михайлович и потерял сознание.
Коллекционера хватил удар. Семья о нем заботилась. Приезжали лучшие доктора, приглашали светил из столицы, и эти усилия не были напрасными. Однако восстановиться, стать таким же деятельным и приветливым как прежде, Фёдору Михайловичу не удалось. Вскоре умерла его любимая жена Марья. Сыновья подхватили его дела по торговле. Коллекция же больше не пополнялась.


***
…Яркий летний день был в разгаре. Аниска спустился на первый этаж помогать в лавке. Евлампия, кряхтя и ворча, прибралась в кабинете Фёдора Михайловича, закончив уборку. Узнав, что хозяину ничего не нужно, ушла стряпать обед. Старик обратился к своему странному собеседнику, помещавшемуся у него на ладони.
— Что ж, Огнюша, долго ты прятался, — Фёдор Михайлович вспомнил всю свою жизнь с африканскими сказками. Эта далёкая страна, культура неведомых земель, странный быт, печаль и радость тех, кто обитает где-то рядом, но бесконечно далеко, — всё нахлынуло в сердце странной тоской. Когда-то он боялся превратиться в старую горгулью, как венецианский дядюшка Анджело из рассказов Горбатова. И теперь, глядя на себя в зеркало, он видел дряхлого старика, который когда-то в молодости, может, так же испугал бы его. Но что может понять молодость о немощном дыхании старца, оказавшегося на границе мира дольнего и горнего?
— Печалишься, Фёдор, что путь твой близится к концу?
— Печалюсь, — коротко ответил Фёдор, пыхтя сигарой. Слёзы катились по его щекам. — Видишь, курить стал на старости лет, кхм… От сигар в груди легче становится, а когда молодым был — отрицал это, осуждал. Но теперь-то другое... Теперь я и сам таков. Да и кто я такой, чтобы кого-то осуждать? Вы меня тому научили, ливийские истории ваши. Что-то вы рассказывать свои сказки мне перестали, давно я не слыхал ваших песен, не видал пауков и змей…
— Так и коллекцию свою ты давно не пополнял. Всё куплено?
— Да. Остыл я к этому делу. Места почти не осталось в доме. Как Марья померла, так и я будто с ней наполовину в землю ушёл. Не хочу ничего.
— Ты почти остановился, Фёдор. Скоро и твой день придёт.
— Я знаю. Смирился. Пойду на суд Божий. Но смерти нет, это уж я понял.
— А что будешь делать с коллекцией?
— Сыновья мои не интересуются историей, вещицами и искусством. Нет в них азарта к тому. Что делать-то, а?
— В музеи продай. Эти вещи им понравятся.
— Да, Огнюша, так и сделаю. А теперь пойду, полежу, — Фёдор Михайлович тяжело встал со своего кресла и пошёл в спальню, медленно шаркая и опустив голову. — Хорошо, что я тебя нашёл, а то же думал, что потерял совсем… — бормотал едва слышно старик.
Монетка молчала.

Пришло время, и Фёдор Михайлович почил. На могиле псковского коллекционера начертано: «Почетный гражданин Пскова». Надпись эта есть, можете сами увидеть на городском Дмитриевском кладбище.


Примечания:
*mes cheries - мои дорогие (фр.)
**with my broken heart - с разбитым сердцем (англ.)
***Homesick (тоска по дому), with wild beasts (с дикими зверями), well done (молодец), to fight fire with fire (бороться огнем с огнем; русский аналог: клин клином вышибают) (англ.)