Пока я жив. Глава 46. Анатолий

Февраль 1991 года. Москва.

Страну лихорадило. Пустые полки, очереди, злые разговоры на кухнях, митинги на Манежной площади. Армию трясло не меньше: офицеры ходили мрачные, кто-то уже начал писать рапорты, кто-то поглядывал на гражданку. Я всё это видел, но держал дистанцию. У меня была дивизия. Мне не до политики.

Но в начале февраля мне в руки попал указ. Сухой, казённый, подписанный. И я не сразу понял, что это за награда.

Орден Красной Звезды. Павел.

Я перечитал документ ещё несколько раз. Потом положил на стол и долго смотрел в окно. Награда была неожиданной. И я знал: просто так такие ордена не дают. Значит, за спиной сына было что-то серьёзное.

Вечером, когда все собрались дома, я не выдержал.

— Паш, я видел указ. Орден Красной Звезды.

Павел отложил вилку. Помолчал.

— Да, пап. Мне его вручили.

— За что? — спросил я. Не потому, что не доверял, а потому, что знал: за красивые глаза такие награды не дают.

Он посмотрел на меня, потом на Нину. В его глаза было что-то, что я увидел только один раз — когда он выходил на ринг против Ветрового. Он собрался. Но говорить не спешил.

— Я был в Баку, — сказал он после долгой паузы. — В январе прошлого года. Когда там начались столкновения.

— В Баку? — переспросил я. — Ты же был в Куйбышеве.

— Я был в Куйбышеве, — подтвердил он. — Но меня отправили в командировку. Группа военных была переброшена в Баку.  Я должен был помогать с эвакуацией мирных жителей. Ну и всё, что положено.

Я смотрел на него. Мне хотелось спросить больше. Но он не рассказывал. И я понял: это не то, о чем легко говорить. В его глазах была тишина. Такая, которая бывает, когда человек просто не готов.

— Сынок, — тихо сказала Нина, — а тебе было страшно?

Павел вздохнул. Я видел, как его лицо напряглось.

— Было, мам. Честно. Ты хочешь знать подробности? Я не могу рассказать. Потому что этого лучше не вспоминать.

Я кивнул.

— Понимаю. Хорошо.

А потом, когда он уже ушёл в свою комнату, я сел по телефону. Позвонил в училище, не напрямую, а через знакомого, который мог знать. И когда трубку повесил, я понял: Павел с группой офицеров и солдат вытаскивал из-под огня людей. Он был в самом центре адской мясорубки. И он вернулся. Живой. А награда — за то, что он сделал.

Он не рассказал мне, потому что не хотел, чтобы я за него переживал. И, честно, я его за это уважал. В этот момент я понял: сын — настоящий офицер. И он меня не подвёл.

Но в то же время я видел, что происходит со страной. И это тревожило меня больше всего.

Офицеры штаба перестали ходить в форме. Они приходили в гражданке, а в кабинете уже переодевались. Я поймал одного в коридоре, посмотрел на него.

— Это что? Ты пришёл в гражданке?

— Товарищ генерал, вы понимаете... В городе неспокойно. Люди на меня косо смотрят, когда видят форму.

Я остановился. Смотрел на него, а внутри уже закипало.

— И что? Ты — офицер. Ты давал присягу. Ты не должен бояться ходить в форме.

— Товарищ генерал, я...

— Молчать. Всё. С завтрашнего дня — только в форме.

Я зашёл в кабинет, снял китель. Холодная злость уже не давала мне дышать. Взял внутренний телефон.

— Ракитина, Бочкарёва и Челпаченкова ко мне. Быстро.

Через десять минут все трое стояли перед моим столом. Я окинул их взглядом — они уже знали, о чём пойдёт речь.

— Товарищи офицеры, — начал я, и голос мой был ровным, но с металлом. — До меня дошло, что в штабе появилась новая мода: ходить в гражданке. И что? Вы теперь тоже боитесь?

Ракитин первым попытался открыть рот, но я его перебил.

— Молчать. Я не для того вас собрал, чтобы слушать оправдания. Вы — офицеры. Вы давали присягу. Вам не стыдно ходить в форме? Или вам уже всё равно? Так вот, Александр Сергеевич, — я повернулся к Ракитину, — подготовьте приказ. Я хочу, чтобы в штаб в гражданской одежде больше никто не входил. Никто. Запрет — с завтрашнего дня. Даже если в городе начнётся война.

Ракитин кивнул.

— Так точно, Анатолий Константинович. Будет готово.

— И ещё, — я повернулся к Челпаченкову. — Юрий Сергеевич, с завтрашнего дня будете дежурить утром на КПП. Лично. Как только начнут заходить — вы будете контролировать, кто и в чём приходит. Если увидите гражданку — разворачиваете обратно. Всё понятно? Боятся ходить в форме, пусть переодеваются в кустах в соседнем дворе, трусы свои всем прохожим демонстрируют. Но в гражданке в штаб больше никто не войдёт.

Челпаченков побледнел, но вытянулся.

— Так точно, товарищ генерал-майор.

— Всё, идите. И чтобы завтра я не видел гражданку.

Они вышли. Я остался один. Стоял, сцепив пальцы, и чувствовал, как злость постепенно уходит, оставляя только усталость.

А через несколько дней случилась трагедия.

Я уже собирался уходить домой, когда позвонили из дежурной части:

— Товарищ генерал-майор, звонили из комендатуры. Майор Дуборезов. Юрий Викторович. Его избили. Тяжело. Он в больнице.

Меня как громом ударило.

Дуборезов. Юрий Викторович. Начальник секретной части. Он был не просто офицер, а крепкий мужик, спортивный, уверенный. Он всегда ходил в форме, всегда держался с достоинством. Если кто и мог постоять за себя, так это он.

— Где он? — спросил я.

— В Склифософского.

Я бросил трубку и поехал в больницу.

В палате он лежал, перевязанный, с синяками, с разбитым лицом. На столе лежали капельницы. Один глаз заплыл. Он повернул голову, когда я вошёл, и попытался улыбнуться, но получилось плохо.

— Товарищ генерал...

— Молчи, Юрий Викторович. Не разговаривай.

Я сел на стул рядом, посмотрел на него. Внутри всё сжималось. Это был мой человек. Мой офицер. Он не виноват ни в чём.

— Сколько их было? — спросил я.

— Трое, — с трудом ответил он. — Я не успел даже... Они просто напали. Я отбивался, но их было больше. Они не отступили. Я вырубился.

— Я знаю, Юра, — сказал я. — Просто знай: я найду их.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то, что меня сломало. Не боль, а безнадёжность.

— Товарищ генерал, я хочу уволиться.

Я замер.

— Ты уверен? Да ты что? Из-за каких-то пьяных подонков? Ты же офицер, как ты можешь?

— Да, я уверен. Я больше не могу. Я не могу выйти на улицу в форме, чтобы меня не встретили эти... Я не могу больше. Я хочу, чтобы мои дети видели меня живым дома, а не холмик на кладбище.

Я не знал, что ответить. Я смотрел на него, и в этот момент я понял: мой приказ был ошибкой. Я требовал, чтобы офицеры ходили в форме, но я не подумал о том, что они рисковали жизнью. Они рисковали. И Дуборезов заплатил за мой приказ.

— Юра, — сказал я. — Отдыхай. А я разберусь.

Я вышел из палаты. В коридоре стояла тишина.

На следующий день я отменил свой приказ. Я собрал офицеров, посмотрел на них.

— Знаю, что вы подумали. Приказ был жёсткий. Но я его отменил, потому что понимаю: нельзя заставлять человека ходить в форме, когда вокруг такая ситуация. Безопасность превыше всего. Берегите себя и будьте осторожны.

Я видел, как они смотрели на меня. Я видел: они понимали, но не все. И знал: только один человек заплатил за мой приказ. Юрий Викторович Дуборезов. И мне было стыдно.

А потом я узнал: Дуборезов подал рапорт. Я подписал представление. Не потому, что хотел. А потому, что понимал: он больше не может. И я не имел права его удерживать