Пока я жив. Глава 47. Анатолий

В марте девяносто первого я по-прежнему ходил по улице в форме.

Приказ я отменил, но сам переодеваться не стал. Не мог. Не умел. Считал, что если уж командир прячется, то что говорить об остальных. И пусть мне уже не раз приходилось слышать в свой адрес мат, оскорбления, выкрики из подворотен — я продолжал ходить в сапогах, в шинели, с прямой спиной. Как ходил всю жизнь.

Оскорбления я слышал всё чаще.

Сначала это были просто косые взгляды. Потом — шёпот за спиной. Потом — уже в голос. В метро, в магазине, на улице. Люди, ещё недавно уважительно смотревшие на военного человека, теперь отводили глаза или, наоборот, смотрели с вызовом. Однажды у булочной пьяный мужик, поравнявшись со мной, громко сказал:

— Ишь, вырядился. Защитничек. И за что ты нас защищаешь? За пустые полки?

Я не ответил. Прошёл мимо. Но внутри зацепило.

В другой раз, уже у самого дома, две женщины, увидев меня, демонстративно перешли на другую сторону. Одна из них, не таясь, бросила через плечо:

— Оккупант.

Я сделал вид, что не слышал. Но слышал. Всё слышал. И с каждым днём понимал: форма, которую я носил с гордостью, для многих стала символом чего-то чужого. И это было страшнее любых оскорблений.

В тот день я отпустил машину у метро. Захотелось пройтись. Воздух был сырой, по-весеннему тяжёлый, пахло талой водой и выхлопными газами. Я шёл не торопясь, засунув руки в карманы шинели. В голове крутились обычные служебные мысли: планы, проверки, люди. О том, что скоро, наверное, совсем поползёт всё. О том, что армия трещит, как старая плотина.

Около дома меня встретили трое.

Они стояли у арки, поддатые, громко ржали, размахивали руками. Я ещё издали понял: эти ищут, к кому бы прицепиться. И, как назло, навстречу им шёл я. В форме. В шинели. В сапогах.

Я хотел пройти мимо. Просто пройти. Но один из них, здоровый, с мутными глазами, шагнул наперерез.

— О, глянь, генерал! — хохотнул он. — Чё, не надоело страну-то нашу позорить?

Я не ответил. Попытался обойти.

— Ты чё, глухой? — второй зашёл сбоку. — Мы с тобой разговариваем, а ты молчишь. Гордый, да?

— Отойдите, — сказал я спокойно.

— А то чё? — хмыкнул третий. — Застрелишь? У тебя ж, небось, и пистолет с собой. Давай, доставай.

— Я сказал: отойдите.

— А я сказал: давай, доставай! — он повысил голос. — Вы, падлЫ, семьдесят лет на нашей шее сидели, а теперь что? Обиделся? Может, тебе ещё и квартиру за это дать? Дармоед, б..ь, сраный!

Остальные заржали. Я сжал кулаки. Понимал: добром не кончится. Но и отступать не собирался. Не в моих правилах.

Первый снова шагнул ближе, дыхнул перегаром.

— Чё уставился? Думаешь, раз ты в погонах, так тебе всё можно? Ошибаешься. Сейчас мы с тебя эти погоны срежем. Вместе с головой.

И замахнулся.

Я ушёл с линии, коротко ударил. Попал. Он отлетел, сбитый с ног, грохнулся затылком об асфальт. Второй бросился на меня — я встретил его прямым, почувствовал, как хрустнула челюсть под кулаком. Он взвыл, согнулся, схватился за лицо. Третий отшатнулся, но не убежал.

И тогда я увидел у него в руке нож.

Откуда он его достал — не заметил. Только блеснуло лезвие в тусклом свете фонаря. Потом ещё одно — у второго. Потом, кажется, у первого.

Они навалились разом.

Первый удар я ещё отбил. Лезвие полоснуло по рукаву, вспороло шинель. Второй пропустил — нож вошёл в бок, под рёбра. Я почувствовал тупой, горячий удар, от которого перехватило дыхание. Третий полоснул по груди. Я бил, хватал, пытался вырваться, но их было трое, и они были пьяные, злые, как псы, дорвавшиеся до добычи.

Нож вошёл ещё раз. В плечо. Ещё — в живот. Я упал на одно колено, но продолжал отбиваться. Схватил кого-то за горло, рванул. Кто-то заорал. Потом — снова нож. Ещё. Ещё.

Боль уже не была болью. Только тепло, растекающееся по телу. Только слабость, навалившаяся, как одеяло. Только тёмное небо над головой, которое всё плыло и плыло.

Я упал на спину. Они не остановились. Били лежачего. Ногами. Ножами. Я слышал их мат, слышал собственное дыхание, хриплое, рваное. Потом — только тишина.

И холод.

Дальше — ничего.

...

В ту ночь его нашли под утро.

Прохожий, выгуливавший собаку, заметил тёмную фигуру, лежащую у арки. Сначала подумал — пьяный. Подошёл. Отшатнулся. Вызвал скорую.

Милиция приехала быстро. Но было уже поздно. Тело лежало на мокром асфальте, в луже, смешанной с кровью. Шинель распорота в десятках мест. Лицо — неузнаваемое.

Позже на вскрытии насчитали тридцать ножевых ранений.

Тридцать.

Ему было всего пятьдесят три. Генерал-майор. Командир дивизии. Человек, прошедший службу от курсанта до генерала. Муж. Отец.

Он погиб не на войне. Его убили в собственном дворе, в двух шагах от дома. За то, что носил форму. За то, что не свернул. За то, что до конца остался тем, кем был.

А в квартире на Щербаковской до утра горел свет. И люди, жившие там, еще не знали, что их мир только что раскололся на две части. До и после.