Пока я жив. Глава 48. Павел

Всю ночь мы не спали, прислушиваясь к каждому шороху. Мама сидела на кухне, обхватив ладонями остывшую чашку, и вздрагивала от каждого звука за окном. Я лежал в своей комнате, глядя в потолок, и гнал от себя дурные мысли. Отец не раз задерживался допоздна — служба. Но в ту ночь было по-особенному тревожно, словно сам воздух звенел от напряжения. Гром не находил себе места. Он то вставал, то ложился, то подходил к двери и принюхивался, то возвращался ко мне, заглядывая в глаза.

А под утро он завыл.

Я никогда не слышал, чтобы собаки выли так. Страшно, по-волчьи, с какой-то запредельной тоской. Я вскочил с кровати, вышел в прихожую. Гром сидел у входной двери, задрав морду к потолку, и выл, выл не останавливаясь. По его чёрной шерсти пробегала дрожь, а в глазах стояли слёзы. Настоящие, собачьи.

— Гром, ты чего? — прошептал я, опускаясь рядом.

Он замолчал, посмотрел на меня, потом снова на дверь. И я понял: он знает. Чувствует. Отец больше никогда не откроет эту дверь.

Мама вышла из кухни, бледная, как полотно. Она посмотрела на Грома, на меня, перевела взгляд на дверь.

— Паша... — её голос дрогнул. — Что случилось?

— Не знаю, — ответил я, хотя внутри уже всё оборвалось.

Утром, около восьми, раздался телефонный звонок. Резкий, пронзительный, как выстрел. Мама вздрогнула, но не двинулась с места. Я сам поднял трубку.

— Алло.

— Квартира Чупахиных? — раздался казённый, безликий голос. — Вам необходимо явиться на опознание.

Дальше я не слышал. В ушах зашумело. Мама, увидев моё лицо, замерла.

— Кто? — прошептала она одними губами.

— Нас просят приехать на опознание, — сказал я чужим, механическим голосом. — Поехали.

До морга мы ехали молча. Гром рвался с нами, скрёб дверь, скулил, но я оставил его дома. Нечего ему было там делать. Хотя, возможно, он понял бы всё быстрее нас.

Морг встретил нас холодом, запахом формалина и казённого белья. Нас уже ждали следователь прокуратуры и оперативник уголовного розыска. Следователь провел нас в зал опознания. Тело лежало на каталке, накрытое простынёй до подбородка. Лицо было мертвенно-бледным, но черты угадывались сразу.

Мама остановилась на пороге. Сделала шаг, другой. Я держал её под руку, чувствуя, как она дрожит. Она подошла к каталке, вгляделась в лицо. Долго, не мигая. Потом губы её задрожали.

— Это не он, — прошептала она.

Я замер.

— Мам...

— Это не он, — повторила она громче, с какой-то отчаянной убеждённостью. — Не он. Не Толя.

Она отступила на шаг, вцепилась в мой рукав. Потом вдруг её глаза закатились, и она стала оседать. Я подхватил её, не дал упасть, прижал к себе. Она повисла на мне, как тряпичная кукла.

— Мам! — позвал я, но она не отвечала.

Я бережно опустился вместе с ней на пол, привалив её к стене. Холод кафеля обжёг колени. Она открыла глаза, но взгляд её был безумным. Она вдруг выползла из моих рук, опустилась на колени перед каталкой и потянулась к лицу покойного.

— Толенька... — прошептала она, гладя его по щеке. — Родной мой. Кто тебя убил? Кто посмел? Толя...

Её ладонь скользила по холодной, чужой уже коже. Слёзы катились по её щекам, падали на простыню. Она гладила его, как ребёнка, и повторяла:

— Толенька... родной... кто же тебя?.. Кто?..

Я стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел в противоположную стену. Мои глаза были сухими, но в них стояла такая чернота, что казалось, сама ночь поселилась в зрачках. Внутри у меня всё окаменело. Тоска — чёрная, глухая, как бездна, — сменялась такой же чёрной яростью. Я не плакал, не кричал. Только смотрел в стену, и в этом взгляде не было ничего человеческого.

Я видел перед собой не морг, не каталку, не тело отца. Я видел тех, кто это сделал. Тех, кто поднял руку на генерала, на моего отца. И где-то в глубине моего существа, в том самом месте, где ещё теплилась жизнь, закипала ненависть. Холодная, расчётливая, беспощадная.

— Я найду их, — прошептал я одними губами, не слыша собственного голоса. — Я всех найду.

Мама продолжала гладить отца по щеке, по волосам, по груди, накрытой простынёй. Она что-то шептала, но слов уже было не разобрать. Я не двигался. Я смотрел в стену, и чёрная ярость в моих глазах разрасталась, пожирая тоску, пожирая боль, пожирая всё человеческое, что ещё оставалось во мне.

А в морге было тихо. Только капала вода где-то в глубине коридора, да всхлипывала мама, припав к холодному телу.

Потом всё закрутилось: формальности, бумаги, казённые слова. Следователь о чём-то спрашивал маму, она отвечала тихо, не поднимая глаз. Я стоял рядом, не вслушиваясь. Не мог. Меня трясло.

Я вышел на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо. Я отошёл к стене, достал сигареты. Руки дрожали. Спички ломались одна за другой. Я не мог прикурить. Просто не мог.

Рядом вырос оперативник.

— Дай-ка, — сказал он, взял у меня спички, чиркнул, поднёс огонёк.

Я прикурил, глубоко затянулся. Дым обжёг горло.

— Понимаю, — сказал он негромко. — Мы сами в таком же положении.

Я посмотрел на него. Он пожал плечами.

— Ладно, мы, опера, всю жизнь ходим в гражданке. Нам не привыкать. Но сейчас уже и участковые, и другие сотрудники, которым положено при исполнении в форме ходить, переодеваются. Боятся. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я.

— А ты молодец, — он кивнул на мою форму. — Не снял. Не спрятался. Это дорогого стоит.

Я промолчал.

— Ты не думай, — продолжил он, понизив голос. — Мы сделаем всё, что возможно. Найдём этих уродов. Намётки уже есть. Я тебе обещаю.

Он посмотрел мне в глаза.

— Ты только держись, старлей. И знай: я на твоей стороне.

Я кивнул.

— Спасибо.

Он хлопнул меня по плечу.

— Иди к матери. Ей сейчас тяжелее всех.

Я вернулся в морг. Мама уже вышла от следователя. Стояла у окна, бледная, с сухими глазами. Увидела меня, шагнула навстречу.

— Паш, поедем домой.

— Поедем, мам.

Я взял её под руку. Мы вышли. У входа всё так же стоял оперативник. Кивнул мне.

Я не обернулся.

Дома мама прошла на кухню, села, сложив руки на коленях. Я присел рядом. Мы молчали. Говорить не о чем. Всё уже было ясно.

А Гром сидел у двери, не отходя. Он смотрел на нас, и в его глазах была та же чернота, что и у меня. Он ждал. Он знал. Он чувствовал, что хозяин больше не войдёт.

Только в голове у меня стучало одно: найти. Найти. Найти.

И эта мысль не отпускала. Ни в тот день. Ни в следующие.

А пока мы просто сидели на кухне, и за окном медленно падал снег. Такой же серый, как небо. Как наша жизнь теперь.

И где-то там, под этим небом, ходили те, кто сделал это.

Но ничего. Они ещё не знали, что я тоже теперь иду.

И не остановлюсь, пока не дойду.