Аура

АУРА
Вторая повесть из трилогии "ЕЛЬ"

посвящается Нике

Некровавых сказок не бывает.
Всякая сказка исходит из глубин
крови и страха. Это роднит все сказки.
(Франц Кафка)


I
 Воздух

— Жили-были в некотором царстве, в некотором государстве, прекрасный принц и красивая девушка, да, Ауреола?
Юноша и девушка лежали в поле цветущей сурепки, чьи жёлтые соцветия жадно впитывали долгожданный солнечный свет. Пахло мёдом и тёплой землёй. Их пальцы сплетались, словно ветви, губы постоянно искали повод для поцелуев и нежных слов. Пройдёт пара недель, и нежные лепестки сурепки опадут, уступив место крепким, острым зелёным стручкам. Но пока у влюблённых есть время насладиться друг другом и разлитым по полю золотом, пока у них есть нежность этой весны и одно пылкое сердце на двоих.
— Да, мой милый рыцарь Эжен, всё так. Жили они и не знали друг о друге. Как же им встретиться?
— А пусть они… — юноша прервал сам себя и сосредоточенно посмотрел на шею девушки, где отдыхал золотистый завиток её волос. Его губы последовали за взглядом — к сладостному поцелую. Он целовал её шею, подбородок, глаза, ласкал её руки, нежил запястья, приветствовал касанием своих губ её маленькие розовые ладошки и каждый пальчик. Она смеялась:
— Ай, перестань шалить, Эжен! Так где же они встретятся?
— Прости, по тебе побежал паучок, я решил его выследить.
Оба засмеялись тем звонким, счастливым смехом, какой рождается в гортани только у тех, кто ещё не пережил крика страданий. Юноша продолжал:
— Я так сильно люблю тебя, что не могу остановиться… — и гирлянда мелких поцелуев снова прервала его речь, заменив звучание слов стонами наслаждения.
— М-м-м... да, так значит, ты спрашиваешь, как они встретятся? — очнулся Эжен, когда крепкие пальчики девушки схватили его за уши, слегка поцарапав своими коготками, — пусть в стране объявят бал, и будут приглашены все девы королевства. Принц Кристоф имеет право увидеть своих подданных!
— Это хорошая мысль, но как же туда придёт наша героиня, если она бедна и совершенно не знатна?
— Об этом я не подумал… Кстати, а как мы её назовём?
— Аврора?
— Заря? Да, очень красиво, мне нравится. Но, знаешь, ещё больше мне нравишься ты. Я без ума от тебя... У тебя самые ясные глаза на свете, потому ты — Ауреола, помни об этом**. Я предпочитаю несколько золотых волосков с твоей головы самым почитаемым мощам святого Мартина и святого Иакова.
— Я бы хотела иметь такие же глаза, как у тебя, как два драгоценных камня, как два озера, смотрящие на меня.
— Нет-нет, твои изумрудно-зелёные глаза — самые красивые на свете. Они звучат гимном жизни и возвышают мой дух! Пусть наша героиня будет похожа на тебя, а назовём мы её… Золушка! У неё золотые волосы и золотое сердце, как у тебя.
— Чудесно, Эжен! — девушка встала и потянула юношу за собой, протягивая ему руку, — вставай, давай пройдёмся.
— Ну уж нет! — захохотал Эжен, подхватив лёгкую Аньес на руки, — я пройдусь, а ты отдыхай!
— Как Вам угодно, Ваше Высочество, — оба засмеялись. Взъерошенный, в простой льняной тунике и длинном шерстяном сером плаще — меньше всего сейчас Эжен был похож на принца. Выдавала его только крупная фибула с гербом Гардарии — чёрным вороном, держащим в клюве меч.
— Как тебе удается придумывать миры? Расскажи, мой милый принц Эжен, рыцарь моего сердца?
— Я всего лишь озвучиваю то, что даришь мне ты. Поверь, без тебя мой дар закончится.
— Глупости, дар приходит от Бога!
— Ты дарована мне Богом…

…Оставим наших влюблённых, не будем подглядывать за ними и подслушивать их сокровенные разговоры, скрытые в жёлтом поле. Не случайно же они туда пришли? Они сочиняют сказку о бедной девушке Золушке, которой судьба предначертала стать Королевой. И к ней мы ещё вернёмся. Но чтобы дорогой читатель не запутался и не потерял интереса к нашей сказке, представим героев. Эжен — наследный принц маленького королевства Гардария, расположенного на берегу Сены, где-то между Нижней и Верхней Нормандией, недалеко от Кана и Руана.

Равенсон — главный город королевства, он же порт и резиденция короля — высился на берегу пролива, через который в хорошую погоду видны Британские острова. Недавно в столице началось строительство большого собора, на месте старого, того, что недавно пал в пламени пожара. Городу требовался новый большой собор. Его планировали построить величайшим и высочайшим кружевным кораблём из стекла и камня. Но пока архитекторы чертили на земле свои непонятные узоры, применяя магию циркуля и линейки, пока толкователи* объясняли простым рабочим, каменщикам и плотникам, какой высоты опоры и балки нужно соединить, — паломники из Лотарингии, Прованса и даже Каталонии спешили в капеллу Сен-Элиер, знаменитую по двум святым причинам. Первая — это перенесённые сюда мощи святого Элиера, отшельника-аскета, жившего на острове-скале где-то недалеко от Британии, но знаменитого на весь христианский мир. Вторая — это меч Карла Великого, клинок, без малого два локтя длиною, вбитый в скалу, на которой была построена капелла.
Цветущее поле сурепки, охотничий домик принца и небольшой замок рыцаря де Рюсак были расположены немного юго-восточнее от Равенсона, всего день пути. Та же, которую наследный принц с такой нежностью именует Ауреолой, восхваляя зелень её глаз и золотой оттенок волос, зовётся Аньес . Она из знатной семьи, её отец — рыцарь Мишель де Рюсак, прославившийся в военных походах с королём…

— Милый Эжен, мне пора. Сёстры заждались меня. Ты же знаешь, у нас не так много слуг, и…
— Нет, не могу, не проси! Мне всегда будет мало тебя. Как надышаться тобой впрок? Как насладиться всем светом твоей души? — Эжен продолжал скользить кончиками пальцев по нежной коже предплечий Аньес, опушённых светлыми волосками, чуть вздымавшимися от тонких прикосновений. Вдруг он опустил голову и нахмурился.
— Ты снова бледен, друг мой.
— Да… Мне опять нехорошо. Разболелась голова, немного колет вот тут, — он показал на правый бок.
— О, тебе надо идти домой! Ты сегодня ночуешь в охотничьем домике? Отец Себастиан тебя не покинул?
— Нет, дорогая, Себастиан, слава святому Патрику, со мной, как и его молитвы, травы и разговоры.
— Я тебя провожу.
— Нет, что ты! — бледный и уставший Эжен встал перед ней. Подняв голову, он гордо выпрямился, — не смей меня жалеть, Ауреола, и не смей плакать! Я — рыцарь, я готовлю ратный подвиг, вынашиваю победу в своём сердце. Когда-нибудь я соберу поход на Святую Землю. Ты веришь в меня?
— Ты — будущий король! Ты — свет и надежда Гардарии. Я верю, что ты победишь свою болезнь, — с этими словами она поцеловала Эжена в губы, отдавая всю веру своего молодого сердца возлюбленному. — Я провожу тебя до дороги. И не спорь!
— Не буду, моя королева!
— Не шути так, Эжен. Ты знаешь, что я хромаю, и этого не излечить, что мой диковатый нрав многим не нравится, что моя мать…
— Ты и только ты останешься моей королевой! — остановился Эжен и взял Аньес за руку, — я сделаю всё, верь мне! Если надо будет, я отрекусь от трона, клянусь белыми крыльями моего ангела. Ты знаешь, что ничего святее него у меня нет. Никакие богатства земных достижений не заставят меня отречься от тебя, моя любимая Ауреола! Ты будешь моей королевой, так же, как наша Золушка найдет дорогу к своему принцу.
— Я постараюсь быть достойной тебя. Мы всегда будем вместе. Люблю тебя! — ответила ему Аньес, поцеловав.
Они стояли друг напротив друга как стебли первоцветов: стройные, гордые, уверенные в своей весне, победе и любви. Аньес проводила принца Эжена до дороги и долго смотрела ему вслед, наблюдая его сутулую спину, неуверенные ноги, спотыкавшиеся обо все камни и корни, встречавшиеся ему на пути, на непропорционально длинные руки, размахивавшие как лопасти ветряной мельницы в такт ногам, на его широкополую соломенную шляпу, прикрывавшую некрасивое лицо и жидкие, спутанные волосы. Но этот нескладный молодой человек — будущий король и хранитель её сердца.
Молодые люди выбрали это отдалённое от жилья поле для своих свиданий, ведь тут они могли скрыть свою любовь от посторонних глаз. Да и кому было дело до двух влюблённых? Мало кто из крестьян знал, как именно выглядит принц. Дождавшись, пока её милого уведёт поворот дороги, девушка вздохнула и поспешила домой.
Вечерело. Аньес подходила к своему замку уже в сумерках. Это был небольшой по меркам замков шато, с нескольких сторон защищённый водой: прудом и рекой. Такое полуостровное положение давало дополнительное преимущество при нападении. Аньес, ей было восемнадцать, помнила только мирную жизнь, но отец, старые слуги и няньки рассказывали, что бывало всякое.

— Опять бегаешь на свиданья? — небрежно спросила её сестра, рыжая, веснушчатая Беатрис, сидевшая на мосту перед замком, свесив ноги.
— Не твоё дело, — огрызнулась Аньес.
— Не моё… Но и он не твоего полёта птица. Посмотрите на неё! Носит медяк с профилем Его Высочества на шее. Поближе к сердцу, да? Принц только о ней и мечтает, как же!
— Что ты можешь знать о том, к кому я, как ты говоришь, бегаю?!
— Ах, да! — Беатрис хихикнула, толкнув Аньес в бок, и продолжила, — они показали тебе свою змею и теперь должны жениться, — рыжая задира засмеялась. Аньес схватила сестру за воротник и прошипела ей на ухо:
— Сестричка, ещё раз сунешь свой курносый нос в мои дела, я тебя сброшу с моста и скажу всем, что ты сама туда упала. Никто никогда и не узнает правды, поняла?
В ответ розовощёкая Беатрис пискнула что-то невнятное и, откашлявшись после внушительных объяснений сестры, тихо сказала:
— Ведьма ты, Аньес. Мать мне говорила. Чего только стоит твоя соколиха Каролина.
— Не ведьма... — Аньес смягчилась после вспышки гнева, — ну же, прости меня. Просто ты маленькая ещё и не понимаешь… — она пыталась обнять сестру. — Каролина мне благодарна, ты же сама помогала её лечить.
— Будто ты много понимаешь! Их Высочество… — дулась и хмурилась Беатрис.
Аньес закрыла рот сестры ладонью и засмеялась, увидев, как расширились глаза Беатрис и заблестели в сумерках, словно плошки с водой.
— Тс-с-с! Сестрица, пойдём домой, прохладно, а ты легко оделась. Анна опять будет ворчать, что мы шляемся неизвестно где допоздна.
— Шляемся… — так нехорошо говорить. Мы не какие-то там свинарки или пастушки. Ты испачкала подол котты, Аньес!
— Да-да, ты права, Беатрис, — Аньес нахмурилась и попыталась очистить грязь с каймы платья. Маленькая тростниковая свирель выпала у неё из завязок узкого кожаного пояса.
— Ай, Аньес! — Беатрис хмыкнула, — не видать тебе удачной партии. Ты — дикарка, мать так и говорит, что нет в тебе благородства.
— Принц Эжен обещал, что я буду королевой Гардарии.
— Ты?! — Беатрис всплеснула руками, — посмотри на себя! Ты неуклюжая, неловкая, да к тому же хромая…
— Мои туфли будет тачать королевский сапожник! Я перестану спорить и гневаться, вот увидишь! Я буду достойной королевой Гардарии, — высокая, стройная Аньес подхватила свою сестру — коренастую, щекастую сестричку — на руки и закружилась в танце.
— Ну вот опять ведёшь себя, как… — Беатрис не закончила фразу и засмеялась. — Оставь меня! Что ты вздумала под луной танцевать, глупая дурёха!
— Что ты, Беатрис! Давай уже повеселимся, пока юность дарит нам это время…

Так рассуждали девушки, входя за ворота своего замка. Их фигурки — одна высокая, другая поменьше — почти растворились в синеватой дымке вечера. Дул холодный весенний ветер. А на небе в малиновой мантии облаков красовалась луна. Будто кто-то большой и умелый приколол на тёмный небосвод яркую перламутровую брошь, окаймлённую красным бархатом. И все жители замка де Рюсак, ближайших деревень и окрестных городков смотрели на небо с восхищением и страхом. Старухи знали, что такое полнолуние не к добру, но надеялись, что майская пора, силы пробуждения природы и предвкушение большой страды помогут преодолеть все невзгоды.
Весна в этом году выдалась ранней и голодной. Суровые зимние заморозки, каких сроду не помнили старики, вымотали все силы, изрядно опустошив запасы зерна. Простые люди помнили, что самое ужасное — это остаться без хлеба. В некоторых домах дети, играя, «лепили» хлеб из остатков репы или лука. Когда же, наконец, из-под снега появились первые съедобные травы и цветы, родилась и надежда. Коровы и козы после рождения приплода начали делиться молоком, так что лепёшки из зелени и остатков муки, мёд и немного простокваши помогали жить дальше. Сейчас же, накануне лета, прибрежная долина Гардарии ожила и задышала. Вольно гулял ветер, шумела вода, трудилась земля, а огонь пылал не только в очагах, но и в сердцах людей, загораясь в них всполохами страсти и любви.

Пришло время рассказать тебе, дорогой читатель, историю семьи этих прекрасных сестёр. Аньес, Анна (ты ещё её увидишь) и Беатрис были единокровными сёстрами. Аньес была старшей дочерью рыцаря де Рюсак, рано потерявшей мать. Анна и Беатрис родились от союза рыцаря и графини Дезидераты — красивой, властной женщины, стремящейся к справедливости и всеобщему благу.
Графиня происходила из древних родов франкских и лангобардских королей. Она всегда знала, как подобает и как благородно, в чём святость и красота, а где порок и грех. Её идеально ровная спина, строгий взгляд серых глаз, строгий профиль, зачёсанные назад тёмные волосы с редкими нитями серебра, составляли образ прекрасный и идеальный. Возможно, только губы её были слишком уж тонки и всегда поджаты в строгую линию. Улыбалась Дезидерата редко и почти никогда не смеялась. Иногда лишь издавала она тонкий презрительный смешок, запрокидывая голову чуть назад и закатывая глаза. Вся её поза в тот момент говорила: «Какая пошлость!» или «Какое скудоумие, вы только посмотрите!», или «Так уродливо, что даже смешно».

Графиня Дезидерата была сдержана в своих потребностях. Она не стремилась к роскоши, экономно вела дом, исправно молилась Богу и соблюдала все посты. Она ценила аскезу и часто изнуряла дочерей ограничением в питании и чтением молитв. Время изобильных пиров в замке осталось в прошлом. Составив книгу рецептов с постными и простыми блюдами, лекарствами от недомоганий и некоторыми смесями для ухода за кожей и волосами, Дезидерата тут тоже проявила своё строгое мышление и аскетичный нрав, например:

«Чтобы отбелить руки и сделать их кожу мягче, черемшу варят в воде до тех пор, пока вся вода не впитается. Хорошенько отжимают, добавляют винный камень и два яйца. Этим натирай руки. Во имя Отца, Сына и Святого Духа».

«Чтобы снять покраснение с лица, прикладывай пиявки, что живут в тростнике. Но сначала место, к которому они пристанут, нужно промыть вином. Также помогает поставить их между лопаток и на висках. Слава тебе, Господи, слава тебе!»
«Чтобы сделать лицо белее и чище, возьми любисток, сок земляники и каштана, всё это преврати в мазь и намажь своё лицо. Аминь».

Она тщательно вела деловую переписку с продавцами и адвокатами. Однажды Дезидерата осталась в замке одна с маленькими детьми, а рыцарь Мишель уехал в поход. Оказавшись в центре вооруженной стычки — вероломного спора между соседями — она не растерялась. Сохраняя холоднокровие, Дезидерата написала мужу письмо о том, что слуги заколотили все двери в замке и стреляют из каждого угла, затем настоятельно просила прислать арбалеты, чтобы отбить нападение. В постскриптуме этого же послания она просила выслать им в замок миндаль, мёд для рождественских угощений и ткань, чтобы сшить детям новые платья, не сомневаясь в благополучном исходе небольшой войны, впрочем, как в итоге и случилось.
В отдельной башне замка графиня разработала и организовала систему хранения семейного архива, писем, документов, в которой разбиралась только она одна, зато была уверена, что документы в безопасности и защищены от потери и повреждений. Аккуратно сложенные стопки писем в ящиках. Аккуратно сложенные простыни в комоде. Аккуратно поставленные тарелки, бутылки и котлы в кухне. Аккуратность вещей и мыслей даёт чистоту помыслов — так жила Дезидерата. И в тех же суровых правилах воспитывала своих детей.

Шестнадцатилетняя Анна была маминой дочкой и всецело поддерживала идеи Дезидераты. Двенадцатилетняя Беатрис росла бойкой фантазёркой, но проделки младшей обычно с умилением прощали. Аньес была в стороне от мачехи, но с сёстрами дружила. С Анной они иногда занимались шитьём, с Беатрис работали в саду и гуляли. Старшую дочь Мишеля де Рюсак мачеха не понимала и недолюбливала. После рождения своих детей она старалась избегать общения с этой странной девочкой, перекладывая заботы о ней на нянек и служанок.
— Чего взять с дочери, если её мать была такой… — многозначительно расширяла глаза и приподнимала брови Дезидерата, давая понять собеседнику, что это слишком очевидно, чтобы обсуждать. — Если Господь не даёт детей, нечего их у дьявола выпрашивать? Если греховное семя в роду есть — оно прорастёт…
А что же Аньес? Она боготворила Дезидерату, обожала её и одновременно боялась. О матери Аньес я расскажу чуть позже. Немного терпения, дорогой читатель, давай по порядку!

Отец же девушек, Мишель де Рюсак, был рыцарем, служившим королю Гардарии Жаку Доброму, отцу того самого принца Эжена, чьи любовные признания вы недавно слышали. Рыцарь де Рюсак был не очень богат. Он унаследовал небольшой замок, где и обосновался со своей семьёй. Молодость де Рюсак проходила в доблести военных сражений, он редко бывал в замке. Заработанные в походах деньги рыцарь жертвовал церкви и беднякам, так что богатством не разжился.
После трагической смерти своей обожаемой супруги рыцарь Мишель полгода одиноко жил с маленькой Аньес и немногочисленной прислугой в замке. Но прошло время, и его душа ощутила свободу, руки соскучились по объятиям жены, а замок нуждался в хозяйке. До него дошёл слух о доброй бездетной вдове Дезидерате, томящейся в одиночестве в своём городском доме. Мишеля ждал новый военный поход с королём Жаком, и перед отъездом рыцарь решил найти госпожу для своего замка и мать для Аньес. Графиня Дезидерата благосклонно приняла предложение Мишеля, и два горевавших в своём вдовстве сердца объединились, найдя утешение.
Рыцарь Мишель не дождался сына. После рождения Беатрис Дезидерата несколько раз разрешалась от бремени мёртвыми мальчиками. Мишель мечтал о наследнике, но вместе с тем очень любил и баловал своих дочерей, считая их даром Божьим, обращаясь с ними как с особами королевской крови, конечно, настолько, насколько могло позволить его скромное финансовое положение. Глубокое, тёплое чувство как жар от протопленной печи всегда возникало в сердцах детей в присутствие отца.
Мишель помнил детство дочерей, помнил, как, едва научившись связно говорить, старшая Аньес возомнила себя правительницей далёкого королевства. На монетах этого королевства в качестве герба были изображены мягкие мамины руки, которых она не помнила, но мечтала о них. Средняя, Анна, просила укладывать её на кровати с краю, чтобы оставалось место для её будущих десяти детей, а пока — скрученных из тряпок кукол. Наконец, младшая, Беатрис, тихо пела свои песни, сочинённые на неведомых ихландийских и маусольских языках.

Родную мать Аньес звали Луизой де Морг. Родом она была из хорошей, состоятельной семьи. Красивая, добродетельная девушка отличалась скромным, тихим нравом. Рыцарь Мишель, живший по соседству, посватался к ней и получил согласие. К удивлению родителей, Луиза сразу ответила взаимностью чувствам Мишеля и через полгода стала графиней де Рюсак. Молодые жили счастливо и уединённо в замке, наслаждаясь обществом друг друга несколько мирных лет, но одно обстоятельство омрачало их жизнь. У них не было детей.
— Что мне делать? — рыдала Луиза на плече своей старой кормилицы, переехавшей с молодой госпожой в замок де Рюсак.
— Не отказываешь ли мужу в любви и ласке? — строго спрашивала кормилица.
— Не отказываю…
— Старается ли твой супруг сделать всё, чтобы порадовать тебя и твоё чрево?
— Старается, — краснела Луиза, отвечая старухе.
— Детка, тогда делать нечего, остаётся последнее средство, хоть оно и опасно, но всё лучше, чем сидеть пустой и ждать, пока твой супруг спровадит тебя в монастырь. Нет такого мужчины, который не желал бы наследника.
И поведала кормилица Луизе о ведунье, что живёт одиноко в избушке, в дальнем еловом лесу, там, где растёт большая ель. Слухи о ней ходили давно, будто бы даже всегда. Не всем удавалось найти тот домик: то появлялся он, а то исчезал. Говорили, что хижина угольщика, которого никогда не бывало дома, — точный признак того, что домик совсем близко. Но так же знали, что тот, кто находил это место, навсегда замолкал обо всём, что там произошло… Отчаявшаяся Луиза, а за ней кормилица отправились в еловый лес. В лесу было прохладно и темно. Луиза вздрогнула и прошептала:
— Слышишь? Топор стучит!
— Ничего не слышу, милая, стара я стала. Да мерещится тебе всё.
— Не мерещится, точно слышу: тук-тук-тук…
Был ли стук топора или нет — теперь никто и не скажет. Но вот дорога вывела женщин к хижине угольщика. Хозяина не было на месте. Большая поленница, пирамидой сложенная вокруг каменного столба, покрытая торфом и глиной, была сооружена добротно, слегка дымилась. Угольщиков-отшельников побаивались в деревнях, впрочем, охотно подкармливали и поддерживали, если слышали их просьбы.
— Пойдём-ка отсюда, — сказала кормилица. Луиза же будто и не заметила этой хижины и уверенно шла куда-то, уклоняясь от объятий елей, будто слыша чей-то зов. — Куда же ты?! — кричала ей вслед едва поспевавшая кормилица.
Наконец, еловые ветви расступились, и неожиданно путницам открылась светлая полянка с аккуратным фахверковым домиком с соломенной крышей. Из окна была видна фигура дряхлой старухи в белом платке. Она пряла кудель с закрытыми глазами.  Веретено, словно живое, кружилось в её костлявых пальцах, наматывая тонкую, едва заметную нить. Кормилица и Луиза подошли ближе и остановились перед дверью, что была совсем рядом с окном.
— Ждала тебя, — сказала старуха, всё так же не открывая глаз, но повернув голову к Луизе. — Проходи, но только одна.

Луиза побледнела, сложила руки на груди крестом и покорно склонила голову. Словно заворожённая, она легонько толкнула дверь и зашла в дом. Дверь медленно и со скрипом затворилась. Сами собой, а может, от порыва ветра закрылись и ставни.
Кормилица огляделась вокруг и перекрестилась. Медовый запах источала таволга, раскинул свои зелёные перья тысячелистник, покачивалась на ветру высокая крапива. Чуть поодаль цвели асфоделии, белёсыми шишками устремляясь к небу. В народе говорили, что поле асфоделей — это место для неупокоённых душ, тех, кто перед смертью не успел покаяться, это обитель уставших призраков… Подул ветерок, и соцветия блеснули своим невидимым пламенем, теряя лепестки. Кормилица поёжилась, присев на завалинку. «Как эти цветы могут расти здесь, в еловом лесу?» — с этими мыслями она и задремала. Снился ей странный сон, будто превратилась она в странствующего музыканта, кочующего из города в город, рассказывающего свои сказки, но не находящего покоя и дома. Кочевой зов заставлял музыканта снова и снова собирать свои вещи, покидать ворота города и двигаться дальше. Дорога, дорога… Бесконечная дорога уходила за горизонт и не давала надежды на пристанище. Очнулась кормилица от того, что Луиза трясла её за плечо, приговаривая:
— Пойдём, пойдём, бабушка.
Кормилица вздрогнула. Бледная, измождённая, уставшая Луиза, нежное дитя, было наряжено в венок из асфоделий, а на груди её болтался медальон с маленьким остроклювым птичьим черепом.
— Что она с тобой сделала?! — закричала старуха, схватившись за сердце.
— Пойдём, пойдём, — только и шептала Луиза, уводя кормилицу из спокойно-страшного места.
Ставни открылись, старуха в белом платке там уже не было, теперь маленькая девочка в красном платье продолжала плести кудель, мурлыкая под нос какую-то мелодию.

Вскоре Луиза забеременела и, как положено, через девять лунных месяцев, поздней осенью, к началу холодов, родила девочку: розовую, крепенькую, как спелое яблочко — и нарекла её Аньес. Обрадованный муж по случаю рождения своей первеницы решил собрать всех соседних лордов и друзей рыцарей на многодневный праздник. К столу подавали пармские пироги, выносили на широких подносах лебедей и павлинов, баранину с зелёным соусом, жареного лосося с шафраном, свежесолёную сельдь с луком и множество других вкуснейших блюд. Рыцарь не скупился на праздник! Хозяин развлекал гостей изобильными застольями, турнирами и охотами. Были приглашены знаменитые менестрели. Приехал сам король Жак Добрый, отметивший месяц назад рождение своего сына, наследника королевства Гардарии, Эжена. Кто бы мог тогда подумать, что судьбы этих детей переплетутся в будущем…

В последний день торжеств Мишель де Рюсак решил устроить большую охоту на крупную дичь. На рассвете егеря с охотничьими рогами отцепили собак. Почуяв след быстрого оленя, псы кинулись в лес. Полные сил и отваги рыцари погнали вслед за ними. Но хитрый десятирог будто испытывал мастерство охотников, уводя их всё дальше и глубже в лес. В конце дня измученные рыцари, один за другим отказываясь от погони, возвращались в замок на финальный ужин. И только граф Мишель, рыцарь де Рюсак, упрямый и гордый, не признающий поражения, продолжал преследовать десятирога, чьи быстрые ноги добежали до елового леса.
Спешившись, рыцарь зашёл в чащу, ощущая приятную прохладу и успокоение. Смолистый аромат хвои очищал ум от тревог и успокаивал алчущее победы сердце. Вдруг сквозь еловые ветки мелькнули очертания белёного домика с соломенной крышей, взметнулась крупная птица, порыв ветра скинул пару крупных шишек. Откуда бы тут взяться домику? Что за мираж? Но это не удивило рыцаря, ослепленного гоном охоты на зверя. На порог вышла обнажённая до пояса женщина в белой повязке на голове, с закрытыми глазами, напевавшая что-то тихо-нежное, переходящее в шёпот и вздохи. Граф был околдован, очарован, он забыл об охоте, о жене, о новорождённой дочке. Когда же лесная женщина позвала его к себе, он без колебаний пошел в её объятия.
— Пришёл долг отдать, так-то честно… — шептала она, лаская его своими поцелуями, дразня объятиями, то приближаясь, то удаляясь. Много женщин знал рыцарь, но эта лесная мавка не была похожа ни на одну из них: ни на страстных, темнокожих мавританских красавиц, которых он встречал во время похода ко Гробу Господню в Иерусалим, ни на сдержанных белокожих наложниц, привезённых в трюмах кораблей на продажу грубыми викингами, ни на застенчивую, холодноватую, влюблённую в него Луизу, стремившуюся угодить и подчиниться во всём, чего бы он ни пожелал…
Мишель вернулся в замок ранним утром. Луиза плакала. Друзья были взволнованы, накинулись на него с расспросами и обвинениями.
— Мы-то сразу поняли, что олень тот был ведом дьявольскими кознями, — ворчали одни.
— Да не в еловый лес-то ты забрёл, где по ночам танцуют фейри и поют сирены? — вопрошали вторые.
— Бледен ты, бескровен, Мишель, не к добру это… — отмечали третьи.
Растерянный и уставший рыцарь де Рюсак объяснил плачущей жене и встревоженным друзьям, что заблудился и провёл ночь в домике угольщика. Гости разъехались. Праздник завершился, хотя и оставил шлейф тревожного шелеста облетающих с деревьев листьев.
— Ш-ш-ш-ш… — шелестели они, нашёптывая недоброе.
С тех пор каждый вечер, дождавшись, пока намаявшаяся с новорождённым младенцем Луиза уснёт, — рыцарь де Рюсак вновь шёл в лес к чародейке и возвращался домой к рассвету.

Однажды ночью Луиза проснулась от непонятно откуда доносившегося стука, будто безжалостный топор угольщика продолжал рубить большие ветки елей. Она обнаружила, что постель Мишеля пуста. Выглянув за порог, Луиза увидела удаляющуюся во тьму фигуру мужа.
Подморозило. Воздух был прозрачный и студёный. Свет полной луны приглашал пойти по дороге. Не успев одеться, обжигая холодом стопы о колючие ледышки травы, чувствуя сильную боль в налившихся жаром молока грудях, Луиза шла за своим мужем, без мыслей и страха. Её охватил тупой, тяжёлый морок. Где-то рядом тлел костёр. На мгновение дым окутал фигуру Луизы, она перестала что-либо видеть и закашлялась. Вдруг она наступила на что-то острое. На мёрзлую землю пролилась кровь. «Топор! Откуда же здесь топор?» — быстро пронеслась мысль. Луиза взяла тяжёлый обух и продолжила свой путь. Неизвестно, сколько времени бедная женщина шла по дороге, появившейся будто из другого мира. Добрый лес, который она прекрасно знала, изъездив его во время прогулок верхом, теперь пугал и путал. И вот, наконец, просветлело, открылась залитая лунным светом полянка. Луиза увидела знакомый домик с соломенной крышей, а рядом с ним — мужа в объятиях лесной феи. Меньше, чем год назад старуха открывала ей путь к зачатию ребенка страшным ритуалом и шепнула напоследок:
— Возьму с тебя плату. Но такую, какую сама захочу и когда захочу.
Посмотрев с минуту на любовный танец своего мужа и лесной колдуньи в свете луны, Луиза медленно подошла к сопернице и ударила её в спину острием топора. Через мгновение рыцарь Мишель держал в руках не лесную фею, а собственную жену с топором в спине.

***
— Эжен, милый, как я скучала!
— Несравненная, милая Ауреола! Каждая мысль о тебе делает меня полнее, счастливей и живей. Люблю тебя, моя радость, всем существом, как только может мужчина, друг и преданный рыцарь. — Эжен говорил это и смотрел в небо.
— Мой дорогой, мой непревзойдённый, верный… — Аньес не успела договорить. Эжен перебил её:
— Вон там, видишь? Там лодка. Мои слуги приготовили её для нас. Идём скорее! Надо успеть поймать этот цветущий май, чтобы залить его мёдом любви своего сердца и наслаждаться воспоминаниями долгими зимними ночами…
— Пойдём, мой принц!
С виду простая деревянная лодка внутри была укрыта пурпурным ковром тонкого ворса, мягкие подушки с золотой вышивкой заполняли её своими пуховыми бочками, на дне лодки были разбросаны маленькие бутоны розовых роз, издававшие тонкий аромат чистоты и любви. Аньес и Эжен уединились в лодке, под ветвями ивы, спрятавшись в её зарослях возле берега, отдавшись лёгким покачиваниям затихшей Сены. Молодые любовники нежились в объятиях друг друга.
— Я принёс тебе подарок, моя милая, — с этими словами Эжен достал из-под бархатной подушки туфельки, маленькие, аккуратные, изумрудного оттенка с позолоченными пряжками, — их сделали специально для тебя из шёлка, привезённого из далёкой Лукки, видишь, с повышенной пяткой, чтобы ты меньше хромала.
— Какие красивые! — воскликнула Аньес, покраснев от удовольствия. — Это то, что я хотела!
— Я знаю! Помнишь, в нашей сказке Золушка получает туфельки в дар от Крёстной?
— Конечно, помню!
— Я решил сделать для твоих маленьких и самых необыкновенных ножек такой подарок, вместо крёстной, которой у тебя, кажется, нет?
— Нет, Эжен, она давно умерла.
— Но чудеса для хороших девушек всё равно случаются.
— Я не хорошая, но я молюсь о том, чтобы Спаситель послал моему сердцу смирение и милость, чтобы я обрела себя новую, светлую!
— Молись, Аньес, ты становишься спокойнее, как и положено будущей королеве Гардарии. Но для меня ты — лучшая уже сейчас.
И молодые люди увлеклись поцелуем. Аньес блаженно улыбалась:
— Как-то ты меня спрашивал, из чего бы я хотела сшить платье для нашей Золушки?
— Да, Ауреола, из чего? Надо обновить её гардероб.
— Она же так бедна, у неё нет денег даже на платье из мешка! Сделай что-нибудь для неё.
— Да… Тогда пусть ей снова поможет крёстная. Сошьём ей платье из облаков, конечно!
— Какое выберем?
— Смотри, как тебе вон то, с каймой цвета сирени?
— Да, оно восхитительно! А ещё из вина цвета рубинов, что привозят в дубовых бочках из Ломбардии, из цветов жасмина, того, что цветёт возле твоего дворца в Равенсоне. — Аньес говорила высоким, чуть дрожащим от волнения и удовольствия голосом. Принц едва прикасался к её щеке и вискам с пушистыми кудряшками своими длинными, тонкими пальцами. Откуда-то сверху, с ветвей скользнул паук, плетший тонкую нить гибкими проворными лапками. Принц смахнул непрошенного гостя в реку. Аньес этого не заметила и продолжала:
—…из взбитых сливок, с кружевами крепкой, сладкой пены… из оттенков летней ночи…

— Лёгкий ветер, играющий волосками пшеничных колосьев, — Эжен перебил Аньес, будто родившаяся в его голове мысль требовала немедленного воплощения и полёта, и он не мог её сдержать, — маковая пчела, добывающая настойчивой нежностью хоботка каплю нектара из призывно раскрытого, но капризного бутона, даже пена прибоя, тающая солёным кружевом на разогретом солнцем камне, — вся природа тогда замрёт от зависти ко мне. Потому что твой терпкий вкус и горячий аромат хмельнее и земного, и небесного мёда. Я чувствую это. Не спрашивай, как. Ты знаешь ответ…
Аньес замерла от восторга, ведь подобные «приступы слов», душившие принца, могли бы стать стихами, но он оставлял это дело трубадурам, а сам продолжал витийствовать:
— …бережен, пристален, прилежен, я вслушиваюсь в тебя так, заставляя себя стать чистым, как хрусталь и отражать тебя. Ты мой райский плод! Я стараюсь не роптать громко и быть благодарным за то, что могу, имею и умею, а мои дары много больше моих особенностей и невозможностей… — вдруг принц напрягся и съёжился, застонав от сильной боли.
— Что, опять?! — затрепетала Аньес, обняв его сильно и пытаясь утихомирить боль.
— Да… — простонал Эжен, — снова в его груди будто что-то разрывалось на части, огненным шаром разнося страх смерти.
— Сейчас пройдет, я обещаю, — Аньес гладила принца по голове и держала свою левую руку на его груди слева, повторяя, — сейчас, сейчас, мой милый, всё и закончится…
После тягостного приступа Эжен заснул на несколько минут. Очнувшись, он продолжил:
— Прошло, и правда. Ты — моя фея! Белый ангел в моём теле очень старается пройти свой нелёгкий путь, не обжечь собой, согреть тебя и осветить, а может, и освятить твою дорогу. Но быть крылатым и связанным в теле человека очень утомительно. Отец Себастиан как-то говорил, что я собой искупаю грехи не одного поколения своих родных. Может быть... — принц вздохнул и выпрямился, расслабившись, — ты, мой свет, мой кладезь тепла и веры. Ты, моё счастье, дающее мне силы продолжать терпеть себя. Сжав кулаки и зубы, петь и сражаться наперекор всему и самому себе тоже. Исполнять в меру своих слабых сил ту Волю, которая меня ведёт. Сегодня я думал о том, как соберу своё войско, и мы отправимся в Иерусалим. В дворцовых мастерских мне уже куют тонкие латы. Сошьёшь мне камизу, Ауреола?
— Непременно! Вышью обережным крестом и украшу символами жизни.
Солнце постепенно приближалось к горизонту, готовясь к закату. Замок Мишеля де Рюсак был совсем рядом. Аньес засобиралась:
— Мне пора, милый Эжен, я должна идти. Пусть эта ночь пройдёт у тебя без болей и кошмаров.
— Надеюсь, что ничто её не омрачит, миледи. Зовите меня, если в этом будет необходимость, моя госпожа! Я услышу тебя даже за несколько миль, ведь наши сердца связны — как эти два берега связаны рекой жизни…

Эжен проводил взглядом Аньес, взбиравшуюся по пологому берегу реки к полю. Небо розовело, становилось прохладнее и тише. Тонкие стебли рогоза качались на ветру. Принц вспомнил свою мать. Выжившая из ума королева Марианна напоминала теперь тоненькое деревце с гусиным белым пухом волос вместо когда-то густой кроны локонов. Её худое лицо с правильными чертами всё больше становилось похожим на маску, которую не трогают морщины и не царапает время. Что бы ни испытывала мать: радость, досаду, злость, удивление, боль, — рот её слегка приоткрывался, и с языка слетало только два слова: «Христос Воскрес!» Она никого не узнавала, погрузившись в свой мир безумия.

Принц родился слабым младенцем и с детства отличался болезненностью, странностями и замкнутостью. Маленький Эжен был похож на новорождённого оленёнка, оставшегося в лесу без родителей. После тяжелых родов его мать потеряла рассудок. Безумная Марианна жила в отдельной комнате в королевском дворце, в Равенсоне. Она была беспокойной, суетливой и всё время искала своего сына. Она была убеждена, что его рождение случилось только что, и когда ей показывали трёх- или пятилетнего Эжена, она начинала кричать и плакать:
— Верните мне моего ребёнка! Уберите этого мерзкого аиста с выпученными глазами!
Почему аиста? Это было странное, но повторяющееся сравнение, галлюцинация. Однажды Эжен, будучи уже взрослым юношей, спросил у своего врача, монаха Себастиана:
— Почему она всё говорит о каком-то аисте? Что будто бы я похож на аиста... Ты не знаешь?
— Я не знаю точно, мой дорогой принц, но могу предположить, что ваша мать, будучи безумной, а значит блаженной, видит в вас что-то такое... — Себастиан умолк, разводя руками в стороны невидимые занавесы, прячущие тайну и показывая, что не в его силах описать это, ибо он сам лишён дара.
Впрочем, Эжен сам всё знал. В шесть лет у него начались мучительные мигрени, дополнившиеся позже приступами боли по всему телу. Болел живот, разрывалась грудь, что-то беспощадное выворачивало жилы рук и ног. Себастиану удавалось немного снимать спазмы принца своими снадобьями, травяными отварами и молитвами, монах всегда был рядом. С началом приступов Эжен обрёл дар видеть то, чего не видят другие люди. Будучи ребёнком, он пытался рассказать о своих видениях взрослым. Слуги и няньки внимательно слушали его рассказы о Богородице, приходившей ночью, или о рыцаре-всаднике, у которого под шлемом оказывалось не лицо, а череп.

Но чаще всего он видел большого белого ангела с гигантскими крыльями. Впервые Эжен с ним встретился в самую длинную и тёмную ночь, накануне поворота колеса года к лету, когда по небу ещё стремительно бежал Стрелец, но его уже обгонял Пан Козерог, заметая звёздные следы своим рыбьим хвостом. Комната, где спал принц, наполнилась мелким, колючим мерцанием, из которого начал собираться образ. Это было что-то большое, пульсирующее, оно билось, металось и напрягалось, стремясь обрести форму, понятную для человека.
— Уйди, уйди, — кричал мальчик, отбиваясь своими худенькими ручками и уползая в угол алькова.
— Я тебе друг, не бойся меня.
— Уйди, уйди, мне страшно…
— Посмотри на меня, и ты перестанешь бояться. Ты готов посмотреть на меня? Ответь мне!

Ангел не говорил словами, но смысл его послания принц понимал интуитивно, на уровне мыслей.
— Да… — прошептал мальчик.
Убрав ладони от глаз, Эжен увидел Ангела во всей красе. Он был высоким, доставал макушкой до полукруглых сводов комнаты, а крылья его заполняли всё видимое пространство просторной спальни. Это крылатое существо было одновременно и леденяще-холодным, как самая холодная ночь в декабре, и огненно-обжигающим, как густой жар разогретого в зимнюю стужу камина.
— Я буду твоим покровителем, если ты согласишься, — продолжал он своё бессловесное обращение. — Ответь мне!

Эжен махнул головой и сказал:
— Да.
 — Я открою тебе своё имя. Позови меня, и я сразу приду. Ты сможешь взять от меня столько согревающего тепла и столько освежающего холода, сколько тебе нужно. Я дам тебе столько мудрости и прозрения, сколько ты сможешь вынести. После того, как ты станешь королём Гардарии, я передам тебе дар исцеления людей. Ты будешь особенным правителем! Но предупреждаю, что поделиться моим именем ты сможешь лишь однажды. Только один человек кроме тебя, принц, сможет узнать, как меня зовут, а значит, позвать меня и увидеть! Через своё имя я становлюсь видимым! Если же ты нарушишь договор, я покину тебя навсегда. Но беда не только в том, что ты потеряешь моё покровительство. Я не злой и не мстительный, но таков непреложный закон справедливости. Вместо меня в пространстве невидимого останется дыра, такого же размера, какой занимал я. И через эту дыру к тебе начнут приходить демоны и несчастья. Мне жаль, но так произошло с твоей матерью. Она платит безумием за свою несдержанность. Но кара накапливается, и ты, в случае нарушения данного мне слова, не только станешь безумным — ты умрёшь. Готов ли ты к такому уговору? Ответь мне!

Этот ангел источал столько света и мощи, радости и упоения, дерзновения и решимости, — всего того, чего не хватало Эжену. Принц, не задумываясь, ответил в третий раз громко и чётко:
— Да!
— Моё имя — Айин. Владей мною! — сказал Ангел и растаял мелкими блёстками.
Так Эжен обрёл Ангела, друга, с которым он делился своей жизнью, получая советы и любовь. Ангел рассказывал Эжену притчи и сказки, но после этих мистических встреч принц обычно испытывал страшный приступ мигрени, не отпускавший его иногда целыми днями. После того, как страдания отступали, Эжен начинал прозревать и предсказывать. Постепенно вокруг мальчика собрались заинтересованные слушатели, которым он рассказывал о своих видениях. Бледный, слабый, безжизненный принц говорил так:
— Солнце наш отец, Луна мать. Ветер нас в колыбели качал. Земля нас вскормила. Так сказал мне Ангел, имя которого произносить нельзя…
— … мир в огне страстей, и страданий человеческих не счесть, но повсюду бьют ключи хрустальной воды, она крепка, как дух того, чья боль перестала быть ядом. Так сказал мне Ангел, имя которого произносить нельзя…
— Бога мы не увидим, Бог — это сфера, центр её повсюду, поверхность же — нигде! Так сказал мне Ангел, имя которого произносить нельзя…

Но все эти визионерства и пророчества очень беспокоили короля Жака. Да, принц Эжен был слаб от природы телесно, но это общение с Ангелом будто ещё больше подтачивало силы мальчика. Как-то вечером король позвал своего сына и строго молвил:
— Это должно закончиться.
— Но почему, отец?! Ангел желает мне добра, поверь! Хочешь, я позову его? И ты узнаешь его имя.
— Нет, не хочу. Я понимаю, что не могу приказать тебе не общаться с ним, ибо только ты властелин своей души и несёшь за неё ответ. Но я, твой отец, король Жак, приказываю закончить рассказывать о своих видениях и тем смущать народ! Почему ты уверен, что общаешься с посланником Христа, а не Сатаны? Слава о тебе поползла в соседние земли, и мне не нравится письмо епископа Гийома Руанского, где он подозревает тебя в сношениях с дьяволом. Это может сильно подорвать авторитет моей власти, а ты, Эжен, мой единственный наследник! Ты знаешь, что твоя мать обезумела и не смогла больше родить мне живых детей. О горе, горе мне! — король Жак оскалил зубы в гримасе страдания и сжал кулаки, — я попрошу отца Себастиана подготовить тебя к первому причастию. Пора, Эжен! Ты станешь королем, воином и судьёй Гардарии. Оставь свои пророчества и поэзию на долю придворных юродивых, странников, трубадуров и старцев.

Принц вынужден был покориться воле отца и стать на путь воспитания своих воинских качеств. Надо сказать, что ежедневные упражнения на свежем воздухе, забота и наставления отца Себастиана, действительно, оказали благоприятное действие: Эжен окреп и поздоровел. Но, как и предполагал отец, его общение с Ангелом, чьё имя произносить нельзя, хоть и уменьшилось, но продолжалось тайно.
А что же мать Эжена, Марианна? Раз в год её поили каким-то отваром, она переставала беспокойно сучить ногами и размахивать руками, на время становясь спокойной и тихой. Тогда её выводили на балкон поприветствовать народ. Остатки красоты королевы, пребывавшей в состоянии болезненного забвения, всё ещё восхищали: её бледное лицо, большие тёмно-синие глаза, нос с лёгкой горбинкой, ямочка на подбородке, длинные руки с тонкими запястьями… В те минуты, когда она замолкала и успокаивалась, её лик излучал любовь и покой. Ими она наполняла всё пространство вокруг себя, за это её любил народ. И потому-то король Жак, доблестный рыцарь, владевший разным оружием, отличавшийся щедростью, не чуждый поэзии и немало странствовавший по белу свету, повсюду кружа головы дамам и содержа любовниц на стороне, — властный и смелый король Жак не решался развестись с Марианной, хотя причина — её безумие — была вполне убедительной для процедуры церковного развода.

В народе королеву Марианну почитали святой, к её подолу стремились приложиться. Тот же, кто был посмелее и отчаяннее, хватал её за руку, и она милостиво разрешала целовать свои тонкие пальцы. Народ был уверен, что прикосновение к королеве Гардарии исцеляет и спасает от многих болезней. За время жизни королевы Марианны страну миновала чума, и войны не затронули её границы, тогда как в соседних Кане и Руане от смертельной болезни вымерла четверть населения, а пожары битв не затухали. Это замечал и сам король Жак. В этом «талисмане» благополучия, в его жене от Бога Марианне было скрыто много терзаний и радостей его сердца.

Теперь, дорогой читатель, когда ты знаешь немого о непростых событиях раннего детства Эжена и Аньес, об их отцах и матерях, о потерях, которые в столь юном возрасте не проходят без шрамов на сердце, проследуем за их историей дальше. Вперёд, сказка, мчись к горизонту, крути эту землю своим вихрем слов!

Охотничий домик принца находился в нескольких часах ходьбы от замка де Рюсак. Рыцарь Мишель предоставлял свои владения королю Жаку. Лес, полный жирными куропатками, пугливыми оленями и злыми кабанами, был в распоряжении королевской семьи. Шумный праздник охоты сопровождался торжественными ритуалами, как и подобает королевской чести. Но большую часть времени домик пустовал. Там любил проводить летние месяцы принц Эжен, склонный по своей натуре к меланхолии и одиночеству. Его верный врач, монах Себастиан, разбил сад и небольшой аптекарский огород, чтобы свежие растения, из которых он делал лекарства для Эжена, были всегда под рукой. Душистая мята и валерьяна, цветущий белыми цветами алтей, любисток, амарант и купырь с озорными зонтиками соцветий, розмарин, медвежий корень, пажитник, рута, пижма и полынь, чабер, иссоп, шалфей и многие другие растения заботливо выращивал в своём саду Себастиан, следуя заветам своего учителя Одо из Мена, который в свою очередь бережно хранил знания Хильдегард…
— Кто такой Хильдегард? — спросила как-то любопытная Аньес монаха.
— Не такой, а такая. Это женщина, аббатиса из монастыря Рупертсберг, под Бингеном, оставившая духовные песни, книги видений и труды об исцелении души и тела, — ответил Себастиан.

Травы, настои, капли и пилюли творили чудеса. Но Себастиан всегда помнил и о том, что болезнь тела накрепко связана с болезнью души, а потому музыка и поэзия были непременными медицинскими практиками, целившими принца Эжена. Благоприятное действие оказывала и любовь Аньес. Отец Себастиан был посвящён в тайны молодых людей, радовался красоте их чувств, но сердцем видел приближающуюся беду.
Иногда Аньес, Эжен и Себастиан проводили время втроём. Монах рассказывал легенды и сказки своей далёкой родины, Ирландии, а также открывал тайны растений. Изучать травинки очень любила и Аньес, принц же в это время просто находился рядом, мечтательно замирая в своих мыслях или видениях.

— В детстве няня рассказывала, что лютик, который в народе называли куриной слепотой, — крайне опасный цветок, ведь среди лютиков прячется сам Сатана, — говорила Аньес, задумчиво смотря на мелкие жёлтые цветы, — черёмуха же облегчает душевную боль и усталость, говорят, что исцеляет разбитое от безответной любви сердце…
Аньес взяла из своей корзинки веточку лиловой сирени и, улыбнувшись, добавила:
— Чай из сирени поможет вспомнить прошлое, даже очень далёкое… А вот розмарин имеет благородную, светлую, даже ослепительную силу. И потому часто растёт у монастырей, часовен и усыпальниц, где, будучи бережно собранным, поможет не только вспомнить, но и вызвать видимый, осязаемый образ воспоминания… Сорванная после ведьминой ночи ветка боярышника должны быть повешена на чердаке, чтобы огонь с неба не мог поразить дом… А молодило, или очиток, поможет обнаружить и снять с человека заклятье…

— Что за деревенская магия бродит в тебе, дитя? — спрашивал её Себастиан, гладя по голове.
Аньес смеялась и продолжала:
— Вот, отец, папоротник, многоножка, сладкий корень его похож на лакрицу. Листьями многоножки питаются кабаны, олени, жуки и бабочки. На том месте, где грудное молоко Богоматери капнуло в расщелину скалы, и вырос этот папоротник. Потом Мария и Иосиф накормили этим растением голодного младенца Иисуса. С тех пор папоротник потерял свою горечь, став пищей для голодных. Отвар из папоротника внушает любовь тому, кто его выпьет.
— И сказал Бог: «Вот, Я даю вам всякую траву, приносящую семя, какая есть на лице всей земли, и всякое дерево, у которого есть плод, дающий семя; это будет вам в пищу», — напомнил монах Священное Писание.
— Расскажи, отец, историю про богомола! — улыбаясь, просила Аньес.
— Вы уже много раз слышали эту историю!
— Расскажи ещё, — с улыбкой попросил Эжен.

— Ну хорошо. Святой Трифон, — начинал монах, — твердил, что ему неизвестно, зачем Господу нашему нужно было творить мух и червей, если бы природа не имела нужды в этих странных тварях как в слугах смерти и пище для пернатых. Святого не убеждала красота обращения гусеницы в бабочку как символ воскресения. Слышал я, что святой Трифон считал наружность паука, клопа, муравья, вши, моли, мухи, комара и червя едва ли не бесовской. Но взгляни на богомола! В этой престранной твари Божьей сам Георгий-драконоборец, поверженный им дракон и скакун победителя словно сливаются в единое существо, ведь Создатель способен объединять для жизни кого и что Ему будет угодно.
Да, богомол редко попадается на глаза в нашем краю золотистых и лазурных полей, но у дуврских сахарных скал, становящихся на закате почти рубиновыми, там, где под невыносимо синим небом морская волна слагает псалмы, богомола встретить куда проще. И пусть его самка в назидание нам, одержимым страстями, пожирает самца после соития, я всё равно почитаю это существо монахом среди мельчайших, рядом с труженицей-пчелой и не гнушающимся навозом скарабеем, а может, и выше не только этих двоих, но даже и всех презренных мелких тварей вместе взятых.

— А про жука-оленя! — встрепенулась Аньес.
— Жук-олень, как и его далёкий родственник лесной олень, способен бороться со змеями, исцеляя землю от ядов искушений. Он нападает на зло стремительно и насаживает грехи на свои большие рога. Словно Спаситель наш, Христос, этот жук отрекается и от женского, и от мужского в себе, говоря о том, что только Бог является для него отцом и семенем одновременно. Это жук-монах, рождающийся в древесной коре от полёта ветра, приносящего живую силу Духа Святого.
— Не хочешь ли ты, Аньес, рассказать нам о мандрагоре? — улыбаясь, спросил Эжен.
— Не думаешь ли ты, что я сварила для тебя приворотное зелье из этого корня, похожего на человека? — язвительно парировала девушка.
— Уверен, что принц Эжен не имел ввиду ничего плохого, дорогая Аньес! — вступил в спор отец Себастиан, пытаясь не допустить ссоры, — Аббатиса Хильдегард из Бингена в своих видениях увидела мандрагору, возникшую из той самой земли, из которой была создана Ева. По её мнению, чтобы вытравить нечисть, выкопанную мандрагору надо обязательно положить в ключевую воду. А если и после этого земля останется на ней, то это верный признак, что она несёт в себе колдовскую силу дьявола. Корень мандрагоры она советует при болях каких-то частей тела. Нужно съесть те части корня, которые похожи на то, что болит: на руки, ноги или живот. При сборе мандрагоры вокруг растения нужно очертить металлическим предметом круг, и пока ты выдёргиваешь растение, пусть твой помощник затрубит в рог, чтобы не услышать смертельно опасный вой этого лукавого и ядовитого корня.
— Кормилица говорила мне, что мандрагора помогает женщинам при болях и меланхолии, а также если не получается зачать.
— И кажется, не всем это помогает… — рассеянно сказал принц.
— Не всем, — едва слышно ответила Аньес.
— Не забывайте, что дьявол, сложенный из бесчисленных ухищрений вреда, вооруженный стрелами злобы, угрожает человеку клыком, как вепрь; языком — как змея; рогом — как телец; копытом, как конь; хвостом — как скорпион; видом своим лишает голоса — как волк, жизни — как василиск. — Строго сказал монах и, смягчившись, добавил, — дети мои, а не пойти ли нам на сборы ежевики? Потом сделаем пастилу с мёдом и засушим на зиму, чтобы облегчать лихорадку и жар.
Их совместные изучения тварного мира, знаков и символов Бога были бесконечно прекрасны. Отец Себастиан говорил, что нужно знать и читать Библию, но надо изучать и Книгу Его творения, раскинувшуюся перед нами во всей своём изобилии и красоте.

— Мантикора, — читал принц пухлый манускрипт о чудовищах из библиотеки Себастиана, — посвящённый пламени и знаку Овна, есть надземный хтонический зверь. Встречается редко. Чаще всего выглядит как существо, напоминающее льва с небольшими рожками и скорпионьим хвостом. Встречается и в облике хищной длиннопёрой птицы со львиной головой. Селится мантикора в расщелинах гор. Опасается человека, нетерпима к серебру… — принц задумался и обратился к монаху. — Интересно, значит Ной вместе с обычными тварями уберёг от потопа и мантикору, если здесь говорится о ней?
— Возможно, наши праотцы встретились впервые с диковинными созданиями, когда вода уже выпустила землю из плена? — предположил Себастиан.
— Да, возможно… А вот послушай, тут дальше про чёрных единорогов!
Принц переворачивал плотные наощупь страницы пергамена, читал про ундин, уробороса, медуз и прочих странных существ.
— Ундины живут в озёрах, часто в еловых лесах. Их голоса манят мужчин, случайно оказавшихся рядом. Им кажется, что нет ничего слаще и чище голоса девы с хвостом. Их можно встретить в хрустальном чертоге на дне реки, в глубоком омуте. И в то же время ундины — воплощение огня, они пронизаны светом, их золотые волосы сверкают и горят. Они могут превратиться в белку, лошадь, лебедя или кукушку… Что значит любить, как ты думаешь, отец? — неожиданно спросил принц монаха.
Себастиан задумался и через некоторое время ответил так:
— Мужчина несёт в себе качество благородства. Он прощает, защищает, дарует, завоёвывает. Женщина всегда идёт к тому, что больше неё, она есть доверие и смелость. Тебе как мужчине, я отвечу, что любовь — это выбор.
— А как же счастье?
— В этом и счастье.

Бурная, деятельная Аньес рядом с Эженом обретала покой и останавливалась в благоговейном трепете. Она переставала бежать, спорить и суетиться. Из маленькой озорной девчонки, которую отец учил обращаться с мечом, мечтая о наследнике (именно во время таких упражнений она повредила ногу и стала со временем хромать), Аньес превращалась в тихую и кроткую девушку, кажется, именно такой должна быть королева Гардарии. Оставшись в саду с Эженом, в тени резной беседки, Аньес сказала:
— Мой дорогой, любимый, славный, нежный, обожаемый, ранимый и страстный, родной и дорогой возлюбленный! Щедрый, терпеливый, смелый и бесстрашный боец, отчаянный рыцарь! Мой восторженный, гениальный, боговдохновенный поэт и мистик! — улыбаясь, нежно говорила Аньес.
— Ауреола, я снова соскучился по твоим поцелуям! — Эжен едва прикоснулся к губам девушки и замер, любуясь её красотой. — Моя самая красивая, нежная, беззащитная, чудесная, заботливая, внимательная, чуткая! Моя летящая, лёгкая, поющая, неуловимая, невесомая, вечная и сияющая. Моё восторженное, изумлённое дитя иномирья и мира! Как твои дела? Что нового дома?
— Мои дела прекрасны рядом с тобой! Но я очень устала… Дезидерата пытается управлять всеми, кажется, она построила даже мышей в кладовках, во всяком случае, они перестали грызть наши мешки с запасами муки. Я молюсь, чтобы не перечить ей, но она говорит, что у меня злой взгляд...

Эжен рассеянно слушал девушку, смотря куда-то в сторону:
— Знаешь, милая, я снова вспомнил нашу сказку про несчастную Золушку. Помнишь ли ты, как недовольна мачеха Золушкой? Как пытается нагрузить её непосильной работой? Как заставляет трудиться и день, и ночь?
— Да, и я не перестаю удивляться тому, что Золушка всё терпит!
— Терпит. А ты сомневалась?
— Однажды я подслушала, как наша служанка Мэри бормотала себе под нос что-то в этом роде: «Как надоело чистить эту идиотскую печь и снова вытаскивать из неё пауков, а потом ещё и топить! Всё лицо и руки по локоть в золе… Ладони опять саднят и обязательно будут мозоли. Нужно успеть, покуда все не вернулись. Интересно, а думали ли они, чванливая Дезидерата и беспутные сестры, думали ли они, кто я на самом деле?»
— Так и говорила?! Это очень интересно! И кто же она на самом деле?
— У Мэри такой сильный английский акцент, наверное, она родом с Британских островов. Но дальше я не услышала, пришла чванливая Дезидерата и стала подгонять Мэри, ругая, что та копается и медленно работает! — оба рассмеялись.
— С этой её надменной дочерью?
— С Анной? Ну да, они похожи как две капли воды, и мачеха её очень любит. Беатрис она тоже любит. А меня… ты сам знаешь, меня она не выносит. Третьего дня говорит мне, принеси-ка вон тот ткацкий станок в башню, стало теплее и я, мол, хочу работать у света окна, а не тут, в полутьме. Я ей говорю, что, мол, дорогая мачеха, знаете ли вы, что даже двое мужчин не поднимут ваш станок, не то, что уж я. Ох и разозлилась она тогда! Припомнила мне мои детские шалости, как я разбила десяток гусиных яиц, как выпустила в окно её говорящего попугая, привезённого в подарок из далёкой Индии, как испачкала платье и как я к своему солидному возрасту не могу обрести плавность движений и уже перестать размахивать руками, когда говорю, потому что воспитанные девушки на выданье так себя не ведут! Переносила я для неё какой-то ящик со старыми веретёнами. Интересно было, заглянула. А там… — Аньес ахнула и хлопнула в ладоши, — там их дюжины три! И резные, и расписные, и почерневшие от старости, и совсем новые. Взяла я одно веретено, оно как выпрыгнет из моих рук! И само, само поскакало, да и раскололось на ступенях. Это было так странно! Деревянное веретено будто разбилось на части… Зашла Дезидерата и закричала на меня так истошно, так зло. Говорила, что то было веретено её матушки, наследное, да мне-то, мол, не понять, как получать благословение материнское. Я заплакала, Эжен… Говорю, что люблю её как мать, любуюсь её красотой и сноровкой все дела успевать, что хочу заслужить её любовь. Но стало ещё хуже. Она начала обвинять меня, что я с ней не спорю, говорит, что это мнимое послушание её расстраивает больше явной злобы, и она видит в этом только лукавство. Если бы ты знал, как она нудно и долго рассказывает о страданиях святых, о четвертовании и утоплении, отрезании каких-то частей тела и медленном сжигании на огне. Мне кажется, ей доставляет удовольствие это описание. Завтра она едет судить каких-то поссорившихся крестьян. Она — идеальный судья. Это то, что она делает лучше всего.

Эжен слушал Аньес с закрытыми глазами, потом будто проснулся и молвил:
— Умеет ли она любить?
— Не знаю... Как оценить сердце другого человека?
— Если она не любит тебя, то не умеет. Тогда и судья она плохой. Нет справедливости без любви.
— Ты рассуждаешь не как король.
— Именно как король, Ауреола! Я буду соединять закон и милость в своём правлении. Мы будем, вот увидишь! Моя радость, я знаю, как тебе нелегко. Но я всегда рядом, — Эжен взял Аньес за руку, обоим стало тепло и уютно. — Наша Золушка похожа на тебя, её бьёт и унижает мачеха, ненавидят сёстры…
— Мне непросто живётся, но меня никто не унижает и уж тем более не бьёт…
— Да, ты привыкла, но и ей тяжелее, чем тебе. Мы же знаем, что она преодолеет все невзгоды и станет королевой, как и ты!
— Хорошо, мой милый Эжен.
— Мачеха будет заставлять её спать на чердаке на соломенной подстилке, чистить печь и перебирать маковые зёрна, отделяя их от грязи. Золушка всё будет делать безропотно.
— Мне её очень жаль…
— У неё голубиное сердце и совсем нет желчи, как и у тебя.
— Ты же знаешь, что я ужасная спорщица! Но я пытаюсь справиться со своим глупым сердцем постом и молитвой Господу нашему.
— Глупости! Это всё так мило. Ты не умеешь злиться.
— Ты меня совсем не знаешь… — опечалилась девушка, закрыв лицо руками.
— Но однажды должно случиться чудо, — продолжал Эжен, будто не слыша Аньес, — и крёстная Золушки сотворит чудо, так же как мой Ангел, с которым я тебя познакомил в детстве.
— О, строгий и полный любви лик твоего Ангела, чьё имя произносить нельзя, навсегда поселился в моём сердце. Он греет.
— Он умеет и холодить.
— Я знаю, он иногда страшен, но он — свет нашего Спасителя.
— Он к тебе приходит?
— Нет, что ты, я не смею его звать. И владеешь им только ты.
— Да, но помни, что он открылся тебе, а значит и ты можешь его звать.
— Я помню, но робею. Я не достойна, и потом, я счастлива, ведь ты рядом. Чего ты ожидаешь от своей души? Есть ли у тебя желания, кроме жизни вечной? — спросила Аньес принца.
— Не измениться. Истина не меняется со временем. В жизни духа изменения невозможны.
— Ты достиг истины?
— Да. Я же король по крови.

Вскоре Эжен и Аньес поженились, жили долго и счастливо, преумножая славу и богатство Гардарии…
Что, не веришь?! Дорогой читатель, понимаю твои сомнения. Но ведь в старинной сказке чего только не бывает… Ты напоминаешь, что я пишу правдивую сказку? Да, напишу правду. В неё всё равно никто не поверит.


II
  Вода
Настал день, когда король Жак со своим войском покинул столицу под бравые завывания труб герольдов. Они уходили через ворота города, обещая победу святого Иерусалима. И хотя Святая земля была на знамёнах и в сердцах воинов, предстояла жестокая битва с англичанами: соседний Кан просил помощи.
Через несколько дней после сражения доблестный рыцарь Мишель де Рюссак, спешенный, в изорванной и потемневшей от чужой крови тунике, покидал поле битвы. Нет… «Покидал» — вовсе не тот глагол, способный отразить ужас и отчаяние, с двух сторон сжимавшие рыцарю бешено колотившееся сердце. Спотыкаясь о тела своих и чужих, наступая с чавкающим звуком на что-то влажное, рыцарь Мишель де Рюссак дезертировал, удирал с поля боя, пока вокруг него на этом поле продолжалась отвратительная оргия смерти. Ноги и руки мертвецов путались и сплетались друг с другом, словно ливийские змеи, пока под их клубком стонали раненые. Рыцарь не слышал криков и проклятий, летевших вслед, не видел озверевшего от вкуса крови неприятеля. Мишель де Рюссак хотел спастись, выжить, обдурить судьбу, обвести её, как обычно, вокруг пальца, станцевать бранль со смертью, отвлекая костлявую своей силой и куртуазным обхождением. Непонятно откуда прилетевший маленький арбалетный болт настиг его спину, пробив доспехи. Попав в самое сердце, он спас Мишеля от позора, взяв в благодарность его жизнь. Рыцарь погиб достойной смертью.
Король Жак получил смертельное ранение, но прожил ещё неделю, вернувшись во дворец Равенсона и успев сделать важные распоряжения.

— Подойди ближе... сынок... — голос короля звучал хрипло и тихо.
На его жёлтой коже темнели коричневые пятна. Придворные целители, приглашенные ко двору французские знахари и иноземные эскулапы называли их розами смерти.
Король Жак с рождения отличался богатырским здоровьем, в молодые годы его часто сравнивали с самим Геркулесом. На празднике урожая Его Величество под оханье и хохот гостей мог играючи поднять на плечи крупного телёнка. Теперь же былая сила и красота правителя стали добычей приближающейся смерти.
Когда принц наклонился к отцу, на юношу пахнуло кисло-приторной гнилью, смешавшей в себе тяжёлое дыхание и запах бесполезных снадобий.
— Я умираю, — прохрипел король, — ты обязан жениться, чтобы править и возглавить Гардарию. Ты слаб от природы. Опирайся на Бога.
Трясясь, король зашёлся в тяжёлом приступе кашля.
— Я не разочарую ни Вас, ни предков, отец. — Принц постарался придать своему голосу уверенности, но эти попытки выдавали в нём ещё больше тревоги от навалившейся ответственности.
— Я слышал, ты увлечён старшей дочерью де Рюсак?
— Да, её зовут Аньес.
— Несмотря на то, что надо бы искать невесту в других землях, теперь не до того. Тебе надо обрести корону и возглавить войско, а по закону Гардарии, это возможно лишь женатому мужчине.

На следующий день король Жак пригласил к своему одру Дезидерату де Рюсак, чтобы утешить и поддержать вдову и, наконец, поговорить о деле, о женитьбе принца Эжена. В комнате присутствовал епископ, принц и судья. Король возлежал на высоких подушках. Он был одет в белую камизу. Его корона находилась рядом с кроватью, на поставце с бордовой подушкой. Перед королём была оборудована столешница, покрытая белой скатертью, где стояла серебряная чаша с водой, украшенная головой агнца, предназначенная для мытья рук. Рядом располагалась плоская серебряная тарелочка, на которой поблёскивали вишни, даруя зеркальной поверхности своё отражение.
— Ваше Величество! — поклонилась Дезидерата, одетая в траурное чёрное платье. Её голова была увенчана богато расшитым высоким шапероном, с которого свешивалась тёмная вуаль из лёгкого муслина, закрывавшая её заплаканное лицо.
— Достойнейшая графиня де Рюсак, позвольте… выразить Вам свои… соболезнования, — король с трудом собрал в единое предложение все слова и зашёлся кашлем. Жестом он показал судье продолжать:
— После внезапной доблестной кончины супруга, по статуту королевства Гардарии, вдова Дезидерата, не имеющая наследников мужского пола, должна разделить наследство мужа между бедняками и королём, причём доли этого раздела дозволяется определить ей самой.

Дезидерата молча кивала головой и утирала слёзы, судья продолжал:
— Её дочери же наследуют только материнское имущество.
Король Жак чуть приподнялся на подушках и медленно, останавливаясь и задыхаясь после каждого слова, добавил:
— Предлагаю вам поступить следующим образом... Десятую часть вы отдаёте беднякам, а остальное наследие де Рюсак — королю. Рыцарь заработал свои богатства и ленные земли… на военных походах со мной, так что хорошо бы семье быть благодарной, — не в силах продолжать, король махнул рукой судье, тот закончил:
— Лично вам назначается достойная пенсия и возможность проживать при дворе.
Дезидерата выпрямила спину, приподняла тёмный покров вуали с глаз.
— У меня три дочери.
— Решено, что Ваша старшая дочь, Аньес, должна стать женой принца Эжена, другие же две могут выбрать себе уважаемый монашеский путь или обрести избранника с благословения короля, об этом мы договоримся.
Повисла пауза. Наконец, Дезидерата начала говорить:
— Я чту королевские решения, Ваше Величество. Но насколько я помню закон Гардарии, я вольна сама решать, в каких долях могу распределять имущество моего почившего супруга?

Судья поклонился, молча соглашаясь. Король продолжал напряжённо слушать.
— Так вот, — спокойно продолжала Дезидерата, — я бы искренне хотела согласиться с вашим приказом, но при одном небольшом изменении. Женой принца будет моя средняя дочь, Анна.
— Нет! — закричал Эжен.
Вдова строго и надменно посмотрела на него и продолжала:
— Продолжу отвечать вам честно, Ваше Величество, Ваше Высочество! — Дезидерата продолжала говорить медленно и ясно, по очереди смотря в глаза своим собеседникам, — Аньес не является моей родной дочерью. История трагической и таинственной смерти её матери должна вас насторожить. Нужна ли в вашем королевском роду такая особа? К тому же она заметно хромает. Да, увечье это не наследственное, а приобретённое, но зачем вам королева-хромоножка***?
— Спаси и сохрани Господь!  — прошептал епископ, перекрестившись.
— Не смейте так говорить об Аньес! — задрожал Эжен.
— Ваше Высочество, Аньес не создана для королевской жизни. Её бунтарский, необузданный нрав, её лукавство и свободолюбие не позволяют рассматривать её как королеву Гардарии. То ли дело Анна!
— Перестаньте… — прошептал Эжен, едва сдерживая слёзы.
— Помолчи, — перебил его король Жак и добавил, обращаясь к вдове, — я не против Анны.
— Я не женюсь на Анне, отец! Всё решено уже давно, Аньес будет моей женой и королевой Гардарии!

Король, судья и епископ молчали.
— Раз так, — подняла бровь Дезидерата, — то я предпочитаю отдать большую часть наследства де Рюсак в монастырь и на строительство собора в столице Гардарии...
— Прекратите оба! — поморщился король, — собор строю я. Тут нет никаких иных вариантов. Собор станет местом славы королевства, усыпальницей королей Гардарии, и первым там буду я… во всех смыслах!
— Отец! — снова закричал Эжен, бледнея и плача.
— Послушай, Эжен, поверь, ты привыкнешь… Это даже не стоит всерьёз обсуждать в свете твоего будущего титула, — король заговорил бодрее, будто разозлившись, обрёл силы, — если ты так не хочешь жениться на Анне и готов отречься от трона… Что ж, тогда надо звать моего брата, герцога Якова, сидящего в соседнем Руане. Насколько я знаю, ему совершенно всё равно на ком жениться…

Судья едва заметно улыбнулся, понимая, что король слишком хорошо знает и о трусости, и о тщеславии своего сына и сейчас просто пугает его рассказами о Якове, но на самом деле никогда не позовёт своего слабоумного братца на престол.
— Но я не готова отдавать Анну за…
— Не слишком ли Вы много на себя берёте, графиня де Рюсак?! — прорычал король, едва справляясь с болью.
— Простите, Ваше Величество, — смиренно прошептала Дезидерата.
Эжен рыдал в углу. Судья что-то записывал в своей книге. Епископ тихо молился и перебирал чётки.
— Итак, решено, — подытожил король. — Вы мне — деньги, на которые я построю собор и свою славу. Я Вам место во дворце и уважение… Вашей дочери — корону. Принц Эжен согласен. А теперь уходите все…
Король совершенно обессилел от разговоров. Он отвернулся к окну и закрыл глаза, тяжело дыша. Его движения качнули столешницу, и вишни соскочили с блюда на белую скатерть, обретая свободу. Чаша, упав на бок, выплеснула воду на подушку…

Гроза — это не то, что происходит вмиг и сразу. Нет, совсем не так! Даже если кажется, что гром прогремел в поле в летнюю жару — в ту пору, когда солнце томится в собственных удушающих объятиях, — не верьте, это только кажется. Грохот грома и вода в небесной тверди были заготовлены ещё в ночи, в высоких, не заметных с земли облаках, в порывах ветра, смешанных с морской солью волн, в колесе года, ведущем нас медленно и неукротимо к переменам. Гроза — это всегда медленно.

Принц Эжен жестоко страдал. Ещё вчера они с Аньес беззаботно мечтали о своём совместном правлении Гардарией, а сегодня всё рухнуло. Отец Себастиан знал, что тому, кто болен любовной болезнью, нельзя давать погружаться в одинокие думы, а потому всегда был рядом с принцем, читал ему Евангелие, размышления святого Августина и Альбера Великого. Лечение принца, погрузившегося в меланхолию, утратившего ясность мышления и крепость тела, нужно было направить на избавление от душевной боли. Прогулки в садах с журчащими чистейшей водой ручьями, умеренное потребление ароматного вина, разговоры и, конечно, музыка приглашённых ко двору менестрелей — вот что было организовано для принца, павшего духом.
— Дорогой принц, — как-то сказал монах, — может, Вы бы ответили Аньес? Она потеряла Вас и очень беспокоится.
— О нет, я не в силах сказать ей о решении отца… — горько заплакал Эжен.
— Может быть, мы бы все вместе смогли найти решение?
— Что ты меня изводишь! Нет никакого решения! Нет… Нас с Аньес разлучают обстоятельства непреодолимой силы.
— Позвольте дать Вам маленький совет. Откладывайте свадьбу, принц, соглашайтесь на всё, но откладывайте.
— Да?.. Пожалуй, это мысль, отец.
— Главное, не давать никаких обетов. Учитесь лавировать. Я не стремлюсь обучить Вас обману, лишь дипломатии!
— Да-да…
— Поговорите с Аньес.
— Нет, не могу…
— Сегодня во дворце назначен торжественный ужин с Анной де Рюсак и многочисленными приглашёнными.
— С Анной? — рассеянно спросил Эжен. — Но если судьба распорядится так, что нам с Аньес придётся расстаться?! — закричал принц, бросаясь на колени перед монахом, — что же делать, отец?
— Поговорите с Аньес, принц…
Задумчиво шагая по комнате, Эжен резко развернулся и тихо, себе под нос, сказал:
— Что ж, надо на неё посмотреть… — и снова громко, переходя на всхлипы, — так тому и быть. Значит, так надо. Такова воля Божья! Как можно спорить с Провидением? Я — будущий король и должен принимать решения не ради себя, а ради страны!

Пришло время, и Эжен внимательно посмотрел на Анну, в её светло-голубые глаза с длинными тёмными ресницами. Он смирился с тем, что в этой женщине скоро будет сосредоточено его королевство, его титул, его корона, трон, скипетр и держава. Но ничего из этого не могло его убедить в том, что он может полюбить её так же, как Аньес. Да, он может смириться со своей участью мужа этой женщины, но любить? Нет!
И вот однажды на обеде, устроенном специально для их общения, в камерном зале дворца, он услышал, как Анна говорит. Он слушал речи этой многословной певуньи, конечно, и раньше, но именно тогда будто впервые её услышал. Он отметил красивый голос — а это именно то, что он очень ценил в женщине. Сначала Эжен обратил внимание на голос, потом на глаза и движения рук, на лёгкие вздохи, закусывание губ, на маленькую родинку над бровью, нежную косточку на запястье... Он стал задавать ей вопросы и слушать её ответы. Эта увлекательная игра захватила его.

Анна говорила будто из глубины своего тела, из груди, чуть в нос, низко и протяжно. В тембре её голоса чувствовалась опора на что-то основательное. Он сравнивал, как говорила Аньес: высоко и легко! Она щебетала как птичка, звонко смеялась, её голос звучал по-девичьи задорно и ласково. Анна же смеялась редко, так же, как и её мать: запрокинув голову и закрыв глаза, она лениво издавала несколько выдохов: «Ха-ха!» — и замирала с широкой улыбкой, открывавшей ряд мелких, белых зубов. Впрочем, её зубы принцу тоже нравились. Они цепко брали мягкую сливу, крепкий орех, ломтик хлеба, преподнесённого им в пальцах, или кусочек сочного мяса — с ножа. Анна брала еду не губами, а именно зубами, помогая языком, будто берегла свои тонкие, розовые губы для духовных бесед, избегая презренной еды.

— Что есть плоть? — говорила она, ровно держа спину, смотря на собеседника сверху вниз, великолепно артикулируя губами, тогда как все остальные мышцы её тела будто замирали. Неслышно вздохнув, она опирала свой голос на столп убедительности и продолжала, — плоть — это часть животного и временного. То, что даровано человеку от Бога, называется ум и воля. Мы, христиане, должны помнить об этом всегда.
И в этот момент собрались все нити наблюдений, Эжен понял, что в этой юной женщине столько мудрости и стати, сколько нужно его Королеве. Он увидел её темные брови, высокие скулы, волосы, уверенно и гладко зачёсанные назад. Он увидел её грудь, скользнул ниже, «ощупал» глазами талию и округлые бёдра, широкие запястья и короткие, ловкие пальцы, державшие кубок со сладким вином крепко и аккуратно. И вот уже вся Анна собралась у него в единый образ — Возлюбленной. Сравнив её с подвижной, трепетной, тонкой Аньес, часто смеявшейся, шутившей, игравшей на своей свирели и рассказывающей о странных свойствах растений, Эжен поморщился. Нет-нет, всё-таки отец был прав. Кровь — великое дело!

— Чёрные единороги — ночные существа... — задумчиво начал свой рассказ принц, когда ужин подходил к концу.
Свечи медленно оплывали, капали воском, покрывая прозрачной вуалью металлические подсвечники. Эжен говорил тихо, но синь его глаз пылала в тени длинных ресниц, ловя отблески живого огня. На столе появился десерт — блюдо с крупной земляникой, которая, наконец, поспела, чуть задержавшись из-за холодной весны, оказавшейся для маленьких белых цветов не матерью, а мачехой. И всё же жизнь победила, весна одолела зиму, триумфально подняв на своём щите знамя с полем, усеянным ароматными ягодами. Земляника созрела!
— …чёрным единорогам неуютно при свете солнца, — продолжал принц, — они лучше видят в темноте, понимают язык безумных, младенцев, ночных птиц, растений и деревьев. Чёрные единороги могут унимать чужую боль, дарить сны, но сами не видят снов и боятся боли.

Анна замерла, превратившись в статую, похожую на ту, что украшали фасад северной башни собора в соседнем Руане. Она не дышала, не двигалась, кажется, даже её ресницы перестали трепетать и остановились, как крылья бабочки, заснувшей на цветке. Она смотрела на свечи, догоравшие в ярких предсмертных всполохах. Вдруг ей стало страшно. Большое, тяжёлое бремя легло на её плечи, тисками страха сковало грудь, оплело венком славы её лоб. Она будет королевой. И принц будет её любить. Она будет матерью наследника. Все её мечты исполнятся — теперь в этом нет сомнений. Это так почётно, значимо и …так тяжело! Ей показалось, что жизнь с королём Эженом будет достойной, но несчастливой. Ах, что за вздор! Что есть счастье?! Оно спрятано в слезах чёрного единорога.
— … они видят будущее по луне и звёздам, — продолжал Эжен. — Сердце чёрного единорога соткано из бархата и огня. Если по его следам пойдёт тот, кого он взаимно любит, то в следах чёрного единорога он найдёт алмаз размером с конскую слезу. Возлюбленная чёрного единорога, увидев его, может загадать одно желание, которое исполнится. Ему случается бывать очень гневным, страстным или печальным. Он дикий. Когда чёрного единорога сжигает гнев, то он слепнет и ранит всех, даже самых любимых, а прозрев, жестоко казнит себя. В страсти он может полыхать сиреневым огнём и это тоже бывает страшно, но в тоске он превращается в лунный свет…

Эжен продолжал рассказывать легенду о чёрных единорогах. История наполнялась подробностями и красотами. Анна была оплетена сиреневым огнём этих удивительных животных, и будто один из них страстно смотрел на неё в вечернем сумраке дворца. Эжен сочинил новую сказку для своей возлюбленной. Сказка о Золушке была забыта.
Если бы вы спросили Эжена:
— Эжен, любил ли ты Аньес?
— У кого не было увлечения в юности? За пределами бренного тела мы все сольёмся в свете Божественной любви… Какая же разница, что было когда-то? — ответил бы Эжен вопросом на вопрос, легко пожав плечами.
— Эжен, любил ли ты Аньес?
— Любил… но то была не любовь, как я её сейчас понимаю, скорее это было творчество души. Подлинная любовь теперь сидит передо мной, вот она, моя королева Анна, моя суженая. Она будет проповедовать моим подданным и наставлять в истинном учении Христа заблудшие души. Она родит мне крепких наследников, обновит и продолжит мой род.
— Эжен, любил ли ты Аньес?
— Я думаю, что Аньес — ведьма и приворожила меня, а я поддался этому мороку. Я виновен в том, что не уследил за этим искушением. То была дурная любовь…

Принц Эжен прогуливался со своей невестой в саду аббатства святого Георгия, куда за несколько недель до свадьбы приехала королевская семья и невеста Анна де Рюсак, дабы получить благословение на священный союз. Обручение будущих венценосцев было пышным и торжественным. Епископ провёл обряд, напутствовав молодых людей пожеланиями любви, верности и блага. Под сводами огромного каменного собора зазвучал хор мальчиков, их тонкие, серебристые голоса восславили «Gloria». Распев подхватил мужской хор, сливаясь в единую мелодическую волну, окутывающую сердца всех присутствующих гирляндой благоговения.

Эжен и Анна наконец остались одни в монастырском саду, в дурмане цветущих роз, чей густой, медовый аромат сводил с ума шмелей, птиц и влюблённых. Лепестки безупречно белых роз имели идеальную форму, сливаясь в гармоничный бутон. А где-то там, совсем близко, за высокими крепостными стенами, стремительная Сена бежала к берегам Британского пролива. Эжен совершенно потерял ощущение своих ног, спотыкался, казалось, что он вот-вот вспорхнёт и улетит на облако к ангелам. Анна была спокойна и благостна, впрочем, как всегда.
— Анна, Вам не холодно? Вы бледны… Чувствуете, моя любовь, как этот соня, июльский ветер, проснётся скоро, чтобы в сотый раз сосчитать верные ему цветы и травы. Вы слышите птиц? Мой верный слуга, Оракул-Себастиан, глядя на свою астролябию, обещал на этой неделе брачный танец яркого солнца с холодным ветром, — Эжен говорил, размахивая руками, иногда задевая Анну, извиняясь, слегка приобнимая её, и снова говорил. — Что же я как дурак тут бормочу о погоде… И не могу сказать главного, — он встал перед девушкой на колено и поцеловал её руку. — Вы — мой Иерусалим, Анна! Я не верю так ни в одну святую плоть, как в Твою!
Она загадочно улыбнулась, как кошка, разомлевшая на солнце. Ей были приятны речи принца. Крупные, сочные вишни дразнили своей спелостью, свисая с веток, желая подарить удовольствие. Было поверье, что монастырские вишни благословляют на зачатие детей. Анна сорвала пару ягод, угостив себя и принца. Эжен съел вишню и будто не заметил, как кисло-сладкий сок наполнил его рот и гортань, он продолжал говорить:
— Наверное, я принц-еретик, но я верю в Любовь и прямое Богообщение. Так же, как и в силу Его Таинств, свершаемых из сердца, а не только по обряду: от метанойи до евхаристии и венчания. Эта вишня, полученная из Ваших рук, значит для меня больше, чем причастие…
— Что?! Что Вы такое говорите, принц? Негоже допускать такие мысли будущему королю Гардарии. Я не могу Вас поддержать. Таинства возможны только в лоне церкви и никак иначе, — добавила Анна и, отвернув своё строгое лицо от принца, сорвала ещё несколько сочных вишен.
— О, моя драгоценная королева Анна, как Вы правы в своих суждениях. Я нисколько, ни на мгновение, ни на волосок не усомнился в важности Церкви, дома Господа нашего. «Кто найдет добродетельную жену? Цена её выше жемчугов; уверено в ней сердце мужа её, и он не останется без прибытка; она воздаёт ему добром, а не злом, во все дни жизни своей». Вы же помните, так говорил мудрейший из мудрецов Соломон? Но позвольте, я познакомлю Вас кое с кем?
Анна нахмурилась и отрицательно качнула головой:
— Я наслышана о Вашем подозрительном визионерстве, принц. Избавьте меня.
— Поверьте, моя обожаемая Анна, так уж получилось, что я по роду рождения принц, но по душе — я поэт!  Я вижу образы и рифмы, я ловлю сказки и очертания несказанного… И скажу от чистого сердца, что ради любой женщины и любого человека на свете кроме Вас одной, я бы не согласился расстаться с этим даром.
— Я не требую от Вас, Эжен, таких жертв.
— Да-да, не требуете… Но всё же Вы бы хотели видеть рядом с собой обычного мужчину?
— Я Вас люблю таким, каков Вы есть. Вы не обычны по крови, Вы — будущий король. Не стоит себя перекраивать, — говорила Анна, беря зубами очередную вишню.
— О, милая моя, милосердная Анна, как Вы добры ко мне. Я не стою и мизинца на Вашей ноге. Но все же… я хочу показать Вам своего Ангела, чьё имя называть нельзя. Этот Ангел со мной с шести лет. Это часть меня. Иногда мне кажется, что это я сам!

Анна нахмурилась, обиженно поджала губы, слившиеся в тонкую ниточку, и тихо ответила:
— Хорошо, принц. Не буду больше с Вами спорить, единожды высказав своё мнение.
— Я знал, я знал, мой огненный, непримиримый цветок, что доброта Вашего сердца бескрайня!
Принц отвернулся в сторону и будто умыл лицо невидимой водой, повторяя едва слышно:
— Я верю, верю в любовь, всё исцеляющую. Господь простит меня, Господь всемогущ, и Ангел — его посланник… — наконец, принц взял Анну за руку и, закрыв глаза, торжественно произнес, — Айин, приди!
Через несколько секунд подул тот самый заспавшийся летний ветерок, сорвав лепестки белых роз, из которых собрал своё тело Ангел. Он пылал и холодил одновременно, его взгляд был суров, лик страшен. Он молчал.
— Милый, дорогой Айин, — начал принц, — позволь мне показать часть своего сердца, истинную, настоящую, ту, что будет частью меня и в мире горнем. Я соблюдаю твоё условие, я его помню, чту и уважаю. Анна — моя половина, значит она то же самое, что я сам, а не другой человек. Мы — едины, и пусть до слов священника, объявившего это, остаётся ещё несколько недель, таинство нашего брака уже заключено в наших сердцах…
Ангел молчал. Его крылья полыхали. Из воздуха внезапно собрался меч, поблёскивавший металлом на солнце. Ангел взмахнул им, будто разрубая невидимую стену, и исчез, не сказав ни слова.

Анна не изменилась в лице, только дыхание её участилось, а руки мелко задрожали. Изумлённая встречей с чудом, она не могла молвить слова. Принц же замер, окаменев. Он будто ожидал, что большой меч разрубит его тут же, или же солнце испепелит, или же он упадёт замертво от любой другой казни. Но нет, ничего дурного не случилось. Пылал цветущий сад, танцевал ветер, шумели деревья, и всё пространство этого места было наполнено жизнью. Принц выдохнул и засмеялся:
— Простил! Я верю в Любовь. Моя вера меня спасла! Нас спасла, Анна! — Эжен кинулся её обнимать. Растерянная Анна с улыбкой, ничего не понимая, принимала его объятия. Красные ягоды на ветках вишни мелькали в зелени деревьев то тут, то там…

Постепенно принца перестали беспокоить боли и мигрени, впрочем, как и образы, и видения — но он этого не заметил, так как рядом с ним всегда была Анна. Он начал жить счастливо, как обычный мужчина, как обычный принц, ожидающий день коронования.
Спустя месяц, в городе разразился скандал. Пропала одна из главных святынь Равенсона — меч Карла Великого, вонзённый в скалу. Как можно было вытащить кусок металла, казалось, вросшего в тело камня, ставшего с ним единым и неделимым? Кто посмел украсть древнюю реликвию города? Паломники негодовали, народ гневался и требовал расследования. Хранитель ключей часовни Сен-Элиера был жестоко допрошен. Но плачущий старик, кажется, не врал: вечером он закрыл часовню на замок, запер калитку, и за ночь ничто не будило его. Верный пёс Алеф тоже безмятежно спал, не подавая голоса. Потеря святыни — это ужасное предзнаменование грядущих бед. Близился конец света. Возле часовни стояли двое пилигримов, пришедшие утром к святыне и обнаружившие пропажу меча:
— Жан, как думаешь, это воры катары утащили меч?
— Какие ещё катары! Им не под силу. Моя тёща видела сон намедни, что налетел на город громадный змей и громыхнул так, что разрушилась часовня и сама скала…
— Да ну! Известно, что твоя тёща — баба глупая и злая, всё ей страшные сны снятся.
— А вот сон, когда у нас порося стибрили, сбылся!
— Жан, какой ты дурак, что сравниваешь меч Карла и своего порося!
— А может, ты дурак, Поль?! Иди-ка сюда, я посмотрю в твои бесстыжие глаза…
Возле часовни дежурили паломники в непрерываемой молитве. Народ нуждался в успокоении. Было решено поскорее устроить радостное событие: королевскую свадьбу.

И вот настал долгожданный день в начале осени. Моросил лёгкий дождь, но было ещё тепло. В городе собралась толпа поприветствовать свадебную процессию принца Эжена и Анны де Рюсак. Эжен выглядел спокойным и удовлетворенным. Он был румян и свеж. Его осанка выправилась, он сидел прямо и уверенно. Огромные рукава его длинного плаща были подбиты мехом горностая и спадали на лошадиную попону красивыми складками. Головной убор его был украшен птичьими перьями, особенно выделялся павлиний глаз, смотревший поверх всех внимательно и надменно. Рядом с ним на коне восседала Анна. Она выглядела великолепно! Королевские мастерские не пожалели средств на пошив наряда для невесты. Ее тёмно-зелёное бархатное платье ниспадало красивыми складками, а длинный шлейф касался земли. Нижняя рубашка, деликатно выглядывавшая на шее, имела тонкий оттенок майской розы, освежая бледное лицо взволнованной невесты. На голове у неё высилась высокая цилиндрическая шапочка и ажурный золотой венец. Чепраки их лошадей были украшены розами, гладиолусами, маргаритками, дубовыми ветками и позолоченными яблоками.

В толпе зевак, встречавших свадебную процессию будущего короля Гардарии Эжена, стояла Аньес. Она махала рукой вместе со всеми: бледная, заплаканная, с сердцем, бившемся так быстро и громко, как набат, извещавший когда-то город о начале чумы. Она была просто одета, от накопившейся тоски похудела и подурнела. Замотавшись в коричневый шерстяной платок, она сливалась с толпой, кидавшей молодожёнам цветы, осыпавшей их лепестками роз и семенами пшеницы.
Принц смотрел по сторонам, благосклонно принимая пожелания и обожание своего народа. Вскоре после свадьбы его коронуют, и он начнёт править! Его взгляд скользнул по лицам людей справа, затем он озарил своим вниманием людей слева. Вдруг какая-то замарашка выскочила за ограждения и начала кричать:
— Эжен, мой милый рыцарь! Не верь тем злым наветам, что стремятся нас разлучить! Я тебя люблю! И желаю тебе счастья!
Стражники схватили сумасшедшую девушку, кричавшую столь странные для торжественного события королевства речи. Толпа смеялась и скандировала: «Лю-лю-блю-блю! Люблю!»
— Кто это? — равнодушно обернулся принц к отцу Себастиану, находившемуся, как всегда, неподалёку, на случай если Эжену понадобится помощь. Себастиан побледнел от осознания того, что охрана пытается связать старшую дочь Мишеля де Рюсак, Аньес, очевидно, и правда, двинувшуюся рассудком от того, что принц выбрал не её, а сестру Анну.
— Господи помилуй! Это Аньес, принц! Велите её освободить! Ей нужна помощь…
— Кто? — равнодушно спросил Эжен, не повышая голоса, — не может этого быть, ты ошибаешься, Себастиан. С чего бы Аньес быть в таком состоянии?
— Это Аньес, принц! Освободите её! — закричал Себастиан, пытаясь приостановить своего коня.
Эжен обернулся и неожиданно закричал высоким голосом, срывающимся на фальцет:
— Ты совсем одурел, старый кретин! Всех лечишь, и не можешь вылечить свои глаза! Эта убогая посидит в темнице, чтобы осознать свою вину за срыв моего с Анной торжества!

Себастиан умолк. Торжественное шествие продолжилось. Аньес связали и поволокли подальше от важного государственного события. Она изловчилась вырваться, укусив стражника, и закричала:
— Из всего хранимого береги своё сердце, рыцарь! —  закашлялась хлынувшей из носа кровью, но продолжила, — ибо в нём есть источник…
Закончить фразу она не смогла, хлёсткая пощёчина заставила Аньес замолчать и осесть на руки охраны без сил. Толпа скрыла некрасивую сцену с юродивой девицей, продолжая славить молодого принца Эжена. Герольды подняли свои длинные трубы, блестевшие на солнце, и извлекли пронзительные звуки. Себастиан ехал на коне, покорно следуя движению процессии. Его губы жевали какую-то фразу, глаза потемнели и будто не видели ничего вокруг. Отец Себастиан обречённо повторял одно и то же:
— Как же ты теперь будешь жить, Эжен?
Принц выпрямил спину и, взяв Анну за руку, продолжал благодарить народ своей улыбкой.
Птицы кричали, деревья шумели, толпа улюлюкала, но его сердце стучало:
«…Э-то бы-ла не Аньес. Э-то бы-ла не Аньес. Э-то бы-ла не Аньес…»

***
— В идеальном образе рая обязательно есть весенний вечер. Когда день отступил, за окном поют соловьи, деловито чирикают ласточки, полыхает закат на горизонте, а где-то рядом восхитительно пахнет цветущая акация. Дом чисто убран, все дела завершены. И ты замираешь в тишине момента… — так размышляла вслух Аньес, сидя на скамейке рядом с отцом Себастианом, плетя корзинку из осоки, — …слышишь, как течёт время, слышишь хруст мельницы, что мелет события и переживания дня, превращая их в муку прошлого, из которой ты вскоре испечёшь хлеб своей жизни…
Отец Себастиан сидел рядом с ней, прикрыв глаза, улыбаясь словам Аньес и перебирая чётки. Перед ними расстилалась небольшая клумба алых маков, поблёскивавших пламенем своих лепестков на ветру, неожиданно разросшихся десятком там, где прошлым летом едва ли взошла пара. Аньес играла на своей свирели старинный напев, грустную песню о менестреле, которую пел ей когда-то Эжен.
Эжен и Анна после коронации приступили к правлению Гардарией. Запланированная поездка в Рим была отложена из-за опасности нападения с моря. Соседним государствам нужна была помощь. Молодой король, женившись и обретя свою корону, перестал болеть, он готовился к войне. В услугах Себастиана больше не нуждались, но ему разрешили жить в охотничьем домике и возделывать аптекарский огород: лекарства всегда пригодятся.

После свадьбы принца Эжена и случившегося на следующий день коронования, после трёхдневного торжества, прокатившегося пирами, собиравшими крестьянскую дань в виде дичи и свинины, вина и масла, сыра и муки, после того как народ уснул, наконец, в изнеможении от радости, а молодожёны уединились в покоях, Себастиан отправился в темницу, где томилась Аньес. Он бы сделал это раньше, но всякий раз, когда он пытался уйти, его возвращали по тем или иным неотложным обстоятельствам. И кроме того, он никак не мог добиться внимания короля Эжена, чтобы получить его подпись в документе о помиловании какой-то городской сумасшедшей.
— Сдалась тебе эта юродивая!
— В этот светлый день, наполненный событиями огромного значения для Гардарии, Ваше Величество, прошу, проявите благородство и сострадание. Народ это оценит, — просил монах.
— Народ? — тихо спросил король и задумался. — Внимание! Первый указ короля Эжена! — огласил он, прервав праздничную трапезу. — Помиловать и освободить преступников и нарушителей спокойствия, заточённых в подвалах городской ратуши Равенсона, с условием их вечного изгнания из Гардарии!
По залу раздался возглас изумления, восторгов, аплодисментов, кто-то крикнул: «И катаров?!», «Да здравствует король!», «Ура!» Король продолжал:
— После трапезы гуляющих ожидает игра, битва апельсинами, привезёнными из Испании кораблём специально для праздничных событий!
И снова по залу пронеслось: «Здоровья королю и королеве!»

***
Отец Себастиан нашёл девушку едва живой в каморке без окон, с одной только охапкой сена вместо тюфяка. Пол был мокрый, в углах скопилась зловонная вода. Охранники говорили, что сначала Аньес металась по своей темнице и кричала как раненное животное, истекавшее кровью. Они говорили также, что не посмели её обидеть, хотя истошные бабьи вопли изводили и терзали их пуще лихорадки. И так уж хотелось её прихлопнуть, но — как один повторяли они — не посмели, ибо на страже, у двери каморки, сгорбившись, сидел белый ангел, сложив свои крылья на спине. Ликом строг, холоден и горяч одновременно, этот ангел настолько напугал стражу, что они решили уйти подальше от этой странной девицы, надеясь, что она всё равно скоро уйдёт в небеса, умерев от голода и своих страданий. А если нет — то на костре ей самое место, ибо издавать такие нечеловеческие крики в соседстве с ангелом, не видя его или не веря в его помощь — суть ведовство чёрной души и ничего больше.

Но Аньес не умерла. Она потеряла много сил и теперь спала, иногда постанывая в забытьи. Дух её был жив и силён по-прежнему. Себастиан перенёс девушку на повозку и в сумерках отвёз её в охотничий домик принца, а теперь уже короля Эжена. Сезон охоты завершился, об этом месте не вспомнят теперь долго. Когда он взял её на руки, то увидел близко белое, бескровное лицо, седые волосы вперемешку с пшеничными локонами, содранные ногти, царапавшие стены. Её облик напоминал ему умирающего аиста, которого он однажды нашёл на дороге и перенёс в траву, чтобы дать место упокоения этой благородной птице. Аньес была похожа на аиста и внешне, и наощупь: костлявое, истощённое тело в грязной льняной камизе, заострённые черты лица, длинные ноги и руки — казалось, что в ней едва теплилась жизнь. Отец Себастиан не видел Ангела, но догадывался, о ком говорили охранники. Слава тебе, Пресвятая Богородица, за посланника света и защитника бедной заблудшей души. Если Аньес так охраняют, значит есть надежда на то, что она выживет.

Прошло несколько недель, прежде чем девушка начала потихоньку вставать с кровати. Как-то утром, долго дожидаясь, когда она выйдет из своей комнаты, отец Себастиан подошёл к двери, намереваясь войти. Остановив руку за секунду до стука, он услышал, как Аньес тихонько нараспев говорила:
— Мой милый, выжги мне глаза своим огнём, чтобы они не смотрели на тебя и перестали плакать. Мой доблестный, залей мне в уши расплавленный металл, чтобы они никогда больше не услышали твои слова о нежности-любви. Мой дорогой, вырви мне язык, чтобы он никогда не попрекнул тебя об ушедшем и перестал терзать меня. Мой смелый, отруби мне руки, чтобы они не смогли тебя никогда обнять и не царапали бы себя до крови по ночам, ища того, кто ушёл без возврата. Любимый мой, вырежи из моей груди сердце, положи его на костёр, и оно само узнает, как из пепла соколом улететь в вольное небо…

***
Прошёл ещё месяц, и Аньес уже настолько окрепла физически и душевно, что прибирала дом и поддерживала очаг при первых заморозках. Это была не та Аньес, которую знали мы, дорогой читатель. Её движения, прежде бойкие и порывистые, навсегда переродились в задумчивую неспешность. Её глаза потемнели и стали теперь скорее карими, потеряв оттенок изумрудной зелени. Её плечи будто продолжали нести бремя тоски и не распрямлялись в свободном вдохе. В этой ещё совсем юной женщине будто навсегда поселилась старуха, знающая, ведающая, помнящая. Иногда Аньес надолго уходила в лес и не рассказывала о том, что там делала. Отец Себастиан волновался, но на все его вопросы она отвечала печальной улыбкой и короткой фразой:
— Не беспокойся, теперь мне ничего не страшно.
Отец Себастиан ничего не рассказывал Аньес о новостях королевского дома. Она и сама не спрашивала. Доходили вести, что королева Анна понесла, и их королевский первенец, наследник Гардарии, родится уже скоро.
И вот однажды холодным весенним вечером, когда Аньес и Себастиан грелись у печи, укутавшись в бараньи шкуры, Аньес произнесла тихо и протяжно, в своей новой манере:
— Брак — то, что треножит и унижает любовь, да, отец Себастиан?
— Ты это спрашиваешь у монаха? — улыбнулся он.
Аньес грустно кивнула. Себастиан продолжил:
— Свадьбы происходят по другим законам, часто не по любви, а по расчёту, удобству и Господнему благословению. И потом, жить с человеком это не то же самое, что любить его.
— Он не может без любви. Он её полюбил, — прошептала Аньес.
— Это хорошо, дитя моё. Любовь — это жизнь для человека. Нет ничего кроме любви.
— Мои письма перехватывали?

Отец Себастиан был готов к такому разговору. Он решил солгать во имя блага. В сущности, какая теперь разница, как к ней относится принц Эжен? Они всё равно больше никогда не встретятся. Аньес обречена на монастырь, хочет она того или нет. Там она скоротает свою печальную жизнь и умрёт лет через десять от какой-нибудь болезни, но умиротворённая и спокойная.
Себастиан помнил, как принц читал её послания, как он молчал, думал, вздыхал и, наконец, выбрасывал её записочки в огонь очага, в ров за окном — куда придётся — не желая их перечитывать и смущать этими строками из умершего прошлого свою дорогую Анну. Себастиан помнил, как принц принимал сообщение о том, что Аньес де Рюсак просит об аудиенции и ждёт разрешения войти, и как остроумно отвечал, ко всеобщему удивлению и смеху:
— А-а-а меня здесь нет!
Себастиан помнил равнодушие королевы Анны, часто присутствовавшей при этих сценах. Надо сказать, что она никогда не покидала Эжена, потому что он начинал сильно тревожиться и злиться, если Анна покидала его больше чем на час. Казалось, что принц изо всех сил пытался забыть Аньес, Ангела, чьё имя произносить нельзя, и свои потоки поэтических строк, и Анна в этом забвении играла самую главную роль, символизируя новую, правильную, праведную жизнь короля и мужа.
— Да, детка, перехватывали, — наконец ответил Себастиан, поправляя полено в очаге.
— Спасибо, отец, за эту благословенную ложь… — заплакала Аньес.

И вдруг она начала говорить с невидимым принцем. Отец Себастиан молчал и оставался рядом. Аньес негромко произнесла:
— Ты просто не узнал меня тогда. Я ведь так накрутила себя, что почернела от разлуки… Но тебе я зла не желала, я была рада за вас с Анной. Я молилась о вашем счастье. Да, честно говоря, сначала я очень хотела её убить, это правда. Но через некоторое время моя жгучая ревность переродилось в страстное желание вам помочь, поучаствовать в жизни вашей семьи. И я приходила, просила, чтобы она устроила меня своей фрейлиной или хотя бы горничной. Но почему-то меня отгоняли от дворца как бешеную собаку.  Я ничего плохого не хотела, слышишь? Я хотела быть нужной! Да, кому нужна хромая королева? Теперь я вижу, что твой выбор Анны — справедлив. Я не могла бы быть полезной на этом месте, я знаю…

Аньес замолчала и будто бы задремала на несколько минут. Открыв глаза, она мгновенно сосредоточилась и заговорила снова:
— Их праздничный стол... На десерт были принесены два дерева, — девушка показывала руками перед собой, как будто в воздухе заструились ветви, зашуршали листья, — одно серебряное, украшенное яблоками, грушами, инжиром, персиками и золотым виноградом; другое — зелёное, с разноцветными цукатами, драгоценными камнями, переливающимися на солнце...
Аньес снова замолчала, обессиленно сложив руки на груди и закрыв глаза. Её ручная соколиха Каролина, заботливо принесённая Себастианом из замка де Рюсак, сидела рядом со своей хозяйкой, на спинке кресла. Аньес открыла глаза и уставилась на несколько долгих минут в пустоту. Черты её лица заострились, на лбу выступили капельки пота, дыхание стало частым и хриплым. Очнувшись, она наконец глубоко вздохнула и спросила:
— Что значит любить, отец?

— Любить — это значит удивляться, — серьёзно ответил отец Себастиан, — такой человек, удивившись однажды другому человеку рядом с собой, снова и снова удивляется ему каждый раз так, как будто видит его впервые. Он удивляется, увидев любимого человека и больным, и огорчённым, и злым. Иногда это нечаянное удивление не проходит всю жизнь.
— Всегда ли это счастье? Бывает ли любовь без счастья?
— Что ты! Любовь всегда дарит счастье, моё дитя! Но бывает раненое сердце.
— Разбитое сердце и разбитая жизнь?
— Аньес, сердце можно разбить, но не убить. У короля Эжена оказалось чёрное сердце, не знающее сострадания...
— Чёрное?! Не-е-е-т, — перебила Аньес монаха и рассмеялась, — у него самое белое сердце, которое я видела, детское, живое. Оно любит искренне, крепко и моментально убивает, чтобы жить дальше. Ты заметил, отец, что всё живое обязательно убивает, чтобы жить?
— Ты ошибаешься, дитя. Так было бы в мире, который зародился бы сам, но наш мир создал Бог…
— Чёрным его сердце было бы, если бы он ничего не чувствовал кроме желания власти, победы и денег, если бы он был королём.
— Он король, Аньес.
— Он самый слабый король из всех правителей Гардарии. И его недолгим правлением закончится история нашей страны. — Аньес помолчала несколько минут и снова заговорила. — Мне некому удивляться, милый Себастиан. Мои любимые, отец и Беатрис, умерли. Эжен… — Аньес пристально посмотрела в пространство комнаты, замерла на мгновение, потом сказала, — с Эженом случилась беда.

— Милая Аньес, я тебе не говорил, но твоя сестра Беатрис скоропостижно скончалась от лихорадки накануне свадьбы. Как же ты об этом узнала? Ты тогда убежала из замка. Где же ты была, детка?.. — Себастиан помолчал и спустя несколько минут, не дождавшись ответа, взволнованно добавил. — Но насколько я знаю, король Эжен жив и здоров. Зачем ты придумываешь или пророчишь зло?!
— Увы, Себастиан, я только что видела вон в том венецианском зеркале на столе, как он неловко оступился, упал и ударился головой о ступени. Он…
— Аньес, тебе надо помолиться. Давай вместе. Господи, благослови…
Помолившись, они снова замолчали. Начался дождь. В доме стало сыро и зябко.
— Мой путь начнётся в другом месте, — вдруг сказала Аньес.
— В каком ещё месте? — Себастиан терял терпение.
— Мне трудно объяснить тебе, хотя… — она улыбнулась, и её лицо на мгновение напомнило прежнюю Аньес,  — пожалуй, ты — единственный живой человек, которого я продолжаю любить и удивляться тебе. Вот сейчас ты сердишься на меня, и у тебя смешно оттопыривается нижняя губа, ты начинаешь искать чётки на поясе и почёсываешь свой живот. Ты сопишь и обиженно смотришь на меня, но твои глаза наполнены состраданием, — Аньес сбросила с себя баранью шкуру и вышла в середину комнаты, — я больше не ребёнок. Я оставила своё детство и своё имя. Какого цвета моё сердце? Меня зовут АУра, что значит «золотая». Я добыла для своей души золото. Я переродилась. И теперь передо мной длинный путь, по которому я пойду.
Себастиан вдруг понял, что девушка сошла с ума. Она продолжала говорить ещё долго и радостно. Глаза её горели, тело выпрямилось в струну, волосы разметались.

— Послушай, Аньес…
— Аура!
— Хорошо, Аура. У меня есть знакомая аббатиса Клементина, недалеко от Кана, она принимает в свой монастырь трудниц и послушниц…
— Отец Себастиан, милый! — Аура метнулась к нему в ноги, упала на колени и склонила голову, — я понимаю, что ты считаешь меня сумасшедшей. Но поверь, это не так! Я сейчас прозорливее, чем когда-либо. Я вижу многое, чего не видишь ты. Прости, это не гордыня. Я знаю, что Господь мой, Спаситель, как и его Мать, Пресвятая Богородица, доведут меня до Царствия Небесного. Но в монастырь я не пойду, потому что мне нужно другое.
— Куда же ты пойдешь и чем собираешься жить?
— Я буду рассказывать истории. Твои ирландские сказки, песни менестрелей, легенды и были.
— Про бедную девушку, которая выходит замуж за принца?
— Да… — она рассмеялась, — эта сказка оказалась глупой. Я верила, что Богу нужны мы, покорные, идеальные, а оказалось, что нужны — живые!
Отец Себастиан качал головой и разводил руками, будто не находя убедительных доводов в этом споре. Девушка продолжала:
— Моё сердце переполнено желанием жить и делиться с людьми, иначе моё маленькое тело разорвётся на мелкие кусочки. Мне нужно послужить добытому золоту души моей. Из всего хранимого, храни сердце свое, ибо в нём…
— …есть источник жизни, — тихо закончил соломонову фразу монах.
Отец Себастиан смотрел в тёмные глаза Аньес, вернее, Ауры, с удивительным золотистым отблеском, появившимся недавно, будто она и правда обрела золото. Он подумал, что безумие, в сущности, тоже способ жить, при котором человек решает сохранить наивность души своей, уберегая её от нестерпимой боли реальности. Аура — смелая и несговорчивая душа, она выбрала опасный путь юродства и нищенства. Тогда как могла бы жить в монастыре, как того требовала Дезидерата, или как то предлагал сам Себастиан. Но эта тростиночка стремилась жить свою странную, не похожую ни на какую иную жизнь, полную печали и, возможно, какого-то её, особенного, счастья.

Казалось бы, вот он финал печального романа о рыцаре и деве. Он собрал войско, ушёл спасать свой Иерусалим и пожертвовал её любовью. А она, смирённая волею судьбы, укрылась в монастыре. Но я обещал вам рассказать правдивую сказку, пусть некрасивую. Не смею нарушать данное однажды обещание. Аньес отказалась от монастыря.


III
  Земля

…Меня зовут Аура, и теперь я продолжу писать эту сказку. Присоединяюсь к обещанию отца Себастиана, по своей бесконечной скромности не признававшегося в том, что он был её автором, — так же, как и он, обещаю писать тут только правду.
Самый добрый и заботливый человек на свете, отец Себастиан, третьего дня умер. Смерть его была благостной. Он причастился в капелле Сен-Элиера, затемно вернулся в наш домик. Он удалился в свою комнату, а утром не пришёл на молитву. Я ждала до обеда, потом, преодолев смущение, постучала к нему в дверь и, не получив ответа, вошла в комнату, где увидела его бездыханное тело, будто спящее, без тени муки на лице.
Я позвала на помощь знакомых из соседней деревни. Прибежала толстая Марта и её муж Жюль. Вместе мы похоронили монаха из Ирландии, спасшего жизнь мне и моему возлюбленному.
Иногда я видела, как отец Себастиан пишет что-то в своей комнате, но не спрашивала из робости. Он говорил, что работает над философским трактатом, отвечает на письма, сочиняет стихи. Но помимо его склянок и ступок, с помощью которых он готовил лекарства, и  я нашла только эту рукопись, стопку чистых, подготовленных для письма пергаменов и чернила, которые мы с ним вместе сделали из дубовых галлов. И я решила, что эта история должна продолжиться…

…Сегодня — Светлое Христово Воскресение. Я размышляю о своей жизни, о смерти монаха Себастиана, о том, что потеря происходит каждый день. Уходит утро, часы дня тают в суете жизни, настаёт ночь, и вслед за ней приходит утро-воскрешение. Если проживаешь жизнь честно, в Предстоянии, то видишь, что смерти нет. Умение души хоронить прошедшее помогает избавиться от уныния и, умыв глаза слезами, встретиться со Спасителем. Встреча возможна и в Пасху, и каждое воскресенье, и каждое утро. Только для неё нужно время и место в душе, свободное от тяжб, суда и казни. Этому меня научил отец Себастиан…

Прошло сорок дней и ещё три месяца. В саду отца Себастиана я поддерживала заведённый порядок. Ко сроку созрели черешни, сливы, яблоки, груши, айва и рябина. В цветнике меня радовали благородные ирисы, великолепные пионы, нежные фиалки и гвоздики, богородичные цветы лилии и конечно, плетистые розы, стремящиеся захватить все опоры перголы, в тени которой так приятно уединиться во время дневного зноя. Как и прежде, в огороде я разбила девять квадратов, посадила репу и пастернак, лён и рожь, горох и коноплю, капусту, лук и чеснок. В аптекарском огороде я выращивала душистые травы: тимьян, шалфей, мяту, полынь, чабер, орегано, лапчатник и окопник, на солнечной грядке красовались ромашка и календула, что поворачивает свои рыжие головки за движением дневного светила. А вдоль сада ветвился кустарник ежевики, угощавшей в срок сочными ягодами, что утоляют жажду.

Некоторые травы, ягоды и овощи я относила в соседнюю деревню, и Марта, сочувствовавшая моему одиночеству, видимо, считавшая меня юродивой и больной, помогала обменивать их на молоко, птицу и яйца.
Так шли дни. Так кружился хоровод моих дней. И ветер, и сад, и барсуки, и мыши, и сороки, и тихая боль разлук, и сухие прошлогодние листья, которые ворошил ёж под дикой яблоней у ограды, и молодая крапива, и воспоминания о Равенсоне, и хрустальная вода, что бьёт из-под земли в лесу, — всё это было уединением моих дней, свободным от тяжёлого прошлого.

Когда-то девушку, похожую на меня, звали Аньес. Но с недавних пор я обрела новое имя — Аура. После того, как моя жизнь разрушилась, после смерти моего дорого отца, моей милой сестры и предательства любимого, я преобразилась так сильно, что ничто не связывает меня больше с той маленькой, смешной Аньес, которая бегала на свидания с принцем, смиряла себя молитвой и мечтала стать королевой Гардарии. Аньес умерла. Родилась Аура. И сейчас я расскажу об этом подробнее.
В еловом лесу, что расположен недалеко от замка де Рюсак, росла огромная старая ель, пережившая множество ураганов и зим. Оставшиеся в наших местах язычники поклонялись ей, водили йольские хороводы, приносили жертвы и считали её обиталищем своих богов. Епископ Отто Равенсонский прознал про то и приказал лесорубам срубить эту ель во имя победы Церкви Христианской над языческими обрядами. Но люди умолили епископа оставить дерево, клятвенно заверяя, что не будут более поклоняться ему на языческий манер. Им нравилась красота ели. После того как со скалы капеллы Сен-Элиера пропал меч, все ждали кары небесной, чуму или войну. Епископ увидел смятение людей и смягчился, он заставил язычников исповедаться, прийти к таинству Святого Причастия, и оставил эту ель жить в лесу как прежде.

Об этой ели рассказывала мне няня. Возле этой ели произошли какие-то события, связанные с тайной моего рождения. Я долго не понимала, что именно там произошло, но теперь, когда прочла рассказ Себастиана, все части этой истории сошлись у меня в одну точку. Я никогда не могла стать королевой Гардарии. Моя судьба указана не апельсиновым деревом счастья, не деревом знания платаном, ни плодородной оливой или славным лавром, а елью. И я её приняла.
Часто я думала о том, что мне надо прийти в этот лес, но всякий раз что-то удерживало меня от этой прогулки. Каждый раз, заходя сюда, я начинала плутать, а через несколько часов, уставшая и испуганная, выходила в том же месте, где и вошла, сама не понимая как.

После того как отец Себастиан спас меня из темницы, я пришла в себя, ко мне вернулось зрение и слух, а мои руки и ноги стали слушаться меня как прежде, так вот, однажды утром я увидела рядом со своей кроватью страшный образ Ангела, чьё имя называть нельзя. Он был грозен и печален, а в руках своих держал меч.
— Иди к ней и ничего не бойся, — сказал мне Ангел и исчез.
Именно в тот момент моё сердце, так долго бившееся в такт с сердцем Эжена, почувствовало свободу. Мне стало спокойно. Я поняла, что отныне начинается что-то новое, и впервые за много месяцев крепко заснула и проспала до обеда, не просыпаясь.

Утром отец Себастиан ушёл в город на несколько дней, я же осталась одна. Ночи ещё были длинные и холодные. Мне хотелось успеть к ели засветло. Пока я шла, думала о том, что любовь не только нежит, баюкает и заботится, она ещё и проявляет то, что скрыто. Её животворящая сила в том, чтобы давать место живому. По весне, когда жизнь своей пахотой взрывает землю, где-то в середине апреля, я перестаю понимать границы между жизнью и смертью, вместо них всюду слышу и вижу любовь в самом своём неистовом начале. Но теперь любовь спит, и жизни нужен отдых. Сейчас время власти смерти.

С этими мыслями я дошла до елового леса и остановилась, чувствуя, как сейчас должна совершить бросок туда, во тьму и страх. Соколиха Каролина была со мной, сидела на плече и недовольно клекотала.
Я зашла в лес, ожидая немедленной смерти, но ничего дурного не случилось. Деревья будто расступались, и я быстро дошла до той самой ели, которую собирался срубить наш епископ. Она летела вверх, горела как свеча! Могу поклясться, мы с Каролиной видели голубоватое свечение вокруг неё. Где-то неподалёку дымился костёр, стучал топор, видимо, работал угольщик. Вдруг чуть поодаль мелькнул огонёк в окне. Дом?! Откуда же он здесь? Странно было видеть в лесу белёный фахверк, тем более под соломенной крышей. Я невольно поискала глазами амбар и ригу, но нет, дом был один. Каролина забеспокоилась у меня на плече, просясь на землю. Моя несчастная соколиха мечтала летать, но её сломанное крыло навсегда лишило её неба и охоты. Чувство тревоги и опасности у неё при этом сохранилось, она истошно закричала, как только могут кричать хищные птицы.

Дверь отворилась, и на крыльцо вышла худая, измождённая старуха в белом платке, с закрытыми глазами.
— Пришла? — спросила она тихо.
Я молчала, так как не знала, как ответить ей, да и ждёт ли она от меня ответа? Старуха продолжала говорить:
— Этот ангел странный… Он ходит между мирами, то у людей, то в церкви, то у меня. Я спрашивала, кому же ты служишь, Айин? Он ответил, что любви, и больше не приходил до третьего дня. Пришёл предупредить меня, что ты появишься. А куда же тебе деваться, если здесь твоё начало, Аньес? Проходи.
Войдя в чистый, тёплый дом, я присела у очага. Дверь со скрипом затворилась сама или от порыва ветра. Старуха протянула мне горячий напиток в глиняной кружке. Я отпила немного — на вкус пряного и солёного — тяжёлая усталость охватила моё тело. Я упала на пол. Старуха же наклонилась ко мне, намотала мне на голову белый платок, закрыла глаза и начала шептать:
— Знаешь, кого твоя мать взяла тебе в крёстные?
Я не могла пошевелиться, не могла открыть глаза. Мне было страшно до тошноты. Густой крик застрял у меня в горле. Старуха тихо продолжала, кружась надо мной в каком-то странном танце. Она размахивала руками и ногами. Моё человеческое зрение перестало работать, но я продолжала видеть. Скоблёный пол перед глазами стал как стеклянный. Я увидела застрявшую глубоко в его щели заржавленную булавку, а под нею выводок слепых мышат, древесные корни, подземный ручей и бескрайнюю морщинистую скалу. Я видела печь и огонь в ней, видела большую ель, её корни и весь лес за пределами дома, видела лунную дорожку и небесный свод. Старуха каркала:
— Смерть! Смертушку! Нельзя уговорить смерть, даже если приходишься ей родственником, а потому ты здесь.

Я была уверена, что минуты моей жизни сочтены. Но тут вдруг позади костлявой появилось ровное яркое свечение. Это был Ангел, чьё имя называть нельзя. Он строго смотрел на старуху. Она почувствовала его присутствие и засмеялась беззубым ртом, но тут же разозлилась и яростно закричала:
— Что?! Чего тебе? Не надо стоять надо мной! Я знаю, что делаю… — она задумалась на мгновение, будто смиряясь с неизбежным, и, наконец, прошипела, — иди сюда.
Ангел бесшумно подошёл ко мне, присоединившись к танцу старухи. Они ходили вокруг меня каждый в своём темпе: старуха размахивала руками в безумной пляске, Ангел грозно шествовал. Тишину перебивало только шарканье пяток старухи и шуршание крыльев Ангела.
— Нам не хвата-а-а-е-т её! — прошипела старуха и прикрикнула на Ангела, — зови!
Ангел посмотрел на мою соколиху Каролину, а та будто ждала — расправила крылья, напряглась всем своим птичьим телом и издала громкий, пронзительный крик. Откуда ни возьмись, прибежала маленькая девочка лет пяти, в красной накидке и венке из одуванчиков, и встала рядом с Ангелом. Старуха метнула на неё взгляд своих белых глаз, но казалось, что девочка её не боялась. Малышка улыбнулась Ангелу и начала что-то петь. На секунду мне показалось, что поёт она песню про менестреля. Её голос и их танец, мелькание костлявых рук смерти, перьев Ангела, розового личика девочки — всё слилось у меня в единое движение. Именно с появлением девочки их танец стал единым целым, слаженным и ритмичным.
Я почувствовала, что умираю. Части моего тела отваливались и истлевали у меня на глазах. Я будто наблюдала себя изнутри, чувствуя боль, и в то же время была снаружи, оставаясь бесстрастным наблюдателем. Я почувствовала, как крепкие руки Смерти словно рыболовные крючки цепляют мою плоть, выдирая её клоками. Старуха вспорола мой живот, обнажив остов моего тела, добралась до сердца и вырвала его. Пульсирующая мякоть моей жизни билась из последних сил, её удары становились всё слабее, свет таял. Соколиха Каролина сорвалась с пола и, преодолев недуг своего крыла, сделала несколько победных взмахов, видимо, стремясь выбить моё сердце из костлявых рук старухи. Но получилось иное: Каролина влетела в моё сердце, слилась с ним, заставив его парить в воздухе.

Старуха обозлилась, начала клацать зубами и шевелить тонкими пальцами, будто плетя паутину или перебирая пласты тонкого пергамена. Что с ней? Она потеряла моё сердце! Она искала его своими слепыми глазами и не находила! Ангел принял его, вытянув свою горящую белым пламенем ладонь. И я ощутила страшный, обжигающий холод, раскатившийся по всему моему истерзанному, разбросанному по разным углам комнаты телу лавиной боли. Я закричала! Я кричала так громко, что будто во всём мире, созданном Творцом, не было ничего, кроме моего крика. Я превратилась в крик, раскатывавшийся по всей Вселенной слогами «А-а-у-у-у-р-р-а-а-а!»
Девочка подошла ко мне и погладила своей маленькой рукой мои волосы, созревшие к тому времени белыми прядями. Через её прикосновение я пришла в себя. Стало тепло. Я почувствовала, что моё сердце вновь бьётся в груди, а разорванные части тела начинают срастаться в то единое, неделимое и совершенное — какой задумывал меня Создатель и какой однажды явлюсь я Его Сыну.

Я очнулась в холодном лесу, лёжа на земле, повторяя и выдыхая: «Аура, Аура…» Рядом покачивалась, поскрипывала ель. Дом исчез. Начав потихоньку двигать пальцами рук и ног, я почувствовала тяжесть на груди. Укрыв мои плечи своими крыльями, на мне лежала мёртвая Каролина. Моя одежда была в её крови. На мне же не было ни царапины, только ноги мои оказались босыми, зелёные туфельки из луккского шёлка, заботливо сшитые для меня по приказу Эжена, видимо, слетели во время пыточных танцев Смерти. Я попыталась встать на ноги. Мне было очень холодно. Колючая, замёрзшая трава впивалась в стопы.

Я обернулась и увидела, что на месте дома был сияющий звёздным светом паланкин, украшенный алой парчой. Белые мыши, зайцы и белки суетливо сновали вокруг него странным хороводом. Вдруг лесные звери начали превращаться в высоких, широкоплечих носильщиков, слуг и музыкантов, одетых в бархатных сюрко и разноцветные шоссы. Одни играли на певучих виолах и маленьких арфах, другие же стучали в барабаны, третьи дули в волынки. Прибежали полосатые бурундуки и, встав на задние лапы, вдруг выросли, превратившись в высоких, гибких танцовщиков. Они ловко прыгали, прогибались назад, будто у них и вовсе не было костей, подгибали в полёте ноги, изгибались всем телом, взмахивали как крыльями длинными расширяющимися к концам рукавами. Ангел, чьё имя произносить нельзя, поднял вверх меч, и вмиг я оказалась внутри этого паланкина, целая и невредимая, закутанная в тёплую шкуру медведя! Откуда-то появилась большая рысь и, издавая утробный рык, подошла ко мне, держа в пасти мои зелёные туфельки, аккуратно положила их мне в ноги:
— Аур-р-р… — промурлыкала рысь.
— Что вы с ними сделали! Они как новые, блестят и переливаются при свете луны, — воскликнула я.
— Переливаются как вода, как хрусталь , как золото…**** — пропел кто-то из музыкантов.
Следом за рысью прилетели куропатки. Удерживая на лету в клювах белый шёлковый платок, полученный от Ангела, они опустили его мне на голову. Покров стал частью меня, сросся с моими волосами, облекая меня в ангельское благословение.
После прикосновения Ангела и слияния с соколиной душой, моё сердце обрело золотой свет. Оно больше не принадлежало мне. Я почувствовала, что вся моя жизнь теперь будет посвящена служению золоту сердца моего.
Нет, я не стала королевой Гардарии, но это место у ели меня посвятило в нечто большее. Здесь я обрела новую себя.


IV
 Огонь

Спустя почти полгода после смерти отца Себастиана, я проснулась поздним утром в охотничьем домике. Было тихо и одиноко. Я прибрала дом, развела огонь в очаге, согрелась и повеселела. Подогрела себе воды в ковше и добавила щепотку сушеной лаванды. Заструился сладкий аромат, зазывая меня в медовые лавандовые поля моей юности. Я вспомнила, как мы с Беатрис гуляли в жаркий июньский день по полям и мечтали о нашей будущей жизни. Сестра бегала как молодой оленёнок, рассекая застоявшийся в сиреневой дымке воздух медными прядями своих волос. Гудели пчёлы. Вот мелькнул хвост ящерицы и скрылся в лавандовых облаках. Земля согрета любовью солнца и готова щедро отдавать этот жар своим детям, взращивая их. Я хорошо помню, как в тот момент я почувствовала, что меня нет, и одновременно я есть. Я закричала:
— Беатрис! Я — лавандовое поле.
— Я — воздух!  — ответила она.
— Я — шмель!
— Я — утка!
— Я — ель.
— Я — облако.
— Я — камень…
— Я — змея…
Так мы бегали и кричали друг другу эти признания. И каждый такой возглас, будто магическое заклинание превращал нас в то, кем мы себя нарекали. Было весело и немного опасно, вдруг ты не сможешь вернуться в себя? Обретая свойства того, что не может дышать, я чувствовала, как смиренно растворялась в его сути, забывая себя и в то же время ощущая жизнь так сильно, как никогда раньше. Я скучаю по маленькой задире Беатрис…
Помню, мы часто играли в такую игру, родня землю и человека. Голову называли «небом», пальцы — «ветвями», воду — «кровью земли», камни и скалы — «костями», траву и лес — «волосами земли». Море мы называли «землёй рыб», «землёй тюленей», «домом лососей», а землю — «морем оленей», «рекой елей», «фьордом кустарника», наш замок мы называли «кораблём», Дезидерату — «якорем Спасения», рыбу в пруду — «змеёй воды».

Я продолжала вспоминать свою жизнь, сидя у очага.
— Небесное противостоит земному, Бог — дьяволу, хозяину преисподней, — проповедовал отец Себастиан.
— Верх всегда несёт благородство, чистоту, добро, — добавлял Эжен.
— Да, принц, — продолжал монах, — тогда как понятие низа имеет оттенок грубости, нечистоты, зла. Материя и дух всегда находятся в борьбе!
Эжен говорил, а отец Себастиан в это время качал головой, соглашаясь с тем, что жизнь христианина имеет начало в Сотворении мира, а окончание — в Страшном Суде. Я внимала и верила.
И в то же время, я знала, что есть кое-что ещё. Иногда случалось мне чувствовать, что где-то под летающим в воздухе роем обещаний и слов, глубоко, под горами человеческих страданий, борьбы, грехов, предательств, где-то под толщей подземной воды-любви, и даже ещё ниже — есть материнская утроба с горячей силой, доступной мне по праву человеческого рождения, передающаяся мне без условий и зароков. Я — человек. Мой дом здесь!
И помню я, как отец Себастиан читал нам Евангелие и переводил для меня, путавшейся в латыни: «…сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая», «…terra sancta est». Только ноги на чёрной земле, вобравшей в себя кровь рождения и смерти, спасут и вынесут тебя к сокровищам твоего сердца: через обжигающие как огонь страдания, через удушающий как вода страх, через безжалостный как холод ветра обман.
Я есть бренное тело, как любое другое животное или растение. Я есть кровь, движущая сила моего рода, моей судьбы, моего наследия. Я есть дух, часть Божьего дыхания.

Пока я предавалась воспоминаниям и размышлениям, вода в ковше остыла, а очаг догорел, мерцая кое-где красными огоньками углей. День повернул к вечеру. Смеркалось. Осмотревшись, я поняла, что мне здесь нечего больше делать. К тому же в моё сердце постучало предчувствие: скоро сюда придут хозяева. Что ж, пора уходить.
Найдя на чердаке плетёную котомку, я сложила туда некоторые тёплые вещи, свою свирель, собрала в полотняный мешочек немного сушёных трав и целебных кореньев. Записи отца Себастиана придали ощутимую тяжесть моей ноше. Но ничего не поделаешь, оставить их тут я не могла. Выйдя на порог дома, я застыла. Куда я иду? Но нельзя оглядываться. Здесь всё пронизано воспоминаниями: этот стул, этот очаг, эти окна с треугольниками цветных слюдяных вставок, эти чурбачки при входе, на которых мы так часто сидели втроём — я, Эжен и отец Себастиан. Если я оглянусь, то окаменею от тоски расставания. Ухожу медленно, по капле вступая в холодное пространство своего будущего. Ухожу…

Я выхожу из охотничьего домика и бреду в сторону ближайшей деревни, где жили мои знакомые Марта и её муж Жюль. Говорю им мысленно — прощай! Обычно моя хромая походка — шумная и заметная для собак. Но кажется, теперь я стала невидимой и неслышимой. Я смотрю на аккуратные, маленькие дома, покрытые крышей из дёрна, я вижу сквозь них! Беспокойно задрёмывает сухонькая старушка, прижавшись к стене, вздрагивая и мелко крестясь.

Вот тут спит девушка, вольно раскинув волосы по подушке. Её маленький рот раскрыт, длинные ресницы чуть подрагивают в отблеске луны. А луна-то, батюшки! Луна кутается в розовую дымку заката, будто ей так же зябко, как и мне. Чуть поодаль на тверди небесной прилегла Большая Медведица. Мне о ней рассказывал отец Себастиан. Медведица видна не всегда, а лишь в особо тёмные времена года, задолго до великого поворота колеса года в сторону весны. Я смотрю на неё и прошу благословения на мой путь.

Себастиан рассказывал, как устроен мир. Он говорил так: «Смотри, вот воздух, эфир, горы, огонь, звёздная сфера, небо ангелов и небо Троицы. Земля — круглая как блин, и со всех сторон омывается Океаном, и самый диск земной разделён, словно буква Т, Средиземным морем среди потомков Ноя на три части: на Азию, это “Страна Сима”, Европу, это “Страна Иафета” и Африку, это “Страна Хама”». Интересно, смогу ли я побывать когда-нибудь в этих далеких землях? Ноги сами бегут к морю. Но пока я ещё прохожу мимо деревни.

Вот в этом доме спят влюблённые, сплетая тела, не желая расставаться ни на мгновение. Соединившись в единое, двое накопят так много любви, что у них родится третий. Его душа уже присматривается к этой паре, зная заранее о своей недолгой жизни, полной печали и крика. Как странно… Он знает, но сила любви родителей притягивает его, словно корабль гонит ветром к берегу. Тут твоя пристань, только тут. Не спорь!

Вот спит младенец, посасывая материнскую грудь, играя маленькими пальчиками со своим источником жизни. Кажется, только он и увидел мой пристальный взгляд. Почувствовал. Заплакал. Мать откликнулась и сонными руками обняла его. Он смотрит на меня из безопасности своей уютной берлоги. Я ему улыбаюсь и иду дальше. Моё чрево никогда не познает радости материнства. Я навсегда пуста. Это горько. Я коронована своим сердцем на путь Ауры, и со смирением его приняла.
Проходя мимо деревенских домов, вижу спящих. Но вот пространство раскрывается, и я вижу иное. Скоро на деревню нападёт враг. Будут гореть дома, кричать люди и убегать скот. Всё мелькает перед моим взором быстро, словно кто-то ускорил жизнь и спрессовал её, как виноград в бочке. Рубиновое вино стекает в землю…
Вот я вижу спящих снова, но не в постелях, а в могилах. Их сон спокоен и сосредоточен, постепенно их тела сливаются с толщей земли, вырастают в крепкое гранатовое дерево, оливу, кипарис или пальму, падают на землю спелым инжиром, улыбаются Господу нежной лилией или розой, испаряются в туманы и взлетают в воздух пухом от рогоза.

Видение моё рассеивается. И я понимаю, что вышла из деревни и двигаюсь к морю. Наступило утро. Я немного устала, прилегла под большой камень, положив под голову часть вещей. Ещё не наступили холода, но уже зябко по утрам. Я двигаюсь к морю, в надежде прибиться к группе менестрелей в порту и, возможно, переплыть с ними пролив. В Англии меня никто не знает…

…Сижу на берегу и смотрю в воду. Непросто найти место, где можно разложить принадлежности для письма, но преодолевая сложности, я продолжаю писать эту сказку.
Влажный песок впитывает усталость моих ног, мне спокойнее и легче. Набегающие барашки волн игриво и нежно касаются щиколоток, и вот, будто набравшись смелости, вода захлёстывает ноги до колен, вынося на берег свой дар — прозрачные веточки водорослей. Волны сегодня одинаковые и монотонные — так казалось мне вначале. Понаблюдав за их движением чуть подольше, я обнаружила иное. Каждая волна обладает своим звуком, оттенком, силой, да и вокруг всё постоянно меняется: раскаляется солнце, усиливается ветер. Очередной всплеск выносит на берег большую медузу. Её белёсое, беспомощное тело кажется мерзким и грязным. Щупальца её замерли на песке, вбирая на себя бурую грязь. Как сложно жить на земле без хребта! И как легко и изящно она поплыла, снова оказавшись в воде. Медуза, обретя свою родную водную стихию, на моих глазах стала проворной и быстрой. Преодолев прибойную волну, морской житель поплыл по своим делам. Мне вспомнился Эжен.

…Услышав шум повозки вдалеке, я обернулась. Это ехали цирковые артисты, акробаты и менестрели. Их бричка была ярко раскрашена, увешана бубенцами и флагами. Они что-то громко распевали. Скорее всего, они ехали в Равенсон. Я робела, не решалась себя показать. Но наконец встала во весь рост и пошла к ним навстречу.
— Тебе чего? — спросила румяная девушка, выглянув из-под спины большого мужчины с густой бородой, похожего на заросшего шерстью медведя. Повозка остановилась. Лошадь шумно выдохнула.

Я молчала. С моей головы сбился покров, обнажив белую, едва ощутимую накидку, надетую на меня Ангелом. От волнения у меня перехватило дыхание, в горле пересохло.
— Из монастыря бежишь, что ли?
Я кивнула. В какой-то мере это было так. Я бежала от той жизни, которую мне прочили Дезидерата и отец Себастиан.
— Немая? — спросил «медведь».
— Нет, — наконец, тихо ответила я, — возьмите меня с собой, я знаю много красивых историй. Я умею рассказывать, я могу петь, я играю на свирели, — наконец, найдя силы, сказала я.
— Места у нас нет. Зачем нам ещё один рот? — слышался недовольный голос из повозки.
— Мне она нравится, — заступилась девушка, — после того, как Поль убежал, у нас нет плачущего героя, пусть она займёт его место. Смотри, как она худа и нескладна, сразу и не поймёшь, девушка это или парень. А голос у неё красивый. Эй, как тебя зовут?
— Аура, — ответила я.
— Какое странное имя… Никогда не слышала. Ну хорошо, Аура, ты знаешь грустные истории? Можешь плакать?
— О да, это я могу лучше всего, — улыбнулась я, припоминая все свои печальные сказки, особенно про Золушку.
— Забирайся, иди сюда, — прорычал «медведь».
Так я стала частью труппы бродячего цирка. И такая жизнь пришлась мне очень по душе. На время я забыла свои печали и волнения, размышления о жизни и смерти перестали меня тяготить.

Танцовщики, их было двое — Лина и Пьер — танцевали свои сложные и часто опасные акробатические танцы: она становилась ему на плечи и жонглировала яблоками, а он в это время переминался с ноги на ногу, потом подпрыгивал, она улетала в кувырок и приземлялась на ноги, после чего они продолжали танцевать весёлый танец. «Медведь» Анри оказался очень добрым и отзывчивым мужчиной с тяжёлой судьбой: любимая жена и трое детей погибли в пожаре войны. Во время выступления Анри играл на луре или шалюмо*****  и постукивал в цимбалы, задавая ритм. Я же приноровилась пиликать, как говорили артисты, на своей маленькой свирели, добавляя веселье в танцевальные выступления.

Лина и Пьер ловко жонглировали самыми разными предметами, рассказывая смешные истории. Очень смешно у них складывался спектакль о рыцаре, встречающего в лесу хорошенькую пастушку Марьетту. Сладкими речами он уговаривал её разделить с ним ложе, обещая золото и шелка. Но пастушка не была дурочкой, она отвечала ему колкими словечками, смеялась над его засахаренными словами и заявляла, что пусть её возлюбленный Робен и пахнет чесноком с сеном, но он честен, а от рыцарей одни пустые обещания и срамные болезни. В финале либо пастушка сбегала, либо прибегали мы, её деревенские друзья, с дубинами и музыкой, прогоняя хваленого вояку. Но более всего зрители требовали песен о хитроумном Лисе, который обворовал королевский склад. А когда Пьер мурлыкал речь Кота-адвоката, даже хмурые стражники у ворот начинали улыбаться в бороды, и звонкие монеты сыпались в нашу шляпу.

Затем шла печальная часть программы, и в этом, надо сказать, я преуспела. Мои песни были о королях, рыцарях и дамах, а об этом почти никогда не пели во время выступлений таких простых балаганов как наш. Во время репетиций Лина пристально смотрела на меня, качала головой и говорила:
— А всё же откуда к нам такая птичка прилетела? Что у тебя за история, Аура?
— То, что было — прошло, а то, что есть сейчас, ты видишь, — спокойно и искренне отвечала я.
— Твоя правда, не буду терзать. И всё же… Ты из придворных дам? А знаешь ли ты историю хромоногой дочери де Рюсак, которую уморил в темнице молодой король Эжен? Но говорят, что поделом ей, она была ведьмой…
— Кто ж не знает этой истории, Лина! Хочешь, чтобы я о ней спела песню?
— Давай сочиним! Только сделаем концовку хорошую, пусть принц женится на ней!
Лина научила меня жестам страдающего героя, его движениям и манерам. Он должен был выглядеть одновременно смешным и жалким. Я пела канцону поэтессы Катарины, что жаловалась на измену её рыцаря. Он стал холоден к ней и теперь дарил ласки своей любви другой. Дама по-прежнему хранит верность в сердце только ему и желает понять причину: что не так и чем другая лучше нее? Знала я песню, которую пел утром влюблённый, покидавший свою даму, услышав крик стражника: «Вставай! Светает! Ревнивый муж уже надевает доспехи!». Дама плачет и дарит ему свой перстень, они клянутся в вечной любви, но он вынужден бежать через окно по веревке из простыней. Я часто пела балладу о воронах, что рассуждали о рыцаре, павшем на поле боя. Чёрные птицы мечтали о хорошем обеде, как вдруг увидели деву, что пришла оплакивать своего любимого. Пользовались большой популярностью весёлые канцоны о военных походах короля Шампанского и куплеты о страшной чуме, которая не щадит никого «Смерть водит хоровод с королём и мясником». Мои новые друзья никак не могли понять, откуда я знаю столько красивых историй, где я научилась таким словам и стихам, кто был моим учителем? Я не могла рассказать им о своей жизни, просила не спрашивать меня об этом. Я приносила труппе неплохой доход, меня кормили, давали кров и человеческое тепло, а большего я и не требовала. Говорят, что мои истории исцеляли. Не знаю, как это могло быть, но довольно быстро по Равенсону поползли слухи о том, что я — менестрель с особым даром. Если поплакать от души, слушая мои истории, можно исцелиться от горя и даже избавиться от болезни.

  — А сейчас Аура споёт вам песню о бедной девушке, мечтавшей стать Принцессой… — кричал Пьер. Анри брал свою маленькую арфу и предвосхищал мой рассказ раскатами гармоний. Его большие руки-лапы точно и цепко брали нужный аккорд, переходящий в следующий, открывающий во мне какое-то неизведанное ранее вдохновение, мой голос звучал громко и певуче, и я начинала:

«Жил-был на свете один почтенный рыцарь. Его жена умерла, оставив ему прелестную дочь. Не прошло и года, рыцарь женился снова, да выбрал себе в жёны такую сварливую и высокомерную женщину, что и описать словами трудно!»
Представляя новую жену рыцаря, я, конечно, вспоминала Дезидерату, и тут уж, дорогой читатель, честно тебе скажу, не могла сдержаться. Её образ получался смешным, и люди, испытавшие на себе нелюбовь мачехи, понимали, о чём я говорю, и смеялись до слёз вместе со мной. Выбегал Пьер в уродливом чепце, покряхтывая и размахивая руками, он настолько умело перевоплощался, что на мгновение все забывали, что полчаса назад он был весёлым, молодым акробатом. Наконец, рассказав, как Золушка счастливо выходит замуж, я подходила к завершению:
Однажды я так увлеклась финалом своего рассказа, что представила перед собой глаза Эжена и сказала ему:

— Смиренная девушка верит, что если во всём себе отказывать и безропотно сносить унижения, то в итоге Бог пошлёт вознаграждение в виде прекрасного принца. Некоторые будут ждать этого принца всю свою жизнь. Некоторые дождутся. Другие же умрут от горя… Ты, Эжен, стал для меня матерью, с любовью вытолкнувшей из гнезда, иначе никогда бы я не обрела то золото, что сияет сейчас в моем сердце…
Толпа молчала. Тишина напряжённо звенела. Анри перестал играть на своей арфе, Пьер замер в углу, Лина, изображающая Золушку, заплакала по-настоящему. Надо было как-то преодолеть эту паузу. Тогда я запела песню про менестреля, которую как-то услышала на балу при дворе, Анри быстро подхватил мотив, дополняя мою песню звуками своей арфы.

Пой и плачь, менестрель, над туманной рекою.
На студёной скале, где роса не блестит
Пусть твой голос летит птицей по-над водою,
Пусть поёт с тобой ветр да листвой шелестит.

Пой про боль, про забвенье, про злую удачу,
Что даёт тебе много, да вовсе не то.
Плачь про то, что могло всё, могло быть иначе,
Если б девушка та приняла бы кольцо.

В её синих глазах танцевали снежинки,
Её косы плескались, как травы в степи,
Её голос звенел, словно хрупкие льдинки,
Ты её так любил, глаз не мог отвести.

Её сердце увёз навсегда гордый воин,
Не тебе, менестрелю простому, чета.
Только сгинул он в ночь и не встанет он с поля,
А она без него больше жить не смогла.

И с тех пор ты приходишь на каменный берег,
И поёшь, и на воду речную глядишь,
И река тебе вторит, и поёт с тобой ветер,
Говорят с тобой песни, только горе молчит…******

Успех нашего представления тогда был невероятный! Толпа аплодировала, кричала, кто-то плакал. Люди подхватили нас на руки и понесли через всю площадь. Мне было страшно и весело одновременно.
Слава о нашем выступлении быстро разнеслась по городу, и через несколько дней нас пригласили ко двору. Это приглашение очень обрадовало моих друзей и расстроило меня. Я не могла прийти во дворец.
— Говорят, король Эжен после неудачного падения на ступенях замка страдает болями в спине… — шепелявила румяная девушка, пытаясь понравиться Анри, а потому широко улыбалась, обнажая свои белые, крупные зубы. Лицо её было рябым, но молодым, словно созревшее яблочко, коими когда-то был усыпан сад охотничьего домика.
— Королевские лекари ищут любую возможность облегчить его страдания, — не унималась девушка, — приглашали даже какого-то араба, который на его спине разводил костёр, пускал кровь из руки, поил какими-то каплями.
— Откуда ты всё знаешь? — не меняясь в лице, поддерживал разговор Анри.
— Я-то? Гусей ихних, королевских, пасу.
— Гуси тебе, что ли, рассказывают?
— Шутник! Не гуси, а товарка моя, Аника.
— А она откуда знает?
— Она в кухне служит.
— То есть ей жареные гуси рассказывают?!
Девушка заливалась смехом, Анри продолжал отвечать шутками на сплетни не прерывая упаковывание нашего балаганчика в бричку.
— Говорят ещё, — не унималась девушка, — что король стал часто бредить, зовёт своего Ангела и ещё кого-то. Может, и вовсе становится безумным, идя по пути своей матери Марианны.
— А ты-то нормальная? Как думаешь?
— Ты хочешь сказать, что я безумна?!
— Конечно. Ходишь, сеешь сомнения в мудрости государя нашего.
— Ах ты та-а-а-к! — обиженно закричала девушка и, махнув подолом, ушла по своим делам.

Я знала, что моё появление, и уж тем более выступление, королю не поможет. Я знала причины его надвигающегося безумия. Я видела его будущее. Дни жизни Эжена скоро завершатся, в город идёт чума, и он будет её жертвой. Я видела огромную тень Чёрной беды в сопровождении толпы чёрных крыс вчера ночью. Да что там… Гардария обречена! Через пару столетий никто о ней не вспомнит, грядущая война сотрёт её с этих мест. Не ищите это королевство на карте. Гардария уже почти пропала, затонула, испарилась...
Ночевать в городе нам пока не позволяли. Необходимо было получить на то разрешение префекта города, заплатить гильдии, так что каждый день после выступления мы выезжали за ворота города. Мы находили место неподалёку в роще или прямо на побережье, разжигали костёр, жарили каштаны и лепёшки из проса, поливая их горячую корочку чуть горьковатым мёдом, которым нас иногда угощали благодарные горожане. Лина и Пьер — молодожёны, уходили спать пораньше. Мы с Анри сидели у костра до полуночи, думая каждый о своём. Этот большой, широкоплечий, суровый, грубый «медведь» иногда меня удивлял своими тонкими замечаниями, острыми и основательными, как стальной клинок, который он всегда носил на поясе. Его большие руки будто обладали своим умом и могли разобраться с любой задачей, будь то новый музыкальный инструмент или сломанная опора декораций, вывихнутое плечо приятеля, пострадавшего в трактирной драке, или вырезанный из дерева цветок. Сейчас он чинил спицу колеса нашей брички. Скоро оно будет установлено на своё место, закрутится быстро и ловко.
Анри не смотрел на меня, когда мы оставались одни. Я чувствовала, что иногда он этого хотел, но сдерживался. Он ждал. Его сердце было разбито потерями, в его исцелении не поможет ничего, кроме времени.

Как бы мне не было хорошо с артистами, всё когда-то заканчивается. В ночь после нашего громкого выступления я увидела во сне Ангела, требовавшего меня прийти в лес. Я поняла, что близится конец моей жизни, но моё золотое сердце было спокойно. Ранним утром, когда все в нашей повозке ещё спали, я собрала свою котомку и вышла в лес. Мой путь был лёгким и приятным, будто сама дорога вела меня в какое-то нужное мне место. К обеду я дошла до той части леса, где случился пожар: это лето было слишком жарким, весть о пожарах и дым доходили и до меня. Огромная туча заволокла небо. Обязательно случится дождь или снег, но позже, скорее, ночью. Я не знала, как это переживу. Я молилась Господу и продолжала доверять земле, по которой шла.

Смеркалось. Я устала. В лесу было тихо: ни шороха, ни крика птиц, ни шелеста веток. Присев отдохнуть под деревом, я заснула. Проснулась же я от стука топора и в совершенно другом месте! Это был знакомый еловый лес! Я сидела, облокотившись на ту самую большую ель, а рядом с ней стоял всё тот же белёный домик с соломенной крышей, в окне горела свеча! Я вздрогнула от ужаса и будто потеряла сознание, не желая верить в то, что вижу. Через некоторое время я открыла глаза, но ничего не изменилось. Я была всё там же, надо мной шумела ель и сквозь её мятущиеся ветви я видела тот же дом. Начинался дождь, промозглый ветер обещал заморозки. Мне ничего не оставалось, как только войти в дом.

Закрыв дверь, я услышала страшный раскат грома, блеснула молния, началась гроза. Дезидерата говорила, что гроза осенью — к несчастью. Что ж, несчастий в Гардарии будет в следующем году много… В доме же было чисто, тепло и уютно. Горел очаг, на столе, стоявшем в углу, будто для меня был приготовлен подсвечник с большой, недавно начатой свечой, а рядом были оставлены принадлежности для письма: чернильница, перья и стопка тонких пергаменов. Какая роскошь! Ещё был круглый белый хлеб и кувшин с вином. Я была очень голодна, так что поела то, что нашла. Хлеб оказался вкусным, а вино — сладким. Обернувшись, я увидела обрывки красной ткани, разложенной на сундуке, стоявшим в другом углу комнаты. Там же была сложена и белая, украшенная вышивкой юбка. В очаге вспыхнул огонь. Мне стало очень жарко. Я сняла с себя плащ и верхнее платье, оставшись в одной рубашке. Поразмышляв, я сняла с себя и её, оставшись почти нагой, в неснимаемом покрове на голове — подарке Ангела. Рядом с очагом, в третьем углу комнаты, я увидела кадку с водой, будто приглашавшую меня совершить омовение. Что ж, делать нечего. Я не стала сопротивляться и смыла с себя пыль дорог, дав успокоение своему телу, согреваясь теплом очага.
Вернувшись к сундуку, где были оставлены мои вещи, я не нашла своей одежды. Она исчезла, не осталось ничего, кроме зелёных туфель! Я надела туфли, белую юбку, оставаясь с нагой грудью. Села за стол, разложила листы, наточила перья и записала всё, что ты прочитал выше, дорогой читатель. Теперь я немного отдохну, хотя бы на пару мгновений закрою глаза…

Проснувшись и взглянув в окно, я охнула! По-прежнему было темно. Гроза давно закончилась, но закончилась и осень! И теперь сквозь желтоватое слюдяное стекло, сквозь ночные сумерки, я видела заиндевевший лесной полог и голые деревья. Что происходит? Где я?!
За окном появилась фигура. Приглядевшись, я поняла, что это мужчина. Он пришёл из леса и будто кого-то ждал или искал, озираясь по сторонам.
— Аура! — закричал он, — Аура!
Дверь моего домика открылась, и я поняла, что надо идти. Выйдя на порог, я не ощутила холода. Мужчина ринулся ко мне, обнял меня, взял на руки и начал жадно целовать. Боже мой, это был никто иной, как мой отец! Я узнала рыцаря Мишеля де Рюсак, я задыхалась от ужаса и отвращения!
Вдруг в одно мгновение всё изменилось, я будто исчезла из этого пространства, снова оказавшись на пороге домика. Я увидела, как мой отец обнимал женщину, наверное, мою мать, в спину которой был вонзён топор. История повторилась вновь, а той лесной мавкой, стало быть, назначили меня. Но кто?! Кто меня ведёт и назначает?
Я вернулась в дом. Там было жарко и светло. Забившись в угол между стеной и сундуком, я заплакала от горя и одиночества, а потом незаметно заснула.

Я проснулась, за окном — день. Огонь в очаге догорел, свеча же будто была вечной: она не плавилась и не уменьшалась. Я подкрепилась остатками хлеба и воды, отказавшись от вина, записала события прошлого дня. Дня ли? Ночи ли? Не ведаю… Вышла на порог.
…А за порогом бушевало лето! Смирившись со странностями этого места, я ступила на зелёную траву. Солнце было таким ярким и жарким, оно пробивалось сквозь густую хвойную зелень мелкими весёлыми солнечными зайчиками. Перед домом я не увидела ни крови, ни топора, ни следов… Ничего, что напомнило бы мне об ужасных событиях из истории моей семьи. Всё поросло травой.
Одета я была по-прежнему: зелёные туфельки, белая юбка и белый неснимаемый покров. Подышав полной грудью свежим воздухом, напоённым ароматом нагретой смолы, можжевеловых ягод и мёда, я вернулась в дом и открыла ставни. В четвёртом углу комнаты, за дверью, был мешок с начёсанной шерстью и прялка. Как я раньше этого не заметила!

Я умела прясть, хотя больше любила вышивать. Дезидерата учила нас всем женским работам, несмотря на наше происхождение. Мы вязали, пряли и ткали все вместе, и она тоже не давала себе спуску в ежедневных упражнениях в труде. Конечно, она написала руководство по воспитанию дочерей и рекомендации слугам о женских работах. Образцовая, идеальная Дезидерата, как я восхищалась тобой! Если бы ты хоть немного меня любила, я… Впрочем, какое это теперь имеет значение.
Сев рядом с открытым окном, расположив в руке белоснежную кудель, я сосредоточилась на своих пальцах и смотрела, как тонкая нить, постепенно становясь всё ровнее, выбегает и накапливается на теле тонкого веретена. Я так увлеклась прядением, что не услышала, как к дому подошла женщина. Она смотрела на меня из-под чёрного плаща, пряча своё лицо в капюшоне. Сначала я испугалась, но потом подумала, что скорее она должна бояться меня — полунагую девицу, одиноко сидящую в лесу за прядением. Моё тело не стесняло меня. Я стала хозяйкой этого странного места, и мне нечего было стыдиться. Наконец, я громко спросила:
— Кто ты? Чего ты хочешь?
— Помощи, — ответила женщина.
Быстрым движением она сняла свой капюшон, и я увидела, что это Анна, королева Гардарии. Её лицо почти не изменилось, оставаясь таким же красивым и благородным. Её тёмные волосы украсили серебристые пряди. Она ещё больше стала похожа на свою мать, только глаза её чуть потеплели, возможно, от частых слёз. Она подошла ближе и, увидев близко меня, закричала:
— Аньес! Как же так! Мы думали, ты умерла!
— Аньес умерла, — ответила я, — перед тобой Аура.
Мои пальцы будто не могли остановиться в прядении, веретено с бешеной скоростью крутилось в руках.
— Здравствуй, Анна. Чего ты хочешь от Ауры?
— Я пришла просить исцеления моего сына, принца Филиппа. Ему всего год. Он очень страдает. В Равенсоне бушует чума… — Вопреки обыкновению, Анна говорила тихо, её голос охрип в большом волнении.
— Эжен умер, — неожиданно для себя сказала я.
— Да.
— Гардария сдалась в сражении на море.
— Да!
— Дезидерата умрёт завтра.
— Да! Да! Перестань же меня мучить! — снова визгливо закричала Анна. — Перестань перечислять мои страдания! Эта юдоль досталась мне! Ты всегда жила, как хотела!
— Как хотела…— улыбнулась я, продолжая прясть всё быстрее, закрыв глаза. Я не могла смотреть на Анну, боялась разрыдаться. — Иди домой, Анна. Увези Филиппа как можно быстрее из города. Сделай всё, чтобы сегодня вас там уже не было. Равенсон ждёт пожар.
— Ещё и пожар… — простонала Анна.
— Филипп будет жить. Иди.

Накинув капюшон, не оглядываясь, Анна ушла. Как только её шаги затихли в глубине леса, я закончила прясть. Обернувшись, я увидела за спиной гору нитей, а в мешке больше не осталось шерсти. Как это случилось? Пока я работала — не замечала усталости. Теперь же увидела, что мои пальцы кровоточат, спина и руки болят до судорог. Закрыв окно, я обернулась к столу. В комнате я была не одна. Рядом был Ангел.
— Аура! — прежде всегда спокойный, он закричал звонко, страшно, надрывно, — ты обещала спасти Филиппа, но по судьбе ему предначертано умереть!
— Я хотела просить тебя за него.
— Это невозможно. Он обречён!
— Но я обещала!
— Знаю! Есть только один способ…
— Но он есть! — дерзко перебила я Ангела, разражаясь смехом, — он есть! И я хочу им воспользоваться!
Ангел заплакал…
Дорогой читатель, я с тобой прощаюсь. Не смею рассказывать тебе эту сказку подробнее и правдивее, чем ты её увидел на этих страницах. Я записала всё, что было в моих силах. Теперь мне пора.

…принц Филипп будет жить.
Он встретит прекрасную девушку, они полюбят друг друга…
он подарит ей зелёные туфельки в знак своей любви и устроит бал…
и они будут, будут, будут обязательно счастливы…
Вместе и навсегда!


; Эфир

…меня зовут Анна, я — королева сдавшейся в бою с англичанами Гардарии, вдова короля Эжена. Я прочитала эту правдивую сказку и пребываю в изумлении. Бог решил так, что именно я должна её завершить. Случилось чудо: мой сын Филипп выздоровел. После болезни к нему вернулся румянец и весёлый нрав. В его больших голубых глазах, унаследованных от отца, после болезни засверкали золотые искры, коих раньше не было.
Когда я пришла в этот дом отблагодарить сестру, то никого здесь не нашла. Огромная многовековая ель, растущая рядом с этим домом, была сражена молнией и раскололась надвое, обнажив желтоватую сердцевину своего ствола. Дом был заброшен. Деловито хозяйничал ветер, двери и окна были открыты, будто здесь давным-давно никто не жил. Зайдя внутрь, я увидела стол, на котором лежала эта рукопись, покрытая слоем пыли. Тут же рядом были принадлежности для письма и свирель.
Перед столом стояли потрёпанные зелёные туфельки Ауры, сшитые для неё по заказу Эжена из луккского шёлка…

КОНЕЦ

Примечания:
*дословно "Parleures" - говоруны, переговорщики, способные объяснять рабочим требования архитекторов (фр.)
** Если бы действие происходило в славянских странах – России, Беларуси или Украине — скорее всего, юноша называл бы девушку Ясонькой, но франко-английский аналог этого нежного прозвища может переводиться как Aureole.
***Намёк на французскую королеву Жанну Бургундскую (1293-1348), по прозвищу «хромоножка», которая отличалась жестоким нравом и склонностью к распущенности.
****Игра слов: во французском «vert» (зелёный) и «verre» (стеклянный).
*****Лур — нормандская волынка, шалюмо — духовой инструмент, предок гобоя.
******Автор песни, созданной по мотивам английской легенды о менестреле, – Екатерина Десятникова.