Судьба ирландцев

Предисловие

Хочу сразу предупредить читателя: если он не знает или не любит ирландского голубого терьера, пусть не читает дальше, потому что никогда не сможет разделить и понять любви, которую испытывают к своим питомцам владельцы этой породы. Даже сейчас, в третьем десятилетии, когда она утратила былую популярность в России, преданные любители, завидев чужого керри-блю-терьера, не пожалеют времени, чтобы подойти и пообщаться с хозяевами, а при случае и приласкать чужого керрика. И поверьте, эта порода собак достойна такого внимания. Кто не согласен – может сразу закрывать эту страницу.

Знакомство

Вся жизнь состоит из случаев.

Однажды глубокой осенью 1992 года, в субботний вечер, я заглянул на выставку-продажу собак в кинотеатре «Молодежный» на Садовой улице и открыл для себя породу керри-блю-терьера. До этого момента я не считал себя собаководом, а после женитьбы, когда мы наконец стали владельцами двухкомнатной квартиры, даже не задумывался о приобретении собаки… А в тот вечер у меня будто мозг выключили. Я не размышлял о предстоящих хлопотах по выгулу и выращиванию питомца – в голове крутилось только одно: я хочу такую собаку.

На выставке я нарезал круги у единственной клетки, где заводчица расхваливала малоизвестную в России породу, выведенную в Ирландии. Мгновенно влюбившись в нее до беспамятства, я выбрал месячного щенка и купил его. Сумма была для того времени немаленькая, но меня это не остановило. «Друга нужно купить!» – слышал я где-то про отношения собаки и человека.

Заводчица оказалась приветливой и источала дружелюбие:

– А вы приезжайте ко мне завтра. Меня Наталья зовут. Я на Комендантском живу. Все вам расскажу про уход за щенком, родословную отдам, – тараторила она, почувствовав мои твердые намерения.

Щенок словно выбрал меня сам. Едва я протянул руки к дверце клетки, он засеменил от матери прямо ко мне. Черный теплый клубок легко уместился в двух ладонях: черные глаза-пуговки, завитушки почти пуделячьей шерсти.

Заметив, что я принюхиваюсь к собаке, заводчица пояснила:

– Керри-блю-терьеры не имеют подшерстка, а потому у них нет запаха, и они не аллергичны. Только нужно беречь их в холодное время года, потому что, если шерсть намокнет от снега или воды, собака может простудиться и заболеть.

Я слушал профессионального собаковода впервые в жизни, осознавая, что погружаюсь в неведомый доселе мир. Заводчица предупредила, что щенок по родословной должен обязательно носить имя на букву «Ц».

– Родоначальником этой породы в России был знаменитый мистер Хи-Фи Айриш Хиппи, владельцы которого живут в Москве. Мы долго ждали своей очереди, чтобы свезти нашу собаку на случку, – рассказывала Наталья.

Я расспросил еще о рационе, расплатился и поехал домой. Сыновья, никогда не мечтавшие о собаке, были сражены ее появлением в квартире. Жена тоже улыбалась по-доброму, наблюдая, как маленький щенок, обнюхав углы в коридоре, сразу напрудил на линолеум.

Имя для керри

Нужно было придумать собаке имя на букву «Ц». А у меня, как на грех, в голову ничего, кроме «Цыпы» и «Цукра», не приходило. Дети от радости бегали по квартире с длинной веревкой с бумажным бантом на конце – как обычно играли в деревне с котенком. Но щенок почти не обращал на эту забаву внимания.

Младший Сережка время от времени выкрикивал разные звуки, пытаясь сложить из них имя:

– Цитрус! Цесарь! Цветик! Циркуль! Царь! Цитрон… Папа, давай назовем его Цветиком?

– Нет, сынуля, это несерьезно. Все-таки собака с родословной, может, и на выставках будет участвовать. Нельзя такое имя давать, – возражал я.

Я уже почти отчаялся, как вдруг старший Мишка из маленькой комнаты, оторвавшись от таблицы Менделеева, радостно закричал:

– Церий! Папа, назовем его Церием!

Я заглянул в энциклопедию. Химический элемент церий описывался как серебристо-белый, пластичный редкоземельный металл. Я подумал: все сходится. К двум годам керри-блю-терьеры становятся седыми, или, как говорят собаководы, голубыми, и это имя отлично подойдет собаке. Все согласились, и мы стали приучать щенка к новой кличке. Приучение прошло быстро.

Как шутят собаководы: у терьеров в мозгах всегда на одну извилину больше, чем у обычных собак. Позже я не раз убеждался в этом, наблюдая за их сообразительностью.

К своей кличке щенок привык уже через неделю. Правда, позднее я корил себя за этот выбор, рассуждая, что не стоило давать собаке имя мертвого химического элемента. Но, как говорится, всякая мысля приходит опосля – других кличек мы в тот день подобрать не смогли.

Первая поездка

В воскресенье мы отправились со старшим сыном к заводчице. Договорившись заранее о времени, мы посадили Церия в сумку, застеленную байковым одеялом, и поехали на трамвае на северо-запад города. Пес вел себя спокойно, будто это было не первое его путешествие. Время от времени он поднимал голову из сумки и смотрел на пассажиров, которые улыбались доверчивой черной мордочке с черными глазами-пуговками и черным, как смоль, носом.

Район Комендантского аэродрома я знал с начала семидесятых, когда мы мальчишками приезжали сюда на городскую свалку. Нам были хорошо известны места, куда свозили отходы с фабрики музыкальных инструментов и табачной фабрики. Тогда все высыпалось отдельно друг от друга, и счастливчики могли запросто найти и колки, и гриф от гитары, и много другого дерева для мальчишеских поделок. А случались и диковинные находки – неразрезанные сигареты длиной до двадцати сантиметров!

Историческая территория бывшего аэродрома – одна из самых низких точек города, около одного метра над уровнем моря. Это всегда вызывало у меня недоверие к надежности жилищного строительства в случае наводнений. Но с середины семидесятых город стал расти именно в этом направлении, и даже мой одноклассник поселился в доме на Серебристом бульваре.

Мы быстро нашли дом заводчицы на проспекте Авиаконструкторов и поднялись на восьмой этаж. Наталья открыла сама и провела в большую комнату, где почти пустой угол был занят импровизированным загончиком для щенков. После того как я забрал Церия, там оставалось еще пять щенков. Заводчица, то и дело вздыхая, говорила, как трудно найти покупателей на целый помет, а после первого месяца щенков нужно кормить мясом.

Наталья подробно рассказывала о рационе и режиме:
– Керри не любят закрытых дверей и не пытайтесь спрятаться от них – все равно найдут. Миски для еды и воды лучше разместить на подставке, которая должна «расти» вместе со щенком, чтобы он мог есть не нагибаясь – это сохранит осанку. В три месяца щенку нужно подклеивать уши, чтобы закрепить их в правильном положении, иначе они будут закладываться назад или торчать в стороны.

Я старался все запомнить, а сам наблюдал за выводком. Церий разгуливал по комнате, а его братья и сестры тыкались носами в пластмассовую изгородь и тихонько поскуливали.

– А керри лаять умеют? – спросил я.

– Ирландский голубой терьер сейчас рассматривается и как охотничья (норная), и как служебная, и как декоративная собака. А когда-то давно его использовали для охраны овечьих отар на выпасе, он совершал большие переходы. В отличие от пуделя, с которым существует родственная связь, у керри крупные зубы, позволяющие и нападать, и защищаться. Просто так терьер никогда не будет лаять – только в случае необходимости или когда нужно дать хозяину знак.

Получив все разъяснения, мы с сыном отправились домой. Через сорок минут, удачно успев на трамвай, мы вошли в свою квартиру.

Я сразу принялся за устройство места для кормления собаки. Кухня у нас была маленькая – мы с трудом размещались за складным столом вчетвером, а чаще садились втроем или обедали по очереди, возвращаясь с работы в разное время. Полку с мисками для Церия я разместил в маленьком коридоре между кухней и прихожей. В панели из древесностружечных плит я выпилил лобзиком отверстия под размер мисок и укрепил подставку в торце кухонного стола.

Мы обсудили с женой рацион. Я рассказал о рекомендациях заводчицы, и мы сходили за продуктами: крупными овсяными хлопьями, которые нужно было смешивать с говяжьим фаршем, сдобренным подсолнечным маслом. Кроме того, щенку требовалось не менее одного сырого куриного яйца в день. До двух месяцев кормить полагалось пять-шесть раз в сутки. Мы решили доверить это старшему, четырнадцатилетнему Мишке. Он внимательно выслушал наставления: важно приучить щенка к режиму, и, если он не съест пищу в течение пятнадцати минут, миску нужно убирать до следующего кормления.

Церий был нетерпелив и обычно все съедал дочиста. Главное ни в коем случае нельзя было пытаться помешать его трапезе или отодвинуть – в ответ раздавалось злое рычание. Попробовав это пару раз, когда я попытался добавить в миску сырое яйцо, то сразу почувствовал серьезную угрозу, исходившую от Церия.

Прогулки

Утренние и вечерние прогулки я оставил за собой. Это ни у кого не вызвало протеста – вставать около шести утра никто не соглашался.
При подготовке к выходу Церий держался с достоинством: позволял надеть ошейник и терпеливо ждал в коридоре, пока я возился с ключами. Зато на улице, освобожденный от поводка, он давал волю чувствам – носился, припадая к земле, и требовал, чтобы мяч летел без остановки.

Дома его ждало неизбежное – умывание в ванной. Поначалу Церий относился к воде с подозрением, но со временем привык. И если ванная оказывалась занята, он сам протягивал лапы в таз с водой – для промывки от уличной грязи. Морду же, заросшую шерстью, приходилось мыть в раковине. Он смешно фыркал и норовил поймать языком струю воды, что всякий раз вызывало у детей безостановочный смех.

Время взросления Церия пришлось на осень и зиму. Мы ухаживали за ним, стараясь следовать всем рекомендациям заводчицы. Когда ему исполнилось три месяца, мы пригласили грумера, который вместе с Инной впервые вымыл, подстриг и подклеил уши Церию. Он стал больше похож на настоящего ирландского терьера. Все было для нас в новинку, и с каждым месяцем мы все больше влюблялись в нового члена семьи. Церий рос своенравным псом, слушался только меня, а к весне уже начал показывать зубы, если ему что-то не нравилось.

Когда установился снежный покров, я с удовольствием гулял по выходным с сыновьями и Церием в городском лесопарке неподалеку от дома. Там мы спускали собаку с поводка и позволяли ей набегаться по сугробам. Я учил Церия командам и поощрял кусочками сухого мяса за послушание. Счастливые, мы возвращались домой к обеду и особенно внимательно наблюдали, как повзрослевший Церий жадно набрасывался на куски сырой говядины в миске.

«Если хотите иметь здоровую собаку с сформировавшимся позвоночником и мускулатурой, – вспоминались мне слова заводчицы, – кормите ее сырым мясом, а не собачьим кормом».

Роковая весна

В тот год весна выдалась поздней. К началу мая снег растаял не везде, и в парке стояла вода. Церий, привыкший носиться как угорелый, продолжал делать это и теперь, поднимая брызги грязной воды. А я, ничего не подозревая, выгуливал его, забыв о предостережениях заводчицы. Неожиданно я увидел Церия в сотне метров от себя: он склонился над чем-то и быстро работал челюстями. В голове мелькнуло: опять нашел какую-то гадость и жрет по-быстрому, пока я не отругал и не оттащил его.

Я подбежал и почувствовал неладное. Церий не хотел подходить, а когда подчинился, и я застегнул на ошейнике поводок, из его пасти ударил резкий запах… «Зачем я пошел сюда гулять? Можно было у дома на поводке сделать дела и вернуться…» – ругал я себя, тревожась о последствиях произошедшего.

Это случилось вечером в пятницу. Жена с детьми уехала на дачу к родителям на весенние посадки, а я по каким-то причинам остался в городе. Церию стало плохо ночью. Его рвало, поднялась температура. Утром я созвонился с Натальей, и она дала телефон хорошего ветеринара. В те годы найти практикующего врача в выходной день было непросто. Он приехал быстро, сделал укол, поставил капельницу и сообщил, что пес, по-видимому, съел испражнения больной собаки и заразился чумкой. Врач оставил ампулы для инъекций, дал рекомендации по уходу и сказал, что приедет завтра. Я поблагодарил его и остался с больным Церием.

Наверное, не нужно описывать, что испытывает хозяин, видя, как болеет его любимая собака. Я сидел на полу рядом с ним. Церий смотрел на меня черными преданными глазами, а я ничем не мог ему помочь. Уколы ненадолго облегчали его состояние, но до кризиса было далеко – организм боролся, но, похоже, безуспешно, как я понял позднее.

На следующий день в полдень приехал ветеринар и снова принялся за лечение, но я видел, что он теряет надежду. Врач что-то бормотал про клинику у Московских ворот, но я понимал: не смогу воспользоваться его советом, не имея машины. Состояние собаки было таким, что любая тряска в общественном транспорте была бы мучительной. У Церия то и дело открывалась рвота, его слабило. Оставив меня с больной собакой, ветеринар снова положил на стол ампулы и уехал. Меня охватило чувство безнадежности – не было никакой возможности изменить сложившееся положение и от этого становилось особенно горько.

Вечером вернулась Инна с детьми. Увидев состояние собаки, она расплакалась:

– Боже, Церушка... Что же это... Как это могло случиться? – всхлипывала она.

Церий ушел утром. Мы с женой провели возле него всю ночь. Когда я в последний раз понес его мыть в ванную, он вздрогнул у меня на руках и застыл. Вернувшись в комнату, я пытался его оживить – все напрасно. Он быстро остывал.

Старший сын проснулся и пришел к любимой собаке. Мы молчали. Я взял старое одеяло – то самое, которым застилал сумку в первой поездке Церия к братьям и сестрам, – завернул его и вынес из квартиры. Младшего мы не будили. Втроем мы отправились в лесопарковую зону в километре от дома. В те годы услуг по кремации не было, или мы о них не знали, да и ждать не хотелось. Старший сын шел сзади с маленькой саперной лопаткой, жена замыкала шествие. Войдя в лес, мы прошли перелесок и дошли до болотистой местности, где грунт был мягким. Я положил уже закостеневший труп на землю и стал копать могилу. Все дальнейшее я помню, как в тумане, – мне все еще не верилось, что Церия больше нет…

Год несчастий

Потеря Церия была не последней неприятностью в том году. Не видя перспектив на работе, я уволился из мэрии и устроился в коммерческую фирму в Пушкине. Поначалу меня все устраивало, но по мере того, как я вникал в деятельность компании, приходило понимание, что это была не фирма, а какая-то «прачечная» для отмывания денег. В подробности меня не посвящали, но очень скоро директор предложил мне право финансовой подписи на платежных документах. Видя состояние счетов, взятые кредиты и долговые обязательства, я понял, что продолжать работать бессмысленно, и, сославшись на пошатнувшееся здоровье, уволился по собственному желанию. Мне выплатили все причитающееся за отработанный месяц и компенсацию за отпуск. Как выяснилось позднее, это были последние средства в фирме: после моего ухода зарплату сотрудникам больше не выплачивали, а сам директор попал под статью и был арестован. Фирма считалась известной в городе, в ее собственности находились многие объекты недвижимости, но она схлопнулась тихо, без лишнего шума. А я в третий раз за тот год оказался безработным, и это начало выбивать меня из колеи.

В июле я жил с детьми на даче, но вскоре почувствовал признаки обострения давнего недуга – болезни Грейвса. Показавшись врачу, я услышал настоятельную рекомендацию оперироваться осенью. Я сказал, что подумаю. Операция под общим наркозом безработного отца семейства показалась мне безрассудным шагом. Я стал активно искать работу. Условия, которые мне предлагали в разных местах, были не лучшими, и я обратился в контору, откуда ушел в начале года. Момент оказался удачным. Дефицит кадров и смена поколений сыграли мне на руку: мне предложили должность начальника отдела с перспективой карьерного роста. Я согласился, хотя морально мне было непросто это сделать – возвращаться в коллектив, откуда ушел с гордо поднятой головой.

Новая встреча

В тот период, когда жизнь казалась чередой неудач, случайная встреча на улице стала для меня чем-то вроде знака. Однажды в сентябре, в воскресенье, направляясь к автобусной остановке, я увидел на газоне двух взрослых керриков и веселого щенка, который вился у них между ног, никуда не убегая. Рядом стояла хозяйка – незнакомая мне женщина. Я рванулся к собакам, даже не спросив разрешения. Щенок не стал капризничать и дался мне в руки. Взрослые собаки, видя спокойствие хозяйки, тоже не возражали против общения. Я целовал его, теребил шерсть и заглядывал в глаза:

– Керрик, керрик, – приговаривал я, опустившись на колени. – Это ваша? Сколько ей? – обратился я к хозяйке.

– Четыре месяца, майская. Вот одна осталась, – ответила она.

– А вы ее не продаете? – спросил я.

– Да, пожалуйста! – сказала заводчица.

– Я бы с радостью, но у меня сейчас операция на носу, а после больницы вернусь и обязательно заберу. Вы где живете? – затараторил я, боясь упустить возможность заменить потерянного Церия.

– Я через дорогу живу – вон в том доме, с красной полосой на девятом этаже, первая парадная, квартира 195. Меня Надежда зовут. Я подожду, если вы твердо пообещаете. Вижу, что вы человек хороший, а я не хочу, чтобы Гизелла попала в плохие руки.

– Гизелла? Какое хорошее имя. Звучит как итальянское. А других как зовут? – спросил я.

– Старшую – Бинка, а младшую, дочку ее, – Бланка. Они уже Гизеллу всему научили – вспоминать меня долго будете: мебель щенок не грызет, книжки не рвет, послушная во всем и не дура – всякую гадость в рот не возьмет.

Я рассказал Надежде свою историю о Церии. Выяснилось, что она хорошо знает Наталью и они состоят в одном клубе. Только, по ее мнению, та плохая заводчица и ничего не понимает в разведении собак, а то, что она владеет знакомством с родоначальником породы в России, еще не делает ее хорошим заводчиком.

Мы тепло расстались, обменявшись телефонами и договорившись встретиться в октябре. Домой я летел как на крыльях. Сообщив жене о радостном событии, я не встретил поначалу понимания:

– Зачем тебе это, Коля? – спросила жена. – Ты так долго переживал потерю Церия, а теперь хочешь снова рискнуть?

Да ты что, – воскликнул я, – это совсем другое дело! Она уже взрослая, привитая, к жизни приучена — никаких хлопот с почти взрослой собакой.

Переубедить меня было бесполезно, и Инна смирилась, зная, что если я что-то решил, то не отступлюсь.

Время пролетело быстро. Я вышел из больницы и через три дня отправился за Гизеллой. Дома она освоилась не сразу, но не скулила и, похоже, не скучала по «своим». Дети окружили ее вниманием и постоянно возились с ней, придумывая новые уменьшительные прозвища. Из коридора все время доносились мальчишеские голоса:

– Гизя, Гизя, иди сюда! – звал ее младший Сережка.

– Гуська, ты куда пошла? – окликал ее старший Мишка.

Жена тоже влюбилась в Гизеллу, и та быстро признала в ней свою хозяйку. По утрам Гизелла пробиралась на кресло, стоявшее рядом с нашим разобранным диваном, и терпеливо ждала, когда веки у кого-то из спящих хозяев вздрогнут. Тогда она подвигалась ближе и, положив лапы на грудь, смотрела неотрывно в глаза. А уж если ты их открывал, собака тотчас спрыгивала на пол, показывая готовность к прогулке.

Несмотря на то, что кресла стояли с двух сторон дивана, Гизелла всегда ждала только моего пробуждения, видимо жалея кормилицу-хозяйку, которой нужно было готовить завтрак. Конечно, в такой логике поступков трудно было заподозрить собаку, но я почему-то думал, что это именно так.

Гизелла стала душой дома. С ней даже хмурое утро казалось светлее: стоило увидеть ее виляющий хвост, как все обиды и рабочие неурядицы отступали на второй план.

Мне нравилось по утрам гулять с Гуськой. Наблюдая за ней на прогулках, я всегда переключался на «собачье» мышление, забывая о неурядицах на работе и бытовых мелочах. Чтобы не кричать громко, повторяя ее имя, я придумал художественный свист из двух длинных нот «ре» через октаву, к которому быстро приучил собаку. Этот свист она помнила всю жизнь и даже в глубокой старости, заслышав его, поднимала голову и искала меня – больше так ее никто не звал.

Выставки

Этот опыт общения с Гуськой подготовил меня к тому, что ждало нас на выставках, куда нас вскоре затянула новая заводчица. После того как Гизелле исполнилось шесть месяцев, мы отправились на крытый стадион «Зенит» на первую выставку. Накануне к нам приехал грумер, после которого мы не узнали свою «девочку»: подстриженная шерсть была уложена феном и стала похожа на мутоновый мех. Гизелла уже умела застывать в стойке, демонстрируя отличный экстерьер.

Участники выставки – и люди, и собаки – серьезно меня позабавили. Преданные собаководы начесывали афганских борзых, вошедших тогда в моду в России. Они напоминали элегантных француженок, головы которых были покрыты ажурной сеткой, чтобы не развевались длинные светлые волосы. Это сходство с блондинками из анекдотов, казалось, переносилось и на интеллект собак — мне по секрету сказали, что афганские борзые считаются одними из самых глупых

Особенно тщательно к выходу готовили длинношерстных собак – шотландских и южнорусских овчарок, ньюфаундлендов и эрдельтерьеров. Там царила суета и волнение, работали грумеры, слышался шум фенов. Спокойствием веяло от групп владельцев ротвейлеров и стаффордширских терьеров – там стричь и укладывать было нечего.

Я с нескрываемым удивлением смотрел на трансформацию футбольного стадиона в пространство, заполненное собаками и людьми, сумками со снедью и напитками. Некоторые животные, находясь в помещении несколько часов в ожидании просмотра, не сдерживались, и хозяева стремительно прибирались за ними, оглядываясь по сторонам в страхе за дисквалификацию. К счастью, таких было немного.

В отличие от других участников выставки, мы с Гизеллой не испытывали никакого волнения и прошли ринг достаточно быстро – для щенков нашей породы многого не требовалось: нужно было поставить собаку в стойку, чтобы жюри успело оценить экстерьер. Гизелла взяла второе место, и мы получили диплом.

– И это все? – спросил я у Надежды, прижимая к груди бумагу и серебряную ленточку с бантом.

– Ну, а что вы хотели? – ответила Надежда. – Участие в выставке – залог успешности в разведении породы, если вы, конечно, захотите этим заниматься.

– Наверное, нет, – сказал я, вспомнив загончик для щенков у Натальи на Комендантском.

Вдоволь насмотревшись на собак разных пород, мы счастливые, что все наконец закончилось, уехали домой. Потом были другие выставки, но после того, как Гизелле исполнился год и она стала выступать в другой возрастной группе, наши шансы на победу сильно понизились, и мы решили больше не тратить на выставки время и деньги.

Неожиданный характер

Гизелла быстро повзрослела, и все считали ее вполне дружелюбной собакой. Она не лаяла и не проявляла агрессии ни к чужим, ни тем более к домочадцам. Каково же было наше удивление, когда случился инцидент, заставивший пересмотреть наши взгляды на характер и повадки этой породы.

К моей жене часто приходили поболтать соседки и подруги. Одна из них, Алла, бывшая коллега по работе, нередко появлялась под хмельком и подолгу засиживалась на кухне, каждую минуту «собираясь» уйти. А будучи женщиной полной, да еще и после сытного обеда, она редко торопилась. И только когда моя жена намекала ей о скором приходе мужа, она выходила в коридор и, одевшись, начала подтрунивать над Инной и, смеясь, хлопнула ее по плечу…

Реакция Гизеллы, которая крутилась под ногами здесь же в коридоре, была молниеносной: собака высоко подпрыгнула на четырех лапах и укусила Аллу за щеку, оставив яркий след от зубов. Подруга громко заорала и схватилась за лицо. Инна бросилась к ней, но, убедившись, что крови нет, накинулась на собаку:

– Гизка, ты что? Это ж свои! Совсем с ума сошла?

Но Алла уже выбежала из двери и больше к нам не приходила, ограничиваясь разговорами с Инной по телефону. Когда я услышал эту историю, то, посочувствовав подруге, подумал: «А ведь Гизелла так может и всех соседок отвадить». Но тему продолжать не стал – в конце концов, какая мне разница, если большую часть времени я провожу на работе.

Расставание

Наша супружеская жизнь шла под уклон. Жена стала регулярно ездить в Польшу, возвращаясь с товарами на продажу, – челночный бизнес стал основой бюджета семьи, а моя зарплата уже не играла той роли, что когда-то. Отношения все больше напоминали свод обязанностей по семейному кодексу. Через год меня отправили в зарубежную командировку, где я встретил женщину, с которой решил изменить свою жизнь. Мы развелись с Инной. Какое-то время я жил поблизости у родителей и часто заходил к детям и гулял с ними. Внешне вроде ничего не изменилось, но дети понимали, что я никогда уже не останусь ночевать, потому что и у мамы складывалась новая жизнь. Треснувшее зеркало можно склеить, но оно больше никогда не покажет правды — только искаженные осколки, в которых лицо будет распадаться на чужие куски.

Гизелла была все так же приветлива и ласкова со мной. Я выгуливал ее, когда было время, и даже мечтал, что как только у меня появится собственное жилье, обязательно заберу свою собаку. Но оказалось, что она уже не моя. Когда я заявил на Гизеллу свои права, Инна сказала просто:

– А давай выйдем во двор и позовем ее – к кому пойдет, с тем и останется.

Мы вышли на улицу и остановились от собаки на расстоянии десяти-пятнадцати метров друг от друга. Гизелла выбрала Инну. «Наверное, это из-за сучьей солидарности», – зло подумал я, но смирился – другого выхода не было. В следующий период своей жизни, Скитаясь по съемным квартирам, я не заводил собаку, чего не позволяли хозяева, но продолжал любить ирландских голубых терьеров.

Гизелла прожила очень длинную для городских собак жизнь – четырнадцать лет. Щенков у нее не было, да, похоже, ей, как и хозяйке, это было не очень нужно. В старости она, как и всякие собаки, болела, и Инна ухаживала за ней до последнего дня, после чего зареклась больше не заводить собак – слишком тяжело давалось расставание.

Вместо эпилога

Со временем собак породы керри-блю-терьер в городе поубавилось. Раньше в нашем районе часто можно было встретить гуляющих голубых терьеров. Среди многих городских знаменитостей были владельцы этой породы. Футбольный телекомментатор Геннадий Орлов держал такого терьера, и мы стригли Гизеллу у одного грумера с ним.

Однажды на старом стадионе имени Кирова на Крестовском острове мы встретили керрика в числе служебных собак, проверявших трибуны на взрывчатку – керри-блю-терьеры тогда были на пике своей "служебной" карьеры. А потом они исчезли. Пошла мода сначала на лабрадоров, а потом на карликовых собак, которых можно было не выгуливать.

Сейчас, случайно встречая на улице или в парке грациозных голубых терьеров, я подхожу к хозяину, отпускаю несколько комплиментов любимой породе и, обращаясь к стоящей рядом собаке, приговариваю:

– Ай, керрик, красавец! Ай, молодец!

И собаки помахивают хвостом в знак понимания человеческой речи. А это действительно так – керрики ее хорошо понимают. Когда-то стоило только сказать по телефону, что собираюсь гулять с собакой, как она уже приносила в зубах поводок и ошейник.

До сих пор в моем телефоне хранится фотография Гизеллы: она смотрит в объектив, улыбаясь ровными рядами крепких зубов, морда аккуратно подстрижена, оставлена короткая борода, глаза смотрят внимательно и по-доброму. Я словно слышу, как она спрашивает: «Ну что, хозяин, как настроение? Куда отправимся сегодня?»

2026