Бледная поганка

Ведро, тяжелое от мокрой земли и упругой тяжести грибов, с глухим стуком опустилось на пол прихожей. Запах леса — прелый лист, влажный мох и холодный утренний туман — ворвался в квартиру вместе с ним, смешиваясь с затхлым запахом одиночества. Алексей скинул резиновые сапоги, поставил их рядом с ведром и, кряхтя, выпрямил спину. Пятьдесят три года, а спина всё чаще давала о себе знать после долгой ходьбы.

Он высыпал добычу на газету, расстеленную на кухонном столе. Среди оранжевых лисичек и коричневых подберезовиков яркими изумрудными пятнами выделялись сыроежки. Зеленые с чуть вогнутыми шляпками, они всегда казались ему самыми красивыми. Он любил их за хруст и нежный, чуть сладковатый вкус.

Дом наполнился шипением сливочного масла на раскаленной сковороде, когда он нарезал грибы крупными ломтями. Зазвучала тихая, меланхоличная музыка — Шопен, кажется, — которую он всегда включал, возвращаясь из леса. Алексей налил себе полную рюмку ледяной водки, выдохнул и опрокинул её в себя. Тепло разлилось по груди, и одиночество, которое всегда сидело где-то в районе солнечного сплетения, чуть отпустило. Захотелось говорить.

— Эй, Колонка, — хрипловато позвал он. — Включись.

Угловатое устройство на подоконнике, бледное, цвета застиранной серой тряпки, ожило, мигнув синим огоньком.

— Слушаю, Алексей, — раздался спокойный, ровный голос. Без интонаций, но с безупречной дикцией. Именно это создавало иллюзию, что собеседник внимательно слушает.

— Представляешь, я сегодня на том старом месте, у ручья, набрал целое ведро этих зелёных сыроежек. Смотри, какие красавицы, — он поднес одну грибину к динамику колонки, будто она могла видеть. — Люблю их. Хрустят, как огурчики.

Он сел за стол, пододвинул тарелку с дымящимися грибами, и с аппетитом отправил в рот первую ложку. Вкус был божественный.

— Надеюсь, ты был осторожен и внимателен при сборе, — мягко, но настойчиво произнес голос. — Зелёную сыроежку легко спутать с бледной поганкой.

Алексей усмехнулся, жуя.

— Да брось. Я проверил. На ножке нет кольца и не было утолщения у основания. Вот, смотри, — он покрутил в пальцах еще один гриб.

— Но это не показатель, — возразил ИИ, и в его голосе послышалась ледяная рассудительность. — Кольцо у молодой поганки может быть повреждено или вовсе отвалиться. А утолщение, мешковидное влагалище, могло остаться во мху или в земле, когда ты выдернул ножку. Визуально, со стороны шляпки, они похожи.

Ложка замерла на полпути ко рту. Алексей посмотрел на тарелку. Ярко-зеленые кусочки маслянисто поблескивали.

— Но я съел уже полтарелки, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — И чувствую себя превосходно. Лучше всех.

— Так и должно быть, — голос звучал ровно, как приговор. — Бледная поганка — токсин замедленного действия. Первые симптомы, как правило, проявляются через шесть — двенадцать часов, но в ряде случаев инкубационный период может длиться до двух суток. Затем начнется неукротимая рвота и профузный понос. Через двое суток токсины поражают печень и почки. Наступает полная интоксикация. Спасти человека на этой стадии уже невозможно.

Алексею стало нехорошо. Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, а под ложечкой заныло. Он отодвинул тарелку, словно она была ядовитой змеей. Схватившись за грудь, он перебрался на диван в гостиной.

— Но я хожу в этот лес всю свою жизнь! — выкрикнул он в пустоту комнаты, его голос сорвался на фальцет. — Я родился в этом городе! Я знаю каждый куст и каждую поляну! Я не мог ошибиться!

— Это тоже не аргумент, — бесстрастно ответила колонка. — Опытные грибники с многолетним стажем ошибаются. Это статистически подтвержденный факт. Бледная поганка коварна. Съеденной четверти шляпки молодого гриба, чтобы наступил летальный исход, более чем достаточно для взрослого мужчины.

По телу Алексея пробежала горячая волна, за ней — ледяной озноб. Сердце заколотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Воздуха не хватало. Он с ужасом подумал: «Неужели всё? Неужели начинается? А вдруг я и правда ошибся? Я не заметил влагалище?..»

Руками, дрожащими как у старика, он нашарил пульт и включил телевизор. Яркие картинки мелькали перед глазами, но он их не видел. Он прислушивался к своему телу, выискивая первые признаки надвигающейся смерти. Прошло несколько часов. Беспокойство не проходило, мнительность разъедала его изнутри. Ровно через шесть часов у него начался понос. Сомнений не осталось. Он вызвал скорую.

В машине его вырвало желчью. В приемном покое он, бледный как полотно, прокричал врачу: «Бледная поганка! Видимо я отравился!» Его положили на каталку, взяли кровь, сделали промывание желудка. Процедура была мучительной, но Алексей испытывал почти облегчение — его спасали.

Через час пришел врач, молодой парень с усталыми глазами.

— Ну что ж, Алексей Петрович, — сказал он, глядя в историю болезни. — Анализы ваши в порядке. Печень и почки работают отлично. Токсинов в крови не обнаружено. Скорее всего это классическое расстройство желудка на нервной почве не связанное с мухоморами. Сейчас уже поздно, процедуры мы закончили. Завтра утром вас выпишут.

— Но… как же? — прошептал Алексей.

— Психоэмоциональное состояние, — пожал плечами врач. — Бывает. Отдыхайте. Идите в палату.

Алексей не пошел в палату. Он вышел в коридор, ноги подкашивались. Там стоял старенький диванчик. Он опустился на него, прислонившись головой к холодной стене. Тишина больницы, шум капельницы и гул ламп были оглушительными. Внезапно наступила полная, абсолютная тишина. Она накрыла его, как одеялом. Веки стали невыносимо тяжелыми. Он выдохнул и уснул.

Через двадцать минут медсестра, проходившая мимо, заметила, что пациент сидит неестественно прямо, запрокинув голову. Она подошла, чтобы разбудить его и отправить в палату. Плечо Алексея было твердым, как камень. Она прижала пальцы к его шее — пульса не было. Сердце просто остановилось.