сны. 7. 2

Когда профессор застёгивает у меня на голове эту дурацкую резиновую шапочку, мне становится не по себе, а покачивающееся хлюпанье воды непроизвольно навевает старые воспоминания.
Дрожащие капли медленно стекают вниз по стенкам душевой кабинки и собираются внизу на глянцевой поверхности прозрачными лужицами неправильной формы, давая блики в зябком, почти призрачном свете и отражая в них всю небесную глубину потолка. Шелестящий плеск воды словно тянется по трубам и часто-часто дышит за подглядывающими решётками воздуховодов.
Невыносимо до тошноты.
Волна за волной накатывают из прошлого крошечные, вырванные из общего хронометража картинки, кажется, никак не связанные с моим текущим местоположением и состоянием, со словами Эрики, словами доктора с настырной мордой богомола, с его плотоядной спутницей в белом халате, со всем этим безумием, которое творится вокруг, в этой клинике и в городе, со струящимся по земле газом, похожим на туман, поднимающимся сплошной стеной с прибрежных районов, в котором проступают неясные контуры чего-то огромного, высотой в несколько этажей, для которого у меня ещё нет названия, но которое пугает до жути своим храпом, ещё не показавшись из облака сиреневого дыма, что закрывает половину небосвода, и выстрелами на вокзале, в панике бегущие люди и громкие крики, и как мы бежим тоже, взявшись за руки с Эрикой по узким переулкам, протискиваясь между домов и водосточных труб, и, ускользая от погони, падаем в песок и смеёмся, касаясь морской волны, когда солёный-солёный берег укрывает наш поцелуй под жарким солнцем, но не могу ничего с собой поделать и только чувствую, как в груди зачастило сердце, разгоняя движение крови к мозгу, когда я в спешке затолкав вещи в рюкзак, нервно застёгиваю металлическим ползунком молнию и резким взмахом закрываю с грохотом за собой дверцу шкафчика с подведённым краской порядковым номером.
Ещё издалека слышен отскакивающий эхом, прерывистый свисток тренера.
Босые ступни шагают по прохладному, залитому водой полу, выложенному мелкой лазурной плиточкой, поблёскивающей от равномерного бездушного сияния люминесцентных ламп, висящих над головой в тощем, как кишка коридоре, идущем от раздевалок для мальчиков.
Прошлую ночь я маялся в кровати, вертелся и вздрагивал в кошмарах, и просыпался в скупом лунном свете от того, что ноги сводило судорогой, и я кривился от невыносимой боли в застывших мышцах.
Теперь же я был обессилен и устало потирал глаза, пытаясь привести себя в порядок. Дневные мысли витали ещё совсем далеко, а ночные до сих пор удерживали меня в гипнотической полудрёме где-то между двух состояний. Внезапно проваливаясь туда, я слышу, как звонкие голоса школьников разлетаются по гулким зелёным коридорам. Как колокольчики. Передразнивают друг друга. Смеются. И мятного цвета стены чихают коротким прерывистым лаем. И лестницы пестрят лепестками рассыпающимися юбками школьниц, запахом древесной коры, дождя и шоколадных батончиков. В кабинете физики за проектором стянуты в угол чёрные шторы. За чёрными шторами только чёрные шторы и ничего больше. За окнами обыденный пасмурный день. В  буфете снова сосиски в тесте и вчерашние подгоревшие куски пиццы. А в учительской уже в который раз разлит на столе кофе. Но все ходят мимо. Не замечают, как тёмная жидкость стекает к краю и капает вниз.
Обычная перемена.
Когда мы шумим в классе, стоит сущий гвалт. Девчонки галдят между собой, напевают песенки и пританцовывают между парт, красуются и спорят, кто из них сегодня лучше выглядит. Кто-то пускает бумажные самолёты через весь кабинет, и тогда в ход идут все черновики,  лабораторные работы и замаранные листки с контрольными, кто-то рисует беспощадные карикатуры мелом на доске, в то время, как особо смелые и творящие обычно всякую дичь в погоне за адреналином залезают на кафедру и прилагают отчаянные попытки порыться в учительском столе, чтобы выудить какие-нибудь интересные вещицы, правда, без злого умысла, а лишь посмеяться и пошалить. Прыщавая староста, не выдерживая творящегося хаоса и скрипя зубами от негодования,  подскакивает уже в который раз с места, пытаясь всех успокоить, но вопреки собственным ожиданиям, лишь раззадоривает оппонентов, ведь совсем никто не воспринимает её всерьёз, тогда она бросается к доске, надувая щёки от гнева, чтобы вытереть губкой ругательства и нецензурные слова, выцарапанные всем на потеху, и махая руками, точно отгоняя мух, выдворяет нарушителей прочь и требует немедленно вернуться на свои места. Модные девочки не мигая таращатся  на неё и, бесстрастно выдержав долгую паузу, высокомерно смеются ей в лицо. Мальчики недоумённо пожимают плечами и продолжают по привычке игнорировать всё то, что не имеет к ним отношения из происходящего вокруг. Мы с ребятами тоже не обращаем внимания на всю эту суету,  и как и все прочие, не стесняемся говорить громко: обсуждаем, собравшись в узкий кружок, новую игру – кто сидя на столе,  кто развернувшись на стуле, время от времени перебивая друг друга и задиристо дёргая за одежду, чтобы лишний раз обратить на себя внимание. Так может продолжаться до бесконечности. Но вот раздаётся школьный звонок, и всё мигом меняется – мы внезапно замолкаем на полуслове, недоговорив до конца, и словно напуганные тараканы разбегаемся врассыпную. Так после долгой перемены в средней школе начинается урок. Староста продолжает интенсивно вытирать доску, освобождая от намалёванных художеств, когда в класс заходит учитель, сверху вниз окидывая наши бестолковые головы полным тревоги и презрения взглядом, и направляется к своему столу. Когда он подходит к стулу, застрявший наверху до этого времени в шторах самолёт наконец-то срывается вниз и пикирует к его ногам. Староста спешит убрать с глаз долой летательный аппарат, но преподаватель опережает её и, задумчиво повертев в руках, откладывает трофей в ящик своего стола, кивком головы давая понять, что и ей пора бы занять своё место. Когда она беспрекословно выполняет это требование, в классе воцаряется полнейшая тишина, что даже становится слышно, как тикают стрелки часов на стене, как шумят ветви деревьев за окном и как географичка читает новую тему в соседнем через стенку кабинете. Физика для всех нас – тёмный лес. Это понимает каждый.  Что там? Электричество? Закон Ома? Если бы я открывал учебник, может что-то и зацепилось в моей голове. Но увы. И я медленно сползаю под стол в надежде, что меня будет просто не видно за пушистой копной волос сидящей впереди девчонки в красном джемпере. Сосед по парте сутулится вопросительным знаком и с трудом сдерживает ладонью смешки, наблюдая мои жалкие старания. «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». Молюсь я и скрещиваю пальцы, взывая к Фортуне своими занудными просьбами о спасении. Но, кажется, напрасно. Что-то подсказывает, что избежать карающей длани сегодня не удастся. Учитель в этот раз даже не смотрит на нас и, открыв толстый журнал, только водит пальцем по листу, перескакивая от имени к имени и нашёптывая что-то себе под нос. Наконец-то, его перст неподвижно застывает  и он называет мою фамилию. Вот это попадание! Я долго мнусь на месте, строя из себя невесть что, пока, в конце концов, понукаемый одноклассниками, не поднимаюсь к доске. Отчётливо принимая тот факт, что я даже приблизительно не владею информацией по прошлой теме и по своей халатности или какому ещё нелепому стечению обстоятельств не подготовился к уроку, я призываю на помощь всё своё обаяние, которым обладаю на данный момент и актёрские навыки, подсмотренные из телевизионных сериалов. И вот, начинаю, возможно, как любой из нас, попав в такую ситуацию, паясничать у доски, рассказывать, что ток очень опасен и нужно соблюдать правила безопасности (что-то запомнилось из дополнительных часов по охране жизнедеятельности),  глупо выкручиваться перед всем классом, вылавливая подсказки из зрительного зала и выхватывая обрывки слов с первых парт, короче говоря, вилять, точно пойманный за уши уж, вызывая своими кривляньями  лишь прыскающие смешки и улюлюканье сверстников с задних рядов и недоумение педагога, постепенно перерастающее в разочарование и даже раздражение ближе к финалу. В какой-то момент я понимаю, что пути обратно больше нет и от того на душе становится ещё досаднее. В конце концов, учитель прерывает моё выступление – и весь класс молча и удивлённо таращит на меня глаза, пока староста, как сумасшедшая, не начинает смеяться с первого ряда, тыча в меня пальцем (бесноватая дура! что на неё нашло?). Через мгновение её истеричный смех подхватывают и другие одноклассники, потешаясь надо мной. А я стою, точно оплёванный с ног до головы, пытаясь найти разгадку этого глупого казуса, пока вдруг не ловлю несколько смущённых взглядов, уставившихся намного ниже моего лица. Может быть испачкал штаны мелом пока крутился у доски? это могло со мной произойти, но чего так надрываться-то? поставил пятно? разорвал штанину? – что угодно из этого списка кажется вполне убедительным, но… Когда я опускаю глаза вниз, чтобы осмотреть своё облачение, меня бросает в пот и краска мгновенно заливает щёки, делая их пунцовыми от стыда. Ведь я стою абсолютно голый перед всем классом! Голый! Куда же делась моя одежда и обувь – никак не могу я взять в толк и безрезультатно рыскаю глазами по классу, ощущая холодок, идущий от пяток. Девочки перешёптываются и хохочут, бесстыдно и бесцеремонно рассматривая область ниже пупка, точно я не живой человек, а какой-то пластиковый манекен в магазине, которого забыли нарядить к распродаже. «Что это за висюлька у него?» «Он что издевается?» «У моего шестимесячного брата и то больше» «Вы серьёзно?» «Что за уродец!» «Какой птенчик!» «Может он просто замёрз?» «Фу! Омерзительно!» «Просто уберите это!» «Меня сейчас стошнит» «Не больше моего мизинца» «Это ведь не биология сейчас? Или я ошиблась кабинетом?» – слышу я со всех сторон брезгливые возгласы и пытаюсь прикрыться руками, лицо горит от стыда, а я не могу понять, куда подевался мой наряд и растерянно топчусь на месте. Учитель выводит в журнале заслуженную мной оценку и огорчённо отводит взгляд, мысленно отрекаясь от меня, а я пытаюсь извиниться, ведь как же мне жаль, что так вышло, но вдруг чувствую, как рот наполняется непонятной густой кашей, или ватой, или хрустящей каменной крошкой, клокочущей внутри, и, чтобы не подавиться, я открываю челюсть и сплёвываю мешающие говорить обломки зубов, вываливающихся из дёсен, зубы обращаются в отшлифованные камни, которые  падают вниз под ноги, громко стуча при ударе, как мелкая галька на диком берегу, когда море перекатывает её сильными разбивающимися в водяную пыль волнами. А потом они вновь вырастают, как новые молодые побеги, белые крепкие стволы зубов, которые лезут наперегонки друг за другом наружу, унося свои раскидистые кроны высоко-высоко в голубое небо, прочие же, которые поскромнее, крошатся и уступают место более прочным, что появляются из набухшей плоти, трутся между дёсен и чиркают за раздутыми в стороны, точно у хомяка, щеками, эти огромные бивни, вырывающиеся из моего шамкающего рта. Внезапно хмурый учитель, к моему пущему удивлению, достаёт из нижнего ящика своего стола потёртую жестяную банку и, сорвав с неё крышку, протягивает мне в лицо, словно хвастаясь, и сердечно улыбается мне своим беззубым ртом, встряхивая в воздухе банкой, в которой гремят его жёлтые и гнилые зубы, похожие на скрюченные головешки. Я отворачиваюсь от него, чтобы не показывать своего отвращения – и весь класс беззубо улыбается мне, протягивая в ладонях свои гнилушки. Я же, в отличие от всех, улыбаюсь в ответ широким оскалом в сотню огромных белоснежных зубов, которые никак не помещаются вместе и со скрежетом сжимают друг друга, непрерывно разрастаясь, точно грибница, и, разламываясь от давления, падают на пол кабинета. Новые зубы снова растут, дыша здоровьем и силой, пока весь берег, засыпанный морской галькой, не начинает звенеть, как чаша для медитации ровным таким звуком, завораживающим кишки в животе.  А камни всё продолжают сыпаться вниз, и я, ссутулившись и опустив голову, позорно прикрываю одной рукой причинное место, а другой – свой рот, но теперь кабинет отступает в темноту, заглушая смех и разговоры, и брезгливые комментарии, тогда, наконец, я начинаю, содрогаясь всем телом, всхлипывать, а из глаз бросаются солёные брызги слёз. Через секунду я вскидываю голову над подушкой, перепугано озираясь вокруг и пытаясь определить своё текущее местоположение с выбивающимся из груди сердцем, а обрисовав перед глазами зыбкие контуры стен своей комнаты, я плотно запахиваюсь одеялом и осторожно ощупываю пальцем  по одному – все ли зубы на месте, потому что ощущаю, как слабо они держатся корнями и готовы выпасть в любой момент, стоит мне только открыть челюсть, но в этот раз мои тревоги напрасны – и я лежу так, пока пульс бешено стучит в висках, а на щеках бледнеет стыдливая краска.
Через секунду я проваливаюсь в темноту…