Приглашение в Ад

СОДЕРЖАНИЕ


Предисловие

Глава первая
Судилище

Глава вторая
На краю миров

Глава третья
Адвокат дьявола



Предисловие

Сие повествование родилось не вдруг и не от одной лишь мысли. Долгое время оно зрело в душе моей, складываясь из пережитого, виденного и многократно обдуманного.

Не стану утверждать, что всё, о чём повествуется здесь, есть вымысел. И не стану говорить, что всё сие было на самом деле.

Пусть читатель сам решит, где кончается действительность и начинается то, чему трудно дать имя.

В этой книге есть вопросы о правде и лжи, о страхе и мужестве, о власти, совести и человеческом достоинстве. Есть в ней и любовь, ибо без неё, быть может, человеку вовсе не дано понять цену выбора.

Сие сочинение стало для меня плодом долгих размышлений и немалого труда. Много раз возвращалась я к написанному, исправляла, отбрасывала и вновь начинала, дабы сохранить не только слово, но и ту мысль, ради коей оно было положено на бумагу.

Не ведаю, каким покажется сей рассказ читателю.

Но ежели, перелистнув последнюю страницу, он хотя бы на мгновение остановится и спросит себя:

«А как поступил бы я?»

— значит, труд сей был не напрасен.

Ибо иной раз один вопрос способен сказать человеку более, нежели сотни готовых ответов.


Глава I
Судилище

Вечером, когда на давно забытый Богом городок, затерявшийся где-то на краю земли, опустилась смутная ночная мгла, мне сообщили, что на рассвете я должна явиться на собственную казнь. Причём сообщение прозвучало совершенно буднично, словно речь шла о каком-то свидании, которое я сама когда-то назначила и теперь почему-то должна была непременно посетить.

Время было назначено на 26 августа 2620 года. Уже завтра.

Скажу честно: ноги мои вдруг обмякли, словно в одно мгновение забыли, для чего они вообще предназначены. В голове появился гул — сначала едва слышный, но стремительно нарастающий, похожий на ледниковый сель, который вот-вот с невероятной жадностью поглотит всё живое вокруг. Ладони покрылись влажной испариной, а сердце забилось так, словно я только что от кого-то или чего-то бежала, сама не понимая — от кого и почему.

Это, должно быть, совершенно нормальное человеческое чувство перед страхом смерти.

Если, конечно, вы — Человек.

Но, немедленно взяв себя в руки и стараясь ничем не выдать своего замешательства, я спокойно спросила:

— За что?

Мне ответили почти с участливым сочувствием:

— Вы слишком неудобны.

Сначала я подумала, что это глупая шутка. Потом — что произошла ошибка. И только значительно позже поняла: в этом странном мире ошибки как раз не было. Здесь всё было устроено удивительно просто.

За молчание награждали.
За покорность уважали.
За сладкую ложь благодарили.
А за правду судили.

Предрассветная тишина.

Как же я люблю это время суток. Невообразимо изящная луна, затерявшаяся в чернильном небе, золотилась на безмолвной глади моря. Оно то, словно заигрывая со мной, набегало на песок, тепло и нежно лаская мои ноги, то, будто прощаясь навсегда, не в силах сдержать ноющую тоску, убегало вдаль, оставляя после себя влажный след — память о тех днях, когда я подолгу сидела на берегу и мечтала о светлом будущем, которое уже никогда не наступит.

Я знала: суд — это всего лишь формальность, которую необходимо соблюсти. Такая же обязательная театральность действа, как занавес перед спектаклем, финал которого давно предрешён.

Я смотрела на море и почему-то думала, что оно ничего не знает о человеческих судьбах. Ему всё равно. Оно приходит к берегу, касается твоих ног, отступает — и возвращается снова.

А мне возвращаться было уже некуда.

Зал, в котором проходил суд, более всего походил на театр. Только зрители сидели молча, судьи не улыбались, а приговор, казалось, был вынесен задолго до того, как меня туда привели.

— Вы признаёте свою вину?

— Какую именно?

Председатель суда смочил палец слюной и неторопливо перелистнул несколько страниц в необычайно толстой папке. Дело, судя по всему, вели тайно на протяжении многих лет.

— Вы называли вещи своими именами.

Я посмотрела на него и вдруг подумала, насколько странно звучит эта фраза.

Называть вещи своими именами — преступление.

Впрочем, если подумать, разве не так было всегда?

Вы помните историю адмирала Колчака? Он вёл людей в бой, зная, что проиграно уже не только это сражение, но и сама война.

— Вы хотите сказать, что вы на войне?

— Нет. Я хочу сказать, что достоинство и честь делают человека Человеком.

Председатель суда долго смотрел на меня своими красными, налитыми кровью глазами, словно пытался понять, почему я до сих пор не раскаиваюсь.

И вдруг я почувствовала, как с моих плеч упал груз, который до сих пор казался мне непосильной ношей.

Странно, но мне стало спокойно.

Пожалуй, потому, что самое страшное уже произошло.

Меня приговорили к смерти не тогда, когда объявили казнь. Меня приговорили гораздо раньше — в тот день, когда я впервые сказала вслух то, о чём все остальные предпочли промолчать.

— Вы всегда отмечали, что я говорю слишком тяжёлые вещи. Но я всего лишь называю вещи своими именами. Согласитесь: если на улице лютый холод, а мокрый снег безжалостно хлещет вас по лицу, вы никак не можете назвать ненастье замечательным солнечным днём — хотя бы для того, чтобы доставить кому-то удовольствие. Потому что правда от этого не перестанет быть правдой. А в наше время — впрочем, как и во все времена — человек, который говорит правду безоговорочно, очень быстро становится опальным. Не потому, что он неправ. А потому, что правда далеко не всегда удобна. И, наверное, именно поэтому говорить правду — особенно тогда, когда проще промолчать или сказать то, что от тебя хотят услышать, — требует определённого мужества.

Председатель суда слегка наклонился вперёд.

— Вы называете людей, которые до сих пор были рядом с вами, трусами?

— Скажем так… Они не настолько мужественны, чтобы пожертвовать всеми благами, которые получают от своего хлебного места.

— Но ведь у каждого есть право выбора.

— Безусловно. Только тогда не стоит называть моё стремление добиться человеческих условий для народа бунтом, заворачивая сие в нелицеприятную обёртку.

Председатель некоторое время молчал.

— Каждый сам решает, какую цену он готов заплатить за право говорить правду или молчать, — продолжила я.

— Комфортом, собственной выгодой или, быть может, человеческим достоинством.

— Я вас понял.
— Но вы обвинили человека в карьеризме, утверждая, что свою карьеру он строит на ваших горбах.

— Уважение к этому человеку зиждется исключительно на диктатуре и страхе — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Любая попытка возразить или просто высказать своё мнение немедленно и жестоко пресекается.

На мгновение я замолчала, наблюдая за реакцией зала. Одни стыдливо отводили взгляд, другие делали вид, что копошатся в своих авоськах, третьи смотрели в потолок, словно искали спасения у Бога.

Какая ирония.

— Его подчинённые превратились в подобие безмолвных и бесправных рабов. И именно эти люди — собственным потом и кровью — выстраивают лестницу, по которой он поднимается всё выше.

— Вы ему угрожали?

— Ни в коей мере. Я лишь констатировала исторические факты. Диктаторы, как правило, плохо кончают: Юлий Цезарь, Бенито Муссолини, Аугусто Пиночет, Николае Чаушеску.

— Нужны ещё имена?

В зале стояла гробовая тишина.

Лишь где-то далеко слышалось, как работают плотники.

Председатель суда закрыл папку.

— Ваше последнее слово.

Я посмотрела на него. И впервые за всё время улыбнулась.

— Я сожалею.

Председатель поднял глаза.

— О чём?

— Я глубоко сожалею, что проявила слабость и принесла свои извинения. Сожалею до последней буквы.

Он несколько секунд молчал. Затем произнёс:

— Через час вы будете казнены.

Я кивнула.

— Я готова.

И впервые за много лет мне не было страшно. Потому что я знала: умереть — ещё не самое страшное. Гораздо страшнее однажды проснуться и понять, что ты предал самого себя.

Я была готова умереть, сохранив то, чего так не доставало этому судилищу, — честь и человеческое достоинство.

Глава II
На краю миров

Старинная готическая крепость со стрельчатыми окнами, обрамлёнными тяжёлыми чугунными решётками с вензелями, возвышалась над городищем. Её фасад был украшен горгульями, химерами и всякой тварью, внушающей ужас. У широкой лестницы с двух сторон возвышались церберы, широко разинув пасти, встречая каждого путника лютым, неподвижным взглядом. Саму же лестницу обрамляла тяжёлая балюстрада, чьи массивные балясины, похожие на перевёрнутые каменные чаши, отбрасывали на мраморный пол причудливые тени.

Во всей крепости я была единственной заключённой.

Мой тюремщик, чуть ниже среднего роста, похожий на скисшую сдобную булку, с переваливающейся походкой, подобной той, что бывает у медведей, и бородкой, как у козла, долго пытался отпереть дверь моей камеры, примеряя один ключ за другим. При этом он блаженно бранился.

Мышиная возня длилась несколько моих драгоценных минут, пока наконец дверь уступила и открылась со страшным скрипом.

— Пожалуйте ваши, так сказать, апартаменты. Не взыщите за неудобства. У нас, знаете ли, уже вот как лет сто… — он деланно откашлялся в кулак, — не было заключённых… и уж тем паче… — он снова откашлялся, — приговорённых к смерти, так сказать.

В серой камере меня уже ждали государственный обвинитель и адвокат.

Я остановилась на пороге, не в силах более сделать хоть ещё один шаг. Я слишком устала.

Мне совершенно не хотелось никого видеть, не хотелось слушать, не хотелось говорить.

И тем более этих двоих, которые пришли сюда с готовым приговором и теперь, вероятно, собирались объяснить мне, почему я должна быть им благодарна за предоставленную возможность умереть на гильотине.

Но мне хотелось только одного — погрузиться в ладью одиночества и дрейфовать по обрывкам воспоминаний, в то единственное, что действительно принадлежит только мне.

Мне оставались последние минуты моей жизни, и я точно не намеревалась их с кем-то делить.

— Присядьте, — мягко произнёс государственный обвинитель.

Я не двинулась.

— Я предпочла бы постоять.

Он переглянулся с адвокатом.

Адвокат открыл лежавшую перед ним папку и аккуратно поправил пенсне.

— Мы пришли предложить вам выход из сложившейся ситуации.

Я невольно усмехнулась.

Какое замечательное выражение.

«Выход из сложившейся ситуации».

До казни — пятьдесят минут. А они предлагали мне выход.

— Ну и какой же?

Государственный обвинитель сложил руки на круглом животе и улыбнулся той самой улыбкой, которой, наверное, принято сообщать людям хорошие новости.

— Сделка!

Я посмотрела на него.

— Какая?

— Вы признаёте свою вину.

— В чём именно?

Он на мгновение замолчал.

— В распространении деструктивных суждений, подрывающих доверие к государственным институтам. В публичном оскорблении должностных лиц. В разжигании недовольства среди работников. В систематическом распространении заведомо неудобной информации.

— Заведомо неудобной? — переспросила я.

— Это несущественная формулировка, знаете ли.

— Для меня существенная.

Адвокат впервые поднял на меня глаза.

— Если вы подпишете признание и принесёте публичные извинения, приговор может быть пересмотрен.

Я посмотрела на него с удивлением.

— Может быть?

— Вполне вероятно.

— То есть вы пришли предложить мне жизнь?

— Именно.

Я медленно подошла к окну.

К крепости вела извилистая, как змея, дорога через высокий двухэтажный мост с колоннадами. Она убегала далеко за горизонт.

Интересно, что там, за этими холмами? Есть ли там жизнь?

До казни оставалось сорок восемь минут.

Всего сорок восемь.

Я подумала о том, сколько всего можно сделать за эти сорок восемь минут.

Но мои мысли вдруг прервал тюремщик. Невесть откуда он притащил начищенный до блеска патефон и, водрузив его торжественно на стол, поставил пластинку, которая скрипела так же, как старая дверь.

Совершенно неожиданно подхватив меня за талию, он закружил меня в вальсе, напевая мотив себе в бороду.

От него дурно пахло мужиком, какими-то специями и табаком. Он звенел, как погремушка, и неуклюже переваливался с ноги на ногу, но при этом ловко вёл танец.
Нас вынесло из камеры, и мы закружились в огромной бальной зале. Музыка отдавалась эхом, и я почувствовала себя кленовым листом, гонимым осенним ветром, верста за верстой.

Описав круг, мы плавно вернулись к камере, и я вдруг заметила стражника, которого до сих пор не замечала.

Он стоял, оперившись на меч, в рыцарских доспехах, с плотно задвинутым забралом.

Какой-то абсурд.

Музыка стихла.

Тюремщик, поцеловав мне руку, отклонился, и я снова осталась наедине с государственным обвинителем и адвокатом.

— Итак, на чём мы остановились? — совершенно невозмутимо спросил государственный обвинитель.

Он говорил так спокойно, словно ничего необычного не произошло. Словно только что в этой камере не звучала музыка, не было танца и не было того странного рыцаря.

Он помолчал и, чуть склонив голову, добавил:

— Ах да… Так вы намерены признать свою вину?

В моей голове всё ещё звучала музыка.

Где-то там, внутри, продолжал вращаться патефон, скрипела пластинка, и невидимый оркестр упрямо выводил один и тот же вальс.

Впервые в жизни мне больше не хотелось быть сильной.

Мне хотелось просто упасть в крепкие объятия обморока — лишь бы меня наконец оставили в покое.

Они предлагали мне прожить оставшуюся жизнь человеком, который однажды согласился с тем, чего никогда не было.

Я медленно подняла глаза.

— А если я не соглашусь?

Внезапно стены камеры будто сделали глубокий вдох.

Серые камни дрогнули, поплыли, начали медленно сдвигаться, обретая причудливые формы. Решётка на окне вытянулась, изогнулась и превратилась в длинные чёрные пальцы.

Я моргнула.

Государственный обвинитель всё ещё стоял передо мной.

Только улыбки на его лице больше не было. Но почему-то само лицо начало меняться.

И вот в конце концов оно вытянулось, потемнело, кожа покрылась чёрными перьями. Ещё мгновение — и передо мной уже сидел огромный ворон.

Он тяжело взмахнул крыльями, сорвался с места и вылетел в окно.

— Да чёрт вас возьми! — воскликнул адвокат.

Я даже не успела понять, что происходит.

Как вдруг он оказался рядом, схватил меня за плечи и прижал к стене.

Я хотела оттолкнуть его, но он смотрел мне прямо в глаза.

И этот взгляд…

В нём не было ни угрозы, ни гнева. Лишь нежность и тревога. Такая нежность, от которой мне стало не по себе.

Он медленно провёл ладонью по моему лицу, словно боялся, что я исчезну, если прикоснётся слишком резко.

Кончиками пальцев убрал с моей щеки выбившуюся прядь волос и задержал руку у виска.

Он ничего не говорил.

Только смотрел.

Так смотрят на человека, которого видят в последний раз.

— Неужели вы не понимаете, — наконец произнёс он тихо, — что тогда через сорок восемь минут вы будете казнены?

Я смотрела на него и почему-то не могла отвести взгляда.

Его руки медленно сползли мне на талию, он прижался ко мне всем телом.

— Прошу вас, не надо, — прошептала я.

От этого простого прикосновения внутри меня что-то дрогнуло.

— Бедная, бедная девочка, — произнёс он тихо.

И мне вдруг стало страшно. Страшно не умереть, а оставить после себя пустоту.

— Вы знали? — спросила я.

Он едва заметно улыбнулся.

— Что именно?

— Что я не соглашусь.

В его лице промелькнуло что-то похожее на боль.

— Я надеялся, что ошибаюсь.

Он снова посмотрел мне в глаза.

Так смотрят не на обвиняемого. Так смотрят на женщину, которую любят. Хотя, возможно, мне это только казалось.

Быть может, это всего лишь предсмертное видение.

Музыка всё ещё звучала где-то далеко внутри меня. Патефон продолжал вращаться, невидимый оркестр не уставал играть свой бесконечный вальс.

Адвокат осторожно коснулся моих плеч горячими губами.

— Ещё есть время.

— Для чего?

Он не ответил.

И я почему-то подумала, что не хочу знать.

Пусть лучше это мгновение продлится вечность. Оно было таким прекрасным.

Пусть этот мужчина, которого я вижу впервые, смотрит на меня так, словно знает всю мою жизнь.

Пусть его ласковые руки обвивают мой стан.

Пусть за окном нет ни города, ни дороги, убегающей за холмы, ни народа, продавшего меня за цент ради собственного блага.

Пусть существует только это чудесное мгновение.

Только я и он.

— Сорок семь минут, — вдруг сказала я.

Он вздрогнул.

Я сама не поняла, почему произнесла именно это.

Но где-то в глубине крепости тяжело ударил колокол.

Колокол ударил ещё раз. Глухо.

Будто под водой.

Первые проблески солнечного света окрасили в багровые тона небесную гладь. Адвокат отступил, словно испугавшись, что нас застигнут врасплох. В его глазах читалось отчаяние. Он зашагал по камере, и каждый его шаг отдавался во мне молотом о наковальню. От этого заныло сердце.

— Сорок семь, — повторила я. Просто чтобы услышать свой голос.

Он кивнул.

Какой теперь был смысл спорить со временем? Оно не зависело от наших желаний. За окном ворон сделал круг и сел на горгулью. Он смотрел прямо на нас. Его чёрный клюв был похож на усмешку государственного обвинителя.

— Вы не спросили, — почти шёпотом произнёс адвокат.

— Что?

— Что будет, если согласитесь. Куда вас денут. Новое имя. Новый город. Жизнь.

Я беспомощно развела руками.

— Какое это нынче имеет значение?

Он на секунду прикрыл глаза, словно его пронзила страшная боль.

Патефон в моей голове всё ещё крутил вальс. Но теперь медленнее. Пластинка заедала.

Тюремщик в коридоре завозился, звякнул ключами. Но входить не стал. Возможно, ему дали команду: «Не мешать!»

Я подошла к окну и коснулась холодного стекла. Змеиная дорога. Мост. Холмы. Где-то там была жизнь. А здесь, в этой каменной чаше, время сжималось вокруг меня. С каждой секундой становилось ближе то, о чём мне вовсе не хотелось думать: шаги стражников, скрип двери, неизвестность за порогом. Совсем скоро меня выведут из камеры, и уже никто и никогда не поинтересуется, чего я на самом деле хочу.

Никто, кроме него.

Я обернулась. Адвокат стоял посреди камеры, неподвижный, с папкой под мышкой. Этот совершенно незнакомый мне человек, который только что держал меня в своих нежных объятиях, больше не казался мне чужим. Напротив, моё чувство к нему начинало приобретать вполне ясные очертания.

— А вы? — спросила я, вновь отвернувшись к окну. Мне не хотелось в эту секунду ловить его взгляд.

— Вам часто приходится быть адвокатом дьявола?

Он нервно поправил манжету.

За дверью звякнули ключи. На этот раз тюремщик не остановился. Шаги приблизились и замерли у самой двери. Адвокат взглянул на меня.

— Как вы догадались?

Я повернулась к нему. Отчего-то мне вновь отчаянно захотелось почувствовать его тепло — поймать взгляд, ощутить прикосновение. Убедиться, что он не плод моего больного воображения. Что он — не агония.

Может быть, это была та самая безысходность, которая заставляет утопающего хвататься за любую соломинку. Неважно, куда она вынесет. Лишь бы жить.

Он оставался на прежнем месте. Только теперь мне казалось, что я не могу удержать своё сердце в груди.

— О чём?

— О том, что я адвокат дьявола.

Я грустно улыбнулась.

— Вы сами это сказали.

— Нет.

Он покачал головой.

— Это сказали вы.

Я опустила глаза.

— Разве?

— Да.

Он открыл папку и достал из неё лист.

— Вы спросили меня, часто ли мне приходится быть адвокатом дьявола.

Он протянул мне бумагу. Я не сразу решилась взять её.

— И что?

— А теперь прочтите.

Я подошла ближе. На листе была всего одна строка. Я перечитала её дважды. Потом ещё раз — и меня обожгло холодом.

Там было написано моё имя.

А ниже — дата. 26 августа 2620 года.

Рядом стояла моя подпись. Я подняла глаза.

— Я этого не подписывала.

Адвокат смотрел на меня.

От него сквозило беспокойством, которое он тщательно пытался скрыть.

— Конечно.

— Вы ещё не согласились.

Мы молчали.

За окном медленно светлело. Багровый рассвет растекался по небу, и мне почему-то думалось, что это не солнце поднимается над городом, а сама смерть медленно открывает глаза.

— Вы знаете, в чём главная ошибка живых? — наконец произнёс он.

Я посмотрела на него.

— В том, что они боятся смерти?

— Нет. В том, что они слишком мало думают о жизни.

Я усмехнулась.

— Разве это не одно и то же?

— Совсем нет.

Он подошёл к окну и остановился рядом со мной.

— Человек может прожить восемьдесят лет и ни разу по-настоящему не задуматься о смысле жизни. Он просыпается, идёт на работу, возвращается домой, платит за квартиру, растит детей, стареет. Потом однажды ему говорят, что времени осталось совсем мало, и только тогда он начинает считать часы.

Он замолчал.

— Странно, правда? — продолжил он. — Всю жизнь человеку дают время бесплатно, а ценить его он начинает только тогда, когда за него уже нечем платить.

Я смотрела на дорогу, уходящую за холмы.

— Может быть, потому что живые всегда думают, будто у них есть завтра.

Отвернувшись так, чтобы я не могла видеть его взгляда, он тихо произнёс:

— А у вас, моя дорогая, его больше нет.

У меня внутри что-то сжалось.

Я всё сильнее тянулась к этому странному человеку. Что он для меня?

— Да больше нет.

— И что вы теперь думаете о жизни?

К горлу подступил ком. Я молчала, боясь разрыдаться, но, взяв себя в руки, произнесла:

— Что она была слишком короткой.

Он посмотрел на меня.

— Даже несмотря на всё, что вам пришлось пережить?

Я кивнула.

— Именно поэтому.

Всю жизнь мне казалось, что я устала жить. От людей. От их лжи. От необходимости каждый день что-то доказывать, терпеть, бороться, объяснять очевидное. Иногда мне хотелось исчезнуть хотя бы на один день, чтобы никто ничего от меня не хотел. Но теперь, когда исчезнуть можно было по-настоящему, навсегда, я поняла, насколько сильно цеплялась за каждую прожитую минуту.

— Знаете, что самое страшное? — сказала я.

— Что?

— Мы начинаем любить жизнь только тогда, когда она перестаёт быть нашей.

Он слегка улыбнулся.

— Это уже похоже на признание.

— В чём?

— В том, что вы не хотите умирать.

Я покачала головой.

— Я не хочу умирать. Но это не значит, что я хочу вернуться.

— Почему?

— Потому что вернуться — значит снова стать той, кем я была там. Снова терпеть. Снова доказывать, что имею право быть собой. Снова жить среди людей, которые называют удобство добродетелью, а молчание — благоразумием.

Я замолчала.

— Я слишком долго пыталась выжить, — сказала я. — И, может быть, поэтому так и не научилась просто жить.

Он вновь отвёл взгляд.

— А любовь?

Я понимала, о чём он, но старалась отбросить эту крамольную мысль.

— Что любовь?

— Вы верите в неё?

— После всего, что со мной произошло, это странный вопрос.

— Именно поэтому я его и задаю.

Я задумалась.

— Наверное, любовь — это единственное, ради чего человек добровольно становится беззащитным.

Он посмотрел на меня.

— А если любовь причиняет боль?

— Значит, она настоящая.

— Не всякая боль доказывает любовь.

— Но всякая любовь оставляет след.

Он умолк. Потом тихо сказал:

— Иногда любовь — это отпустить человека, когда больше всего хочется удержать.

Я замерла.

Он по-прежнему смотрел в окно.

— Сделать всё, чтобы он был счастлив. Даже если для этого тебе придётся исчезнуть из его жизни.

Я не ответила. У меня кружилась голова, и мне казалось, что я медленно проваливаюсь в бездну. Где-то совсем рядом был край, но я уже не понимала, пытаюсь ли я за него ухватиться или просто боюсь отпустить.

За стеклом ворон расправил крылья.

Несколько секунд он словно завис в воздухе, а потом сорвался с горгульи и исчез за стеной.

— Поэтому я и предложил вам жизнь, — сказал он.

Я повернулась к нему, и он прочёл в моих глазах немой вопрос.

— Вы хотите сказать, что любите меня?

Он печально улыбнулся.

— Я хочу сказать, что именно поэтому мне нельзя вас любить, — почти шёпотом произнёс он.

И тогда я впервые увидела в его глазах не отчаяние.

Страх.

Не за себя.

За меня.

Он не сводил с меня взгляда, словно пытался запомнить каждую чёрточку моего лица.

— Если я предложу вам остаться, вы назовёте меня эгоистом?

— Возможно.

— А если предложу вернуться?

— Тогда назову вас хорошим адвокатом.

Он улыбнулся, но улыбка получилась горькой.

— Вот видите. У меня нет для вас правильного решения.

— У адвоката дьявола?

— Особенно!

Он перевёл взгляд на холмы, за которыми уже брезжил рассвет.

— Моё дело — защищать выбор человека, каким бы он ни был. Я должен дать вам возможность вернуться. Должен рассказать о доме, о близких, о солнце, о том, что там всё ещё есть жизнь. Должен убедить вас, что смерть — не единственный выход.

— Однако… признаюсь: вы настоящий стоик.

Я улыбнулась.

— Вы так думаете?

— В вашем положении — безусловно.

Он говорил спокойно, но я почему-то почувствовала в его голосе что-то такое, чего раньше, вероятно, не замечала.

За окном становилось всё светлее.

Ночь отступала от холмов, медленно растворяясь теперь уже в лиловом небе. Там, за извилистой дорогой и мостом, начинался новый день. Самый обычный новый день. Такой, каких у людей, по обыкновению, бывает бесчисленное множество.

А у меня оставалось всего несколько минут.

— Вы действительно верите, что возвращение всё исправит? — спросила я.

Он не ответил сразу.

— Нет.

Я посмотрела на него.

— Тогда к чему всё это? Зачем вы пытаетесь меня убедить?

— Потому что жизнь сама по себе не бывает справедливой. И напротив — она вообще довольно проста, но человечество отчего-то постоянно пытается её усложнить.

— Очень удобная мысль.

— Возможно.

— А смерть тогда справедлива?

Он покачал головой.

— Смерть вообще редко бывает справедливой.

Я отвернулась к окну.

— А закон?

Он нахмурился.

— Что, закон?

— Закон справедлив?

Он некоторое время молчал.

— Закон должен быть справедливым.

— Я спросила не о том, каким он должен быть.

Он посмотрел на меня.

— Вы спрашиваете, может ли закон быть несправедливым?

— Я спрашиваю, что происходит с человеком, когда закон требует от него поступить против совести.

Адвокат тяжело выдохнул.

— Тогда у человека остаётся выбор.

— Вот именно.

— Вы всё время говорите о выборе. Будто это самое простое на свете.

— А разве нет?

Я усмехнулась.

— Нет. Иногда выбор есть только на бумаге.

Он ничего не ответил.

— Можно выбрать правду, — продолжила я. — Но потерять работу. Можно промолчать — и сохранить её. Но сказать всё как есть — значит остаться одному. А потом каждый вечер смотреть на себя в зеркало и делать вид, что ничего не произошло.

Я замолчала.

— Можно подчиниться приказу, — сказала я тише. — И потом всю жизнь убеждать себя, что выбора не было.

Он обнял меня за плечи.

Мы стояли рядом, глядя на холмы, которые с каждой минутой становились всё отчётливее.

— Вы считаете, что человек обязан всегда идти против системы?

— Нет, конечно, нет.

— Тогда что вы хотите доказать и зачем?

— Я не намерена ничего доказывать!

Я перевела дух.

— Всё, чего я хочу, — чтобы люди хотя бы понимали, чему именно они подчиняются.

— И если они поймут?

— Тогда это уже целиком и полностью их собственная ответственность.

— Даже если последствия их уничтожат?

— Даже тогда.

Он внимательно смотрел на меня.

— Вы готовы заплатить за правду собственной жизнью?

Я встретила его взгляд.

— А вы готовы прожить жизнь, зная, что спасли её ценой собственной совести?

Он замолчал.

На этот раз надолго.

За окном раздался истошный крик ворона.

А в коридоре, у самых дверей, вновь звякнула связка ключей. Тюремщик мешкал.

Я смотрела на человека, стоявшего рядом. На его красивое лицо, вьющиеся смоляные локоны, ниспадающие на плечи, на безупречную осанку, которая в сюртуке казалась ещё более величественной. И вдруг впервые поняла: он больше не пытался меня переубедить.

Он молча слушал, словно мои слова заставляли его задуматься о чём-то своём.

— Вы знаете, что самое страшное? — спросила я.

— Что?

— Зло редко приходит к человеку и говорит: «Я зло». Оно приходит под видом необходимости. Долга. Порядка. Благоразумия, если хотите.

Он опустил глаза.

— Иногда под видом закона.

— Именно.

— Но если отказаться от закона совсем, останется только хаос.

— Возможно.

Я вздохнула.

— Только хаос честнее. Он хотя бы не притворяется справедливостью.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль.

— Вы слишком категоричны.

— А вы слишком долго были адвокатом.

На его губах появилась едва заметная улыбка.

— Возможно.

— Вы защищаете даже то, что вам претит?

— Такова уж моя работа.

— И вам никогда не хотелось от неё отказаться?

Он отвернулся.

— Хотелось.

Это прозвучало так тихо, что я едва расслышала.

Я замерла.

— И почему не отказались?

Он молча смотрел в окно, словно старался подобрать нужные слова.

— Потому что иногда человек остаётся на своём месте не потому, что верит в него. А потому, что надеется однажды изменить хотя бы что-нибудь.

Рассвет уже коснулся верхушек холмов. Первые солнечные лучи легли на каменную стену, и на мгновение мне показалось, что она стала теплее.

— Получилось? — спросила я.

Он повернулся ко мне.

— Что?

— Изменить хоть что-нибудь.

Он развернул меня, привлёк к себе, заглянул глубоко в глаза и произнёс:

— Сегодня ещё нет.

Моё сердце ныло от беспросветной тоски — от понимания того, что человек, ещё совсем недавно казавшийся мне лишь государственным чиновником, вдруг, совершенно неожиданно, стал для меня самым дорогим на свете существом.

В его объятиях я впервые за всю свою жизнь почувствовала настоящий покой — тот самый, который, возможно, приходит лишь тогда, когда рядом с тобой человек, с которым можно наконец перестать быть сильной.

Не нужно держать себя в руках.

Не нужно скрывать страх и боль.

Не нужно быть той, которая всегда и со всем справляется сама.

Рядом с ним я впервые могла позволить себе быть просто женщиной.

Обычной, слабой, беззащитной.

Такой, какой мне никогда не позволяла быть моя собственная жизнь.

И, быть может, именно поэтому мне было так страшно его потерять.

Потому что вместе с ним я могла потерять не только человека, которого успела полюбить за эти несколько бесконечных и мучительных минут.

Я могла потерять ту себя, которую только сейчас, на самом краю жизненного пути, осмелилась увидеть — ту, что столько лет пряталась глубоко в моей истерзанной и кровоточащей душе.

Наконец между нами не осталось ни одного вопроса, который требовал бы ответа.

Он зарылся лицом в мои волосы и, казалось, перестал дышать, словно боялся спугнуть само мгновение, словно его действительно можно было растянуть на вечность.

Я безмятежно закрыла глаза, прижавшись к его груди.

Его тёплые руки всё ещё крепко держали меня, но в этой силе не было ни настойчивости, ни желания удержать меня против моей воли.

Теперь моё сердце готово было разорваться.

Могла ли я в той жизни довериться кому-то целиком и полностью?

Принадлежала ли я кому-то без остатка?

Не телом.

Чем-то гораздо большим.

Я взглянула на него.

Он чуть отстранился, лишь настолько, чтобы наши глаза встретились.

Несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга.

Я не знала, что искала в его взгляде — разрешение, признание или хотя бы ответ на тот вопрос, который уже давно не нужно было облачать в слова.

Он смотрел на меня так, словно хотел что-то сказать, но не решался нарушить эту тишину.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах, потом на губах — и снова вернулся к моим глазам.

У меня перехватило дыхание.

Казалось, земля уходила из-под ног.

Он ничего не сказал.

Да и нужно ли было?

Мы молчали.

В глубине его чёрных глаз попеременно читались нежность, отчаяние и щемящая боль.

И то самое чувство, которому мы оба боялись дать имя.

Он провёл пальцами по моей щеке.

Я накрыла его руку своей ладонью.

На моих ресницах дрожали слёзы.

Он не отрывал от меня взгляда.

Я знала: если сейчас отвернусь, то буду жалеть об этом до конца времён.

У меня оставалось всего две минуты.

Я сама приблизилась к нему.

Совсем немного.

Он замер.

Наши лица оказались так близко, что я почувствовала его дыхание.

Ещё мгновение — и он осторожно коснулся моих губ.

Поцелуй был почти невесомым.

Таким, словно мы оба боялись поверить, что это происходит на самом деле.

Но уже через секунду мы растворились друг в друге.

Я закрыла глаза, и весь мир за стенами этой мрачной камеры исчез.

Остались только мы.

И это короткое, бесценное мгновение, которое смерть уже не могла у нас отнять.

И вот раздался щелчок — словно выстрел мушкета.

Мы оба замерли, возвращаясь в реальность.

Ключ в замке повернулся, и дверь, скрипя, медленно приоткрылась.

На пороге предстал тюремщик.

Он смущённо отвёл взгляд и несколько секунд неловко переступал с ноги на ногу, не зная, куда деть руки.

— Простите-с… — пробормотал он.

И деланно смущённо кашлянул в кулак.

— Пора, Ваше Высочество, — обратился он к адвокату. — Мадам уж заждались, знаете ли.

Он снова кашлянул в кулак и покраснел как рак.

Адвокат не отпускал меня.

Я почувствовала, как его руки лишь крепче сомкнулись вокруг меня.

Тюремщик снова отвёл глаза.

И в этот момент я увидела в его лице не привычную растерянность и не комическую нелепость, к которой уже успела привыкнуть.

Мне показалось, что ему тоже было больно.

Быть может, за то время, что я находилась на его попечении, он успел ко мне привязаться и, возможно, я стала для него почти родной.

Порой так случается: когда люди слишком долго находятся рядом, между ними возникает искренняя близость, которой они сами не замечают.

Он тихо вздохнул, опустил голову и, пряча взгляд, произнёс:

— Мне жаль.

Я посмотрела на него.

Он виновато улыбнулся.

— Правда.

Я ничего не ответила.

Что можно было сказать человеку, который всего лишь держал ключи?

Адвокат наконец разжал руки.

Я сделала шаг к двери.

Он схватил меня за руку.

Я остановилась.

Мы посмотрели друг на друга.

Эта пытка была страшнее приговора. Я чувствовала, как у меня подкашиваются ноги.

Я только сжала его пальцы.

Ещё шаг.

Он не отпустил.

Ещё один.

Его рука всё ещё держала мою.

Я обернулась.

Он стоял посреди камеры и смотрел на меня так, словно пытался удержать одним взглядом.

Я улыбнулась ему сквозь слёзы.

А потом наши пальцы медленно разомкнулись.

Я сделала последний шаг.

И этот шаг был между жизнью и смертью.

Глава III
Адвокат дьявола

Тюремщик остался стоять в дверях.

Несколько секунд он не двигался, но в конце концов медленно закрыл дверь, щёлкнув замком.

И в камере наступила мёртвая тишина.

Адвокат остался один.

Он долго смотрел сквозь закрытую дверь.

Потом опустил глаза.

Патефон по-прежнему играл всё тот же вальс. Только теперь пластинка не заедала, и мелодия лилась печально и чисто.

Когда он поднял голову, в его глазах мелькнуло что-то похожее на огонь.

Стены дрогнули.

Камень потемнел.

По нему поползли глубокие трещины.

Горгульи за окном словно исказились, превратившись в уродливые лица.

Лиловый рассвет исчез.

На стенах проступили грязные потёки.

Запах сырости сменился запахом гнили.

Камера больше не была похожа на крепость.

Она стала похожа на то, чем была всегда.

На огромное, гнилое нутро человеческого общества.

Адвокат медленно провёл взглядом по стенам.

А потом посмотрел прямо перед собой.

— Ну что, господа присяжные заседатели?

И впервые за всё это время его голос изменился.

Он стал ниже.

Тише.

Но от этого — страшнее.

Казалось, голос звучал уже не из его горла, а откуда-то из глубины самой преисподней.

— Вы всё ещё думаете, что её погубил закон?

— Нет.

Едва заметная зловещая улыбка коснулась его губ.

— Закон был всего лишь инструментом.

Он шагнул вперёд.

Его чёрный плащ с красным подбоем тяжело качнулся за плечами и волочился по каменному полу, словно тень, отделившаяся от человека.

— Её погубили те, кто решил, что удобнее не замечать.

— Те, кто промолчал.

— Те, кто подчинился.

— Те, кто сказал: «Я всего лишь выполняю приказ».

Он остановился.

— Те, кто думал, что происходящее их не касается.

Он слегка наклонил голову.

— Вы называете это системой?

Он рассмеялся.

— Ха… ха… ха…

Смех становился всё тише, пока не превратился в едва слышный шёпот.

— Так слушайте же меня!

— Система — это и есть вы.

На мгновение он замолчал и несколько секунд стоял неподвижно, глядя прямо перед собой.

А затем продолжил:

— Вы ведь любите думать, что зло всегда где-то там. В тюрьмах. В кабинетах. В приказах. В тех, кто отдаёт распоряжения.

Он едва заметно улыбнулся.

— Так спокойнее, не правда ли?

Его голос оставался тихим.

Почти мягким.

— Гораздо труднее признать, что иногда зло начинается с простого: «Это меня не касается».

Он медленно двинулся вперёд.

Камень под его ногами жалобно скрипнул.

— Вы проходите мимо чужой беды. Отводите взгляд. Молчите, когда следовало бы сказать. Подчиняетесь, когда следовало бы спросить: «Почему?»

Он чуть склонил голову.

— А потом убеждаете себя, что ни в чём не виноваты.

В его лице появилось нечто глубокое и тёмное — то, чего прежде невозможно было разглядеть за вполне человеческой маской.

Плащ за его спиной едва заметно шевельнулся, хотя в камере не было ветра.

— Вы называете это благоразумием.

Он усмехнулся.

— Я называю это выбором.

Его глаза потемнели.

На мгновение в них вновь мелькнул огонь.

— Потому что каждый раз, когда вы говорите: «Я ничего не мог сделать», — вы уже сделали выбор.

Он приблизился ещё на несколько шагов.

Теперь его лицо почти не выражало человеческих эмоций.

Только спокойствие.

Пугающее спокойствие.

— Вы выбрали удобство.

— Выбрали страх.

Он остановился.

— Выбрали молчание.

Тень от его фигуры легла на каменный пол и вдруг зажила собственной жизнью.

Едва заметная улыбка вновь коснулась его губ.

Почти человеческая.

— А потом спрашиваете: кто же позволил этому случиться?

Он медленно развёл руками.

— Вы.

Теперь его голос казался слишком глубоким, словно за каждым произнесённым словом звучало что-то ещё.

Что-то древнее.

Что-то, чему не требовалось повышать голос, чтобы ему подчинились.

— Ну что, дамы и господа…

Он сделал последний шаг.

И на этот раз тень пошла вперёд. Раньше него самого.

— Вы всё ещё уверены, что эта история была о ней?

Он замолчал.

А затем тихо произнёс:

— Нет.

— Она была о вас.

Пламя в его глазах вспыхнуло.

Плащ тяжело взметнулся за плечами, и на мгновение в его складках проступило что-то похожее на крылья.

Он улыбнулся.

Уже не как человек.

— Запомните это, когда в следующий раз скажете: «Я всего лишь выполнял приказ».

Он наклонился чуть вперёд.

И его голос прозвучал совсем тихо, почти шёпотом:

— Потому что однажды кто-нибудь обязательно спросит вас…

— А приказ кто выполнял?