Не все могут быть танками

Не все имеют право воспитывать детей

Пережив то, что я пережил в бывшей семье, могу утверждать: не все люди обладают моральным и человеческим правом воспитывать детей. Семья — это не только ответственность. Семья — это организм, который должен жить, и жить так же, как живёт один человек. Если у тебя трое детей — вы один организм. Дети — ещё не совсем люди, потому что они не жили сами, у них нет собственного опыта. Но, играя в твоей модели, в твоём семейном государстве, они когда-то станут людьми в большом государстве, где каждый стоит и живёт сам. И ты должен это понимать. Один организм — это не ответственность, это выживание.

Почему я продолжаю биться

Я думаю: почему я прожил такую тяжёлую жизнь, бьюсь, бьюсь — и никак не могу выбраться из этой грязи, из этой жизни? Это какая-то устаревшая, дурацкая жизнь, какие-то костыли. И ты не просто не разлагаешься — ты никак не складываешься как личность. Но у меня есть то, без чего я бы пропал. Я писал уже об этом, но могу повторить: да, жизнь меня била. Но я никогда ни с кем не воевал. Ни за кем не гнался, никому не вредил, меня не били ножом, за мной не бегали по улице, я не был преступником. Я не нарушал ни моральный закон, ни человеческий кодекс. И тем не менее эта жизнь — я уже перестал чувствовать — ты постоянно спотыкаешься. Почему? Потому что ты живёшь, и твой организм привыкает терпеть. Это должно стать твоей нормой. Но я это не приму, потому что это противоречит моему содержанию, с которым я родился. Меня жизнь сделала танком — но я не давлю людей. Я их как любил, так и люблю. Эти люди не смогли меня сломать.

Что такое настоящее удовольствие

Более того, могу сказать, что такое настоящее удовольствие. Это то, что организм физиологически приносит радость. Я думал: в такой муторной, болотной жизни — а это, по сути, нечто иное. Это когда ты под защитой чего-то. Это может быть что угодно: секс, лекарства, которые спасают жизнь, — это то, что спасает тебя от жестокости. Жизнь жестокая. Почему? Потому что многое в жизни мёртвое, как смерть. Смерть может нравиться только дуракам. Ещё раз скажу: я не сумасшедший, не тот человек, который, как муха, летает вокруг кучи и агрессивно что-то делает, хотя результата нет. Сумасшедший прилетает на ту же кучу — делает, делает, делает, делает. А я — в тишине.

Монашеский путь

Я хочу донести мысль: в этом одиночестве, на моём монашеском пути — я прожил безусловно монашескую жизнь. Были какие-то косяки, потому что я не был телом церкви. Я не был под защитой. Я не был наделён знанием. Но этот путь я прошёл, и без знания, по сути, благородно. Я имею право утверждать, что вся эта боль, всё это удовольствие — оно должно читаться на лице человека. Это как секс, секс настоящий: когда человек погружён в себя, он пытается получить довольство, потому что мозг сконцентрирован далеко не на объектах. Он обрабатывает множественные сигналы, и человек уходит в транс. То, что показывают на картинке, — вот эта сексуальная жизнь, в каждом видео одно и то же — такого быть не может. Потому что когда человек имеет целью сделать красиво, как-то стать, как-то взять — это уже не транс. Организм настроен на другого человека. Здесь он присутствует с тобой, просто по другую сторону экрана. А действительное погружение, которое приносит радость, помогает тебе раскрыться, — это личное. Оно не демонстрируется, даже если на тебя смотрят миллионы.

Что формирует человека

Вся эта боль, всё это удовольствие — оно тебя на этом пути формирует. И это останется в твоих поколениях, в тех, с кем ты был. Кто останется — вопрос: как, с кем? Чистоплотность. Чистый путь исповедуется в этой жизни не зря. Жизнь жестокая, смерть — она не растит человека, она его разрушает. Настоящий человек стоит ко всему, и он будет бороться. Но когда есть люди, которые тебе мешают жить, когда они тебя ломают — по незнанию, по юности ты мог пытаться быть зависимым. Но это, по сути, рабство. Рабство внешнее, которое стало внутренним.

Рабство, которое стало внутренним

Ты, как ребёнок, формировался в этом семейном государстве. У тебя был свой мир. Ты видел его через призму семьи. И это рабство стало для тебя внутренним. Ты остался тем самым ребёнком, которого заставили вырасти. Не может человек формироваться в семье, которая не живёт. Смерть разлагает. Как можно жить на кладбище? Это не то, что аморально — такого быть не может, тебя не будут считать человеком.

Суета и благородный путь

Вся эта суета — пройдя этот путь, благородный, я имею слово. Могу передать, показать, сказать — прежде всего как человек и как учитель, освоивший своё ремесло, развивающий своё дело. Я буду успешен. Потому что всё, что говорят, всё, что видят те, кто не пережил, не был, не стремился, не чувствовал, — они ощущают эту жизнь через призму какого-то наркотика. Идейного знания, которое губит. Может быть, это идейный дурак. Может быть, какой-нибудь фашист.

Финансовое рабство и зависимость от смыслов

В этом мире грязи, в этом мире рынка рабство может быть финансовым. Может быть так, потому что мы зависим от своих дел, от поступка. Это правильно. Но когда ты зависишь от своих смыслов — это не нормально. Они не смогли перестроиться, особенно на моей земле. Они не смогли привыкнуть к тому, что всё это искусственное проникло в быт, проникло в жизнь — от лекарства до смартфона в руке и того, что тебе показывают. Они это мёртвое впитали.

Поиск людей

И через призму мёртвого, в этих выгоревших глазах, я ищу людей.

Я сильный, и я знаю, куда иду

Я понимаю, что пережив такое, я до сих пор в угрожающей социальной обстановке — в среде, которая меня просто поглотила своими тяготами, заботами, бедами и разъедает дальше. Но я уже сильный. Мне тридцать два. Я привык к этому. Я понимаю жизнь — мне её объяснили, я её вижу, я её читаю. Сейчас я понимаю, что должен видеть, к чему иду.

Город — не приговор

Я живу в городе. Я не живу в деревушке на два дома. Я живу в городе и уверен: есть закон. Если я буду бороться — морально, по-человечески — не с какими-то людьми, а с условиями, с тем, что случилось, с обстоятельствами, и оставаться человеком, сохранять человеческое лицо, лицо человека с Кавказа, — я буду формировать себя. Не пытаясь влиять на других. Я буду заниматься, развиваться, строить из себя в этой среде так, чтобы она меня не разъедала, а наоборот — закаляла, тренировала, приводила в форму.

Отдавать плохое среде, оставаться человеком

Нужно начинать отдавать плохое этой же среде, ограничившись каким-то малым пространством для того, чтобы оставаться человеком. Везде — на любой точке Земли — можно иметь монастырь, свой монастырь. И я уверен, что в городе, если ты занят своим делом, где бы ты ни был, ты найдёшь понимающих людей. Я смогу объяснить, дать понять.

Люди, которые смотрят глазами смерти

Другое дело — находить людей, которые это ценят. Если люди смотрят через призму смерти, через призму паранойи, которую они приняли за действительность, в которой они не хотят разбираться и трясутся в своей маленькой жизни, как скупердяи, как жлобы, — это говорит о том, что мир больной. Этих людей нужно было бы лечить. Но лечить их некому, потому что среди них есть и врачи, и полицейские, и военные — они сами заболели душой. Люди, которые смотрят на мир глазами смерти, — по сути, кто это? Это сатанисты, которые видят мир в огне. Но я уверен, что такое быть не может.

Не просить — показывать

Другое дело, что я не искал. Я не просил помощи. И я понимаю, что не нужно просить и искать. Нужно показывать себя, заниматься своим делом. Я — человек-искусство. Я — учитель. Я — человек, который может многое придумать. Бывшая семья - низкие люди, аморальные, но у них хватило качеств, чтобы не опуститься до состояния людей, которые социально выпали, которые уже не пригодны для общения. Всё равно даже они держались.

Прекратить сотрудничество — по закону

Нужно прекращать это сотрудничество, это взаимодействие. Это не семья. И для этого есть закон, есть суды. Я готовлюсь к этому — по-человечески объяснить. Я не змея. Я не буду кусать, не буду шипеть.

Я должен объяснять, показывать, быть. И быть достойным, как бы ни позорили.

;Не вреди, и невредим будешь.

@id872230189 (Рафаил Чистоумов)