Старик

Явление Сажина народу.

Почему то, когда я, впоследствии вспоминал знакомство со «Стариком» у меня в памяти всплывал эпизод из «Республики ШКИД» где появляется один из авторов.

«Этот мрачный человек появился на шкидском горизонте ранним зимним утром. Его не привели, как приводили многих; пришел он сам, постучался в ворота, и дворник Мефтахудын впустил его, узнав, что у этого скуластого, низкорослого и густобрового паренька на руках имеется путевка комиссии по делам несовершеннолетних.»

Как-то, примаршировав из Академии в казарму на Софийской (тогда Морисатореза) набережной я сразу поднявшись на этаж, один пошёл в дальний конец расположения в сторону колокольни собора именем которого названа набережная. Там  была обустроена небольшая спортивная комната с перекладиной, на которой можно было только подтягиваться из-за низких потолков. Комната была сплошь устлана гимнастическими матами.

Да, казарма располагалась в знаменитом некогда Кокоревском подворье. И потолки были низкие только на нашем советском этаже и на двух над нами. Они были надстроены в эпоху ГУЛАГА, а первые три этажа, где размещались курсанты второго, третьего и четвёртого факультетов были старинными, царскими с высоченными потолками. Это было до чекистского переворота здание знаменитой гостиницы, в которой кто только не бывал. Весь художественный дореволюционный бомонд.

И взойдя в спорткомнатку я вдруг увидел небольшого роста ладно скроенного незнакомого курсанта с рядом значков на груди валяющегося на матах. Меня поразил большой щитовидный значок с единицей, который я принял за «Воин-спортсмен» первого сорта. И сразу проникся. Тогда у нас на курсе таковых ещё не водилось.
Впоследствии оказалось, что это солдатский значок классности, коий был выменян на кусок берёзового мыла у дембеля, как и прочие награды. На второй день они исчезли с груди героя.  Мы познакомились и разговорились.

Звали его как и меня Саша. Фамилия была Сажин. Но ни по имени ни по фамилии мы его никогда не звали. Для нас он, как и Ильич, по гроб жизни остался Старик. Титул этот в армии много почётнее сержантских кликух, и носил он его заслуженно; он учился на предыдущем курсе четвёртого факультета. И был членом славной когорты раздолбаев и балбесов, которые в прошлом году были исключены за гусарские проказы.

В их послужном списке (на боевом счету) были пьянки, дебоши, привлечение в казарму девушек противоположного пола по пожарной лестнице. Очередная прогулка по этой лестнице ознаменовалась падением курсанта Чернобровкина сопряженного с повреждением позвоночника, что привело к его комиссованию.
В связи с чем командованием было решено избавиться от разнузданных защитников отечества.

Закавыка была только в том, что любые кадровые решения такого рода совершались только после собеседования с начальником Академии. Им в то время был Маршал артиллерии Одинцов. Маршал по преклонности годов отправлял должность большей частью на даче, а в присутствии появлялся довольно редко. Раз в неделю или и того реже.

Итак начальство готовило героев к торжественной аудиенции, отнюдь их о том в известность не ставя. Но хитроумный курсант Легостаев, папаша которого был чуть ли не командующим войсками ПВО братского Вьетнама, через папашиных дружков о сём прознал и в день явления Начальника народу утёк в дальний сортир, заперся в кабинке, просидел там до вечера и избежал тем самым и аудиенции и исключения и продолжил обучение в славной Академии. Сей анекдот напомнил мне эпизод из жизни другого, но в ином роде героя, академика Лихачёва.

Приведу выдержку из мемуара последнего. Речь идёт о его пребывании в СЛОНе..
«Поздно осенью 1929 г. ко мне ещё раз приехали на свидание (разрешалось два свидания в год) родители. Мы жили в комнате какого-то вольнонаёмного охранника (были охранники и из заключённых), с которым родители познакомились на «Глебе Боком» и договорились с ним о его комнате за какую-то плату.
Я жил у родителей, аресты шли. Под конец их пребывания ко мне пришли вечером из роты и сказали: «За тобой приходили!» Всё было ясно: меня приходили арестовывать. Я сказал родителям, что меня вызывают на срочную работу, и ушёл: первая мысль была — пусть арестовывают не при родителях!
Выйдя на двор, я решил не возвращаться к родителям, пошёл на дровяной двор и запихнулся между поленницами. Дрова были длинные — для монастырских печей. Я сидел там, пока не повалила толпа на работу, и тогда вылез, никого не удивив. Что я натерпелся там, слыша выстрелы расстрелов и глядя на звёзды неба (больше ничего я не видел всю ночь)!
С этой страшной ночи во мне произошёл переворот. Не скажу, что всё наступило сразу. Переворот совершился в течение ближайших суток и укреплялся всё больше. Ночь — была только толчком.
Я понял следующее: каждый день — подарок Бога. Мне нужно жить насущным днём, быть довольным тем, что я живу ещё лишний день. И быть благодарным за каждый день. Поэтому не надо бояться ничего на свете. И ещё — так как расстрел и в этот раз производился для острастки, то как я потом узнал: было расстреляно какое-то ровное число: не то триста, не то четыреста человек, вместе с последовавшим вскоре. Ясно, что вместо меня был «взят» кто-то другой. И жить надо мне за двоих. Чтобы тому, которого взяли за меня, не было стыдно!»

Но многомудрый Легостаев никому из товарищей о сём не поведал (иначе мероприятие просто перенесли бы на следующий приезд Одинцова, а ради одного Легостаева огород городить не станут) и Старик с группой подельников предстал пред светлые очи. Каждый был удостоен индивидуального приёма.

Как только Старик взошёл в кабинет и доложился, Одинцов в забрякавших маршальских регалиях вскочил с места и заревел – «Говнюк!». Старик честно признавался,  что перепугался не на шутку и дальнейшего диалога не запомнил.

На комсомольском собрании курса какой-то престарелый ветеран додрёмывающий в Академии до пенсии к ужасу факультетского начальства понёс какую-то ахинею о своей армейской юности с детальным описанием собственных похождений. Совсем не соответствующую педагогическому направлению сборища. когда ему сделали некое вразумление он закончил речь тако - "Да, и мы пили и гуляли! Но ерша не пили никогда!"

 В итоге, не смотря на отца, занимавшего весьма немалую должность в ГРУ, Старик убыл в места в которых ни о Макаре, ни о его телятах и слуху не было. И должностишку ему справили крохотную, но не суетливую. Контролёром на каком-то шлагбауме при, кажется, Костромской дивизии.

Из всей своей армейской жизни Старик рассказывал только о следующем эпизоде.

Некий замполит волостного уровня контролирует создание стенгазеты. Даёт указание осудить в стихотворно-эпической форме проступок рядового Зарипова бросавшего в наряде штык-нож в дверь. У творцов настенной литературы ничего не получается (или они не хотят, в отличие от Стаса Захарова, «изображать в жалком виде Костю Иночкина»). Тогда инженер солдатских душ вызывает поэтический огонь на себя. И, после тяжёлых и продолжительных творческих терзаний, выдаёт такой текст –
«Боец Зарипов
Устав не знает нихуя,
Кидает в дверь дневальницки ножа!»

Здесь, даже самый взыскательный критик может отметить два поэтических всплеска. Безусловно ностальгически-эпическое слово «боец» в тогдашнем прозаическом армейском быту хождения не имеющее и изысканный неологизм «дневальницки»,
свидетельствующий о неразрывности поэтической линии начатой начертанием Игорем Северяниным, продолженной Велемиром Хлебниковым и не оставляемой многими призывами взводных пиитов.

Что касается "дневальницки" ножа, то трудно найти дневального, кто бы не поддался искушению. Помнится, будучи в наряде, я с Серёжей Киприяновым зашли в необорудованный аппендикс на входе в наш этаж и обнаружили там прекрасно расположенный для метания штык-ножа большой лист ДСП. За десять минут мы измочалили центр его в хлам. На другой день на поверке мы услышали яростный рёв старшины Зубкова (очень хорошего мужика). Он клял на чём свет стоит кого-то, кто испортил только что привезённый стенд с документацией, который он не успел разместить в казарме. Мы с Серёжей стоя в строю витали в эмпиреях не особо вслушиваясь в то что нас непосредственно не касалось. И только на следующий день Серёжа сказал мне – да это кажется мы этот стенд то отрихтовали. Что преисполнило меня сознанием исполненного долга.

Продолжение следует.