Ужин в Чарлтон-Холле

Чарлтон-Холл, поместье, доставшееся мисс Амелии Уэстон от покойного дяди, было не самым большим в графстве, но, безусловно, самым уютным. Его гостиная, обитая бледно-зелёным шёлком, выходила окнами на парк, где старые дубы хранили память о трёх поколениях Уэстонов, а столовая, украшенная фамильными портретами, могла вместить не более двенадцати персон, что, как справедливо полагала мисс Уэстон, было ровно столько, сколько нужно для приятной беседы, но не более.

В тот вечер за столом сидели четверо, и это обстоятельство, как отметила про себя Амелия, было одновременно и преимуществом, и недостатком. Преимущество заключалось в том, что беседа могла быть глубокой и доверительной; недостаток — в том, что не на ком было сменить тему, когда она становилась неловкой. Однако мисс Уэстон, будучи особой рассудительной и остроумной, полагала, что справится с любыми неловкостями, ибо за двадцать три года жизни она научилась если не управлять обстоятельствами, то, по крайней мере, достойно их переносить.

По правую руку от неё сидел её кузен, преподобный Саймон Крофт, чья фамилия, как справедливо замечали злые языки, происходила от древнего слова, означающего "хитрость", хотя сам Саймон предпочитал возводить её к нормандским корням. Ему было тридцать пять лет, он был высок, худощав и обладал той особенной учтивостью, которая у одних людей возникает от врождённого благородства, а у других — от тщательного изучения правил хорошего тона. Преподобный Крофт, увы, принадлежал ко второй категории. Его речь была столь безупречна, что казалась заученной, а улыбка столь широка, что в ней не оставалось места для искренности.
— Дорогая Амелия, — сказал он, аккуратно отрезая кусочек ростбифа, — я не мог не заметить, что парк в этом году требует особого внимания. Те дубы, что у самого пруда, выглядят несколько... запущенно. Впрочем, я понимаю, что управление поместьем — дело хлопотное, особенно для молодой женщины, не имеющей опытного советника рядом.

Амелия улыбнулась той улыбкой, которая означала, что она прекрасно поняла намёк, но не намерена его поддерживать.
— Вы чрезвычайно добры, кузен, что беспокоитесь о дубах. Но, как вы, вероятно, знаете, я получила от дяди не только поместье, но и его управляющего, мистера Харгривза, который знает каждый сучок в этом парке лучше, чем я знаю свои перчатки. А опытный советник, как мне кажется, — это тот, кто советует, когда его просят, а не когда ему вздумается.

Саймон слегка покраснел, но сохранил улыбку, которая стала чуть более натянутой, словно струна, которую вот-вот перетянут.
По левую руку от Амелии сидел мистер Томас Барнсли, её ближайший сосед, владелец небольшого, но хорошо управляемого имения, которое, однако, не давало ему тех доходов, какие могли бы позволить жениться на девушке с состоянием. Томас был человеком умным, наблюдательным и, что редко для мужчины его возраста — двадцати восьми лет, он обладал даром слушать, когда другие говорили, и говорить, когда другие слушали. Его лицо, некрасивое в привычном смысле, было тем не менее привлекательным благодаря выражению иронии, которое редко покидало его глаза.
— Я слышал, мисс Уэстон, что урожай в этом году превосходный, — заметил он, обращаясь к Амелии, но поглядывая на преподобного Крофта. — Ваши поля, как говорят, дали столько пшеницы, что хватило бы на пропитание целой армии. Или, по крайней мере, на содержание одного излишне говорливого священника.

Амелия едва заметно улыбнулась. Томас всегда умел сказать именно то, что нужно, и сделать это так, что прямота его слов пряталась за вежливым тоном.
— Урожай действительно радует, мистер Барнсли, — ответила она. — Но, как вы знаете, я не склонна полагаться на одни только земные блага. Человек должен иметь и другие опоры в жизни, не правда ли?
— Вы говорите о деньгах, кузина? — вмешался Саймон, который, подобно многим людям ограниченным, считал, что любое упоминание о неземном относится к духовным материям, если только не касалось его собственных доходов. — Ибо я всегда считал, что истинная опора — это вера. И, разумеется, добрые дела. Например, помощь бедным прихожанам. Кстати, я слышал, что ваш отец, мистер Барнсли, очень щедр на подаяния. Это похвально, хотя, быть может, и не всегда расчётливо.

Сестра мистера Барнсли, мисс Элинор Барнсли, сидевшая напротив брата, подняла глаза от тарелки. Она была на два года моложе Томаса и, как часто бывает с сёстрами умных братьев, обладала той особенной саркастической наблюдательностью, которая делала её компанию опасной для глупцов, но бесценной для людей мыслящих.
— Расчётливость, преподобный Крофт, — сказала она, и голос её звучал мягко, но с металлическим оттенком, — это такое качество, которое похвально в управляющих и бухгалтерах, но едва ли уместно в делах благотворительности. Впрочем, я понимаю, что для человека, привыкшего считать каждый пенс, трудно представить, что можно отдавать, не ожидая возврата. Я говорю о подаяниях, разумеется, а не о гостях, которых мы приглашаем к обеду.

Саймон открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Он понял, что мисс Барнсли, подобно её брату, владеет тем опасным оружием, которое называется остроумием, и что вступать с ней в открытую словесную дуэль было бы так же неразумно, как биться на шпагах с ветряной мельницей.
— Вы, кажется, очень интересуетесь светскими сплетнями? — спросил он, меняя тему. — Я слышал, что в Бат приехала некая леди Милтон, которая, говорят, ищет мужа для своей племянницы. Племянница, как уверяют, весьма хороша собой, но, увы, не имеет состояния. А в наши дни, как вы знаете, красота без денег — это как дорогой экипаж без лошадей.
— В наши дни, — сказала Элинор, — я знаю также, что многие мужчины ищут в жёнах не красоту и даже не деньги, а возможность управлять чужим состоянием, как если бы оно было их собственным. Но, конечно, я не говорю о присутствующих.

Она посмотрела на брата. Томас сидел неподвижно, но его взгляд, устремлённый на Амелию, был красноречивее любых слов. Он смотрел на неё так, как человек смотрит на картину, которую хочет понять, но боится, что никогда не сможет её купить. Амелия перехватила этот взгляд, и что-то дрогнуло в её груди, но она тотчас же взяла себя в руки, как берут перчатку, упавшую на пол, и продолжила разговор.
— Мне кажется, кузен, — сказала она Саймону, — что вы слишком много внимания уделяете сплетням. В Бате, возможно, и ищут мужей для бесприданниц, но в Чарлтон-Холле мы предпочитаем искать друг в друге не столько состояния, сколько умы и добрые сердца. Не так ли, мистер Барнсли?

Томас поднял на неё глаза, и на мгновение показалось, что он хочет сказать что-то большее, чем просто вежливый ответ.
— В сердцах, мисс Уэстон, — сказал он, — как в старых домах, часто скрыто больше сокровищ, чем видно снаружи. Но, к сожалению, большинство людей судят по фасаду.
— Как верно! — воскликнул Саймон, который всегда соглашался с чужими мыслями, если они звучали достаточно нравоучительно, чтобы придать им вид его собственных. — Именно поэтому я всегда говорю своим прихожанам: не судите по внешности, ибо внешность обманчива. Взять хотя бы ваш парк, кузина: дубы выглядят могучими, но внутри они могут быть гнилыми. Так и люди. Кстати, я слышал, что вы, мистер Барнсли, недавно отказались от выгодного предложения откупить у соседа поле. Это так?

Томас слегка нахмурился, но сохранил вежливый тон.
— Я отказался, преподобный Крофт, потому что считаю, что владеть землёй, которую не можешь возделывать с душой, — значит быть не столько хозяином, сколько рабом своего имущества. Я предпочитаю иметь меньше, но любить то, что имею.
Саймон покачал головой с сожалением, которое должно было означать: «Какой прекрасный человек, и как жаль, что он так непрактичен». Однако Элинор, которая видела этот жест, поняла его иначе.
— Мой брат, — сказала она, — всегда предпочитал искренность выгоде. Это делает его плохим купцом, но хорошим человеком. А вы, преподобный Крофт, как я понимаю, считаете, что хороший священник должен быть прежде всего хорошим экономистом?
Саймон покраснел гуще прежнего, но нашёл в себе силы изобразить лёгкий смех.
— Вы шутите, мисс Барнсли, — сказал он. — Но как известно, в каждой шутке есть доля правды. Благочестие без благоразумия — это дом, построенный на песке.
— А благоразумие без благочестия — это дом, где никто не хочет жить, — тихо, но отчётливо сказала Амелия, и Томас посмотрел на неё с таким выражением, которое, если бы его заметил кто-то посторонний, могло бы выдать всё.

Ужин подошёл к концу. Мисс Уэстон поднялась, и все последовали её примеру. Когда гости уже собирались разойтись, Томас Барнсли подошёл к Амелии и сказал так тихо, чтобы никто не слышал:
— Ваши дубы, мисс Уэстон, не нуждаются в советчиках. Они и так растут прямо и красиво, потому что земля здесь хорошая. А хорошая земля, как и хорошее сердце, всегда узнаётся по плодам.
Амелия посмотрела на него — на мгновение, только на мгновение — и в глазах её мелькнуло то, что она никогда бы не позволила себе высказать вслух. Но затем она улыбнулась той безупречной улыбкой, которую она приберегала для тех случаев, когда нужно было скрыть больше, чем показать.
— Благодарю вас, мистер Барнсли, — сказала она. — Я ценю вашу заботу о моих дубах, так же как и обо всём остальном. Уверяю вас, они в надёжных руках.

Она не сказала: «Я ценю вас». Но Томас понял, что дубы были лишь предлогом. И он ушёл с тем чувством, которое бывает у человека, получившего письмо, но он ещё не прочитал, а уже догадывается, о чем в нём написано.
Элинор, наблюдавшая эту сцену, повернулась к своему брату, когда они вышли на крыльцо, и произнесла:
— Ты знаешь, Томас, я всегда считала, что мисс Уэстон слишком умна, чтобы выйти замуж за священника, и слишком добра, и тратить жизнь из-за расчёта. Но она не слишком горда, чтобы полюбить человека с добрым сердцем, даже если у него не хватает денег на новый экипаж.
Томас ничего не ответил. Он смотрел на свет, горевший в окнах Чарлтон-Холла, и думал, что иногда самый короткий путь к сердцу женщины — это забота о её дубах.

Училась писать как Джей Остин