Жеваный крот 2. Тыгыдымские бесята

           Новая девушка Вера переезжала в субботу. Степан понял это еще до того, как она позвонила в дверь. Ситуацию сдал фиолетовый датчик на темечке Матвея.
          — Дзинь! — сообщил домовой из-под дивана, где он пытался медитировать. — Астральный сквозняк. Несет валерьянкой, кошачьим кормом  и неотвратимостью бытия. Кажется, у нас будет женщина.
           — Она не «будет», она уже паркуется, — простонал Степан, выглядывая в окно. Под окнами стоял грузовичок службы доставки, а рядом возвышалась гора коробок, подозрительно напоминающая гору Арарат.
          — Матвей, подъем. У нас несанкционированное вторжение биомассы. С шерстью.
          Матвей выполз задом наперед, потирая свежий синяк от гвоздя. Фиолетовая щетина стояла дыбом от возмущения.
          — Биомасса? Это ты про Веру? Степа, я тебя прошу, не говори про девушек так! Вера — это фея. От нее пахнет корицей и здравым смыслом. А вот то, что едет вместе с ней… Я чую их сквозь бетон. Три источника первородного хаоса. Один большой, наглый и желтоглазый. И два мелких, но коварных. Они идут по твоему следу, потому что ты вчера ел мясо. Для них твой гастрономический грех теперь маяк.
          — Да какие источники, они просто коты!
          — Не произноси это слово всуе! — зашипел Матвей, бледнея. 
          — Кошки видят наш истинный лик. Мы для них не милые старички с бородой, мы — полупрозрачные куски концентрированной энергии. Барсики жрут таких, как мы, на завтрак, если те забывают прикрыться астральным пледом. Я однажды видел, как персидский кот сожрал полтергейста в коммуналке на Лиговке. Просто слизал его с плинтуса. Бр-р-р.
          Дверной звонок грянул мелодией, подозрительно похожей на похоронный марш.  Степан обреченно поплелся к двери…
           На пороге стояла Вера с картонной коробкой, из которой торчал пушистый хвост. За ее ноги цеплялись две тени поменьше.
          — Привет! — улыбнулась она. — Я ненадолго. Ну, может, месяца на три-четыре. Пока ремонт закончу. Ну, или подольше….Знакомься, это сэр Персивальд. В простонаречии просто Пуська. Он немного стесняется новых интерьеров, поэтому сразу пойдет проверять углы. А это Мотя  и Дымка.
          Пуська был размером с небольшую рысь, обладал взглядом серийного оценщика антиквариата и походкой хозяина жизни. Войдя в квартиру, он проигнорировал предложенный лоток, подошел к новому кожаному креслу Степана, задумчиво посмотрел ему прямо в глаза, выпустил когти всех четырех лап и вонзил их в обивку. Раздался звук, похожий на рвущийся брезент.
         — Жеваный крот! — взвыл Степан, бросаясь спасать мебель. Дымка тут же села посреди коридора и завыла низким контральто, требуя открыть ей духовку, потому что оттуда веяло готовым мясом. Мотя запрыгнула на кухонный гарнитур, свалила оттуда банку с гречкой (гречка рассыпалась идеальным кругом вызова древних демонов) и начала методично сбрасывать одну за другой чашки из маминого сервиза.
           Из вентиляции высунулась голова Матвея. Его трясло.
           — Это не кошки, — прохрипел он. — Это Тыгыдымские бесята какие-то. Древняя инквизиция нижних миров. Видишь, как Мотя смотрит на люстру? Она рассчитывает расстояние до нее. Если допрыгнет — потолок рухнет нам на голову. А желтый… Желтый открывает порталы в Валгаллу своим мяуканьем. Закрой уши, Степан, иначе твоя душа уйдет гулять без тела!
Степан обернулся, но было поздно. Пуська издал боевой клич, спрыгивая со шкафа. Вместе с ним вниз полетела коллекция редких виниловых пластинок. Пластинки разлетелись по ламинату черными бумерангами.
          Вечером состоялся военный совет. Проходил он на кухне. Степан сидел с мешком льда на ноге (подвернул, убегая от Муси, которая решила поиграть с его шнурками), перед ним стояла пустая пачка из-под «Юбилейного». Печенье закончилось час назад, и Матвей объявил сухую голодовку, грозя уйти жить к Маргарите Павловне снизу.
           — План такой, — сказал Степан, гипнотизируя закрытую дверь спальни, откуда доносился хруст разгрызаемого пластика. — Мы покупаем им автоматическую кормушку за десять тысяч рублей, робот-пылесос и золотой лоток. Может, тогда они признают меня вожаком.
          — Поздно, — Матвей стучал зубами от нервного истощения. — Ты для них — младший прислужник. Белковая добавка к рациону. Смотри.
           Домовой ткнул пальцем в угол. Там лежал мертвый тапок Степана. Не погрызенный — именно убитый. Из него аккуратно, хирургически точно была выщипана вся меховая опушка. Рядом сидела Дымка и смотрела на труп тапка с видом таксидермиста.
          — Она проводит обряд инициации, — прошептал Матвей. — Следующей ночью она придет за твоей зубной щеткой. А потом за тобой.
          В этот момент дверь спальни приоткрылась. Показалась усатая морда Пуськи. Кот оценил диспозицию, выбрал цель и прыгнул. Прямо на колени к Вере, которая пришла составить компанию жениху. Вера почесала гиганта за ухом. Пуська включил турбированный мурчальник. По стенам пошла вибрация, с полки чуть не упала последняя уцелевшая чашка.
         — Какой же ты сладкий мальчик, — проворковала Вера. — Правда, Степ?
         Степан сглотнул. Челюсть у него отвисла и приняла исходное положение  только через минуту.
         — Очень сладкий, — выдавил он. — Особенно когда метит мои зимние ботинки. Знаешь, Вер, у них тут… иерархия. Пуська — альфа. Мотя — бета, специалист по психологической атаке. А Дымыч…
          — А Дымыч — омега, экзистенциальный философ, — кивнула Вера. — Она всегда воет по ночам. Это она ищет смысл пустоты. Купить ей нужно корм завтра.
           Матвей икнул и провалился сквозь линолеум в подвал.
Ночь прошла в состоянии осажденной крепости. Тыгыдымские бесята начали свой рейд ровно в 03:14. Сначала Мотя устроила гонки Формулы-1 по коридору. Затем Дымыч нашла пакет. Обычный  желтый целлофановый пакет из «Чижика». Шуршание этого пакета в замкнутом пространстве квартиры вызвало у Степана острое желание записаться в космонавты, лишь бы улететь на МКС. Но главный ужас ждал их на кухне. Пуська открыл холодильник. Сам. Прижал ручку лапой, толкнул бедром и вошел внутрь, как завоеватель в покоренный город. Когда Степан, разбуженный звуком падающих кастрюль, прибежал на кухню, картина маслом (точнее, борщом) предстала следующая: Холодильник открыт настежь. На полу растекается молочная река, кисельные берега из разбитых яиц и осколки банки с огурцами. Посреди этого великолепия стоит Пуська. Одной лапой он прижимает палку салями, другой держит за хвост селедку. А из-за его спины, принюхиваясь к колбасе, вылезает абсолютно счастливый Матвей. На домовом не было лица. То есть, лицо было, но оно было перемазано сметаной, майонезом и чем-то бордовым.
        — Он… он принял меня в прайд, — благоговейно прошептал Матвей, облизывая палец. — Сказал, что я могу лизать фольгу от йогуртов. Только не волнуйся, Степан, и мне нельзя волноваться, у меня сахар скачет… Ой.
         Пуська с хитрой мордой повернул голову. Посмотрел на фиолетового конкурента желтыми глазищами. Медленно поднял лапу с селедкой и звучно шлепнул ею Матвея по макушке. Селедка прилипла к фиолетовой щетине намертво.
         — Дзинь! — коротко звякнул гвоздь, и домовой потерял сознание.
Утро началось с ультиматума.  Его принесла мама. Она приехала без предупреждения, сжимая в руках авоську с пирожками и банку соленых помидоров. Мама вошла в квартиру, оглядела поле Куликовской битвы (Мотя успела разобрать рулон туалетной бумаги на молекулы, а Дымка украсила шторы своими дизайнерскими полосами), посмотрела на мертвого таракана-интеллигента, пришпиленного к стене вилкой (это Матвей чудил спросонья), затем перевела взгляд на Пуську. Тот сидел на столе, завернувшись в кусок сала, как римский патриций в тогу, и смотрел на маму. Мама сняла очки. Протерла их о фартук. Надела обратно.
          — Так, — сказала она голосом, от которого обычно скисал даже магазинный кефир. — Степан. Я понимаю творческий кризис. Я смирилась с тем, что ты ешь доширак. Но зачем ты привел домой этого пьяного енота в костюме кота?
           — Мам, это породистый кот, он стоит как крыло от самолета…
           — Мне все равно, сколько стоит эта шуба на ножках, — отрезала мама, доставая из авоськи тряпку. — Он сидит на моем будущем оливье. А это, — она ткнула пальцем в сторону ванной, откуда тянуло запахом браги и свеклы, — что за химическое оружие?
         — Это борщ, — пискнул пришедший в себя Матвей. Он прятался за ногами Степана, стараясь дышать в сторону. — Он эволюционировал.
         Мама тяжело вздохнула. Посмотрела на Степана. Потом на фиолетового человечка с прилипшей к голове селедкой. Потом на Мотю, которая в этот самый момент пыталась утопить пульт от телевизора в стакане с водой.
         — Так, ша! Понятно мне все, — наконец произнесла мама. — Ужассс. Ну ладно. Учти, Степан. Если эти меховые шиншиллы хотя бы посмотрят косо на мой фикус, который я тебе оставляю, если продолжат громить квартиру, или если твой барабашка еще раз появится передо мной с рыбьим хвостом на лбу — я вызову не священника. Я самолично выверну вас всех мехом внутрь. Понял меня?
           Она развернулась и вышла, оставив после себя запах абсолютной власти.
           Степан медленно сполз по стене на пол. Матвей дрожащими руками попытался снять селедку с головы, поскользнулся на молочной луже и снова упал, угодив лицом прямо в лужицу варенья.
          — Знаешь, — прочавкал он, глядя на Степана снизу вверх красными от слез глазами. — Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса…
           — Че? — не понял Степан.
           — Забей,  — с философским видом промолвил Матвей.  — Я просто не понимаю, где я так нагрешил, что меня отправили домовым именно в эту квартиру… Ну ладно.  Выдай мне тазик. Я собираюсь достичь мокрого просветления. Пока Вера не вернулась – делаем порядок. И будем держать совет. Потому что глаза твоей мамы говорили о том, что она свои угрозы исполнит. А я не хочу ходить мехом вовнутрь….