Ожог, в котором рождается заря

“Ожог, в котором рождается заря”.

Мы странные, как дети, что ладонь
В огонь протянут вслед за светлячком,
Забыв, что жжёт. И снова рвёмся вон —
За синевой, за дальним далечком.
Мы дышим пеплом, мы идём по струнам,
Натянутым меж небом и землёй.
Мы ищем звук в разбитом, тихом шуме,
И в каждой капле — океан живой.

Мы пьём глотками ледяную стужу,
Чтоб ощутить, как плавится внутри,
И превращаем самый малый ужас
В пыльцу, летящую навстречу заре.
Нас обжигает свет, нас режет слово,
Нас памятью, как плетью, по спине,
Но мы идём — и это есть основа
Всего, что длится в вечной тишине.

И если ночь смыкает веки звёзд,
Мы учим тьму мерцать и серебриться.
Мы в хаосе находим чёткий мост,
Чтоб по нему к бессмертию пробиться.
В груди у нас — раскалённый алмаз,
Он плавит рёбра, но не даст сломаться.
Мы каждый миг — как первый, в первый раз,
Мы учим небо заново рождаться.

И пусть ладони в шрамах, пусть виски —
В седой пыльце сгоревших обещаний,
Мы всё равно, сквозь трещины тоски,
Слагаем гимн из собственных страданий.
Мы странные — мы любим боль за то,
Что в ней утрата формы, но не сути.
Мы ищем свет, когда вокруг темно,
И знаем: в ночи — глубочайшие пути.

Мы рвёмся ввысь, хотя крыла — из воска,
Мы строим храм из рухнувших основ,
И в каждом вдохе — дерзость и полоска
Грядущего, ещё немых миров.
Заря — не просто всполох на краю,
Она — в крови, в изломе каждой жилы.
Мы жжём себя, но в том огне пою
Я о любви, что делает нас крыльями.

Мы странные, мы вечные, мы — те,
Кто разбивает стёкла о колени,
Чтоб в осколках, в их дикой красоте,
Увидеть мир без плена и без тени.
Мы входим в пламя, как в родную гавань,
Мы выходим — и за спиной пожар,
Но в нём не гибель, в нём — живая явь,
Где каждый миг — как выстраданный дар.

Мы пьём зарю из собственных ладоней,
Обожжённых, но жадных до тепла.
И в этом мире, полном вечных звонов,
Мы — те, для кого жизнь ещё светла.
Так пусть же жжёт, пусть режет, пусть ломает —
Мы всё равно, сквозь пепел и золу,
Протянем руки к небу. Оно знает:
Мы не сгорим — мы вспыхнем на скалу.

На ту скалу, что держит свод и ветер,
Что держит землю, чтобы мы могли
Идти по ней, сгоревшие до пепла,
Но вновь воскреснуть у края земли.
Ибо странность наша — в том, что мы,
Сгорая, создаём из дыма свет,
Из боли — ритм, из трещин — строфы тьмы,
Что озаряют тысячи лет.

Нас обожгло — и это стало знаком,
Что мы живые. В нас ещё кипит
Та самая заря, что за оврагом
Нас ждёт и манит, и опять манит.
И мы идём. И в этом наша сила —
В безумии тянуться к огню,
Чтоб, обжигаясь, каждый раз ловить
Тот свет, что дарит жизнь не только мне.

Но всем, кто странен, кто в груди хранит
Ожог, как пропуск в вечность и зарю.
Мы странные — но это и есть чудо:
В сгоревшем сердце — целая вселенная,
Где каждый шрам — как музыка и чудо,
Где боль и радость — суть одна, нетленная.
Так пусть же жжёт! Мы выдержим накал,
Мы превратим горнило в колыбель.

И там, где кто-то плакал и роптал,
Мы сложим гимн, чья главная свирель —
Ожог на коже, трепет в позвонках
И жадный взгляд, в котором — океан.
Мы странные, мы — пламенный размах,
Мы — тот, кто встал, хотя был низко пьян
От собственной усталости и тьмы.
Но мы встаём. И в этом наша суть:

Сгореть, чтоб в пепле прорасти, как мы,
И снова к солнцу, выгнув спину, взмыть,
Обжечься вновь — и вновь зарю ловить.
И это — всё. И это — наша вечность.
И странность наша — в том, что мы живём,
Пока есть боль, пока есть бесконечность
В одном ожоге. И в одном огне — весь дом.