Смещённый человек

Они говорят: «Ты просто пьян». Нет, я пьян был всегда, просто раньше это называлось «характером». Теперь у меня есть универсальное оправдание — бутылка, которая стоит на столе уже третьи сутки. В ней ещё на донышке, но я не спешу доливать, потому что последние капли всегда самые честные. Они не врут.

Я сижу в дешёвой пивнушке, где официантка помнит мой заказ ещё с тех пор, как у неё были нормальные сиськи, а не эти обвисшие мешки, которые она прячет под фартуком. Она ставит передо мной яичницу с беконом, и жир растекается по тарелке, как моя жизнь — без формы, без краёв. Я смотрю на муху, которая ползает по краю стакана с томатным соком, и думаю: она хотя бы знает, куда ползёт. А я — нет. И это меня не беспокоит. Беспокоит то, что остальные делают вид, будто знают.

Их бестолковая болтовня — это белый шум. Они обсуждают цены на бензин, новые машины, чужие измены и кто кого трахнул. Они сидят в центре комнаты, в центре своей жизни, и им кажется, что стены — это защита. А я всегда жался к углу. С детства. В школе меня сажали на заднюю парту, потому что я мешал всем своим видом. Потом на работе — отдельный стол, отдельный график. Даже женщина ушла, потому что, цитирую: «ты всегда где-то рядом, но никогда здесь».

Она была права. Я всегда немного левее, чем надо. Как сломанный телевизор, у которого сбита настройка частоты. Все видят картинку, а я — помехи. И я уже не помню, какой была нормальная картинка. Может, её вообще не было. Может, нормальная — это когда ты спишь с закрытыми глазами, а я давно разучился.

Сейчас я выхожу на улицу. Дождь — как всегда, когда у тебя нет зонта. Я иду вдоль шоссе, машины обдают меня грязной водой, и почему-то это кажется справедливым. Потому что мир пытается смыть тебя, если ты не вписываешься в его разметку. Я подхожу к городской свалке, сажусь на ржавый контейнер, зажигаю сигарету. Она мокрая, она не курится, но я держу её в зубах, потому что это единственное, что я могу держать.

И тут я понимаю: моё «неприемлемо» — это не гордость. Это просто аллергия на дешёвые спектакли. Когда все вокруг играют роли, я вижу грим, который трескается. Когда они говорят о любви, я слышу расчёт. Когда они плачут на похоронах, я вижу, как они проверяют, не испачкался ли костюм. И я не могу это проглотить. Я не могу это переварить. Поэтому меня тошнит от общества, от разговоров, от рукопожатий.

Но самое страшное — я начинаю тошнить от себя. Потому что даже в своём «смещении» я подражаю кому-то. Я читал слишком много книг, смотрел слишком много фильмов о таких, как я. И теперь я не знаю, где моя настоящая кривизна, а где — поза, выученная наизусть.

Я тушу сигарету о контейнер и иду обратно. В пивной будет новый день, новая яичница и та же официантка. Я закажу  200 грамм дешевой, водки и посмотрю на муху — она уже упала в стакан и плавает. Я выпью её вместе с соком. Потому что она хотя бы была честной до конца: она искала что-то сладкое, а нашла смерть.

Мы все так ищем сладкое, а находим смерть. Разница только в том, что я вижу эту смерть ещё до того, как она приходит. И не могу закрыть глаза. Не могу притвориться, что её нет.

Вот и всё. Это не рассказ. Это просто отчёт о том, как я просидел в углу, пока мир вращался вокруг центра, которого, честно говоря, никогда не существовало. Но попробуй объясни это человеку, который никогда не был смещён. Он просто пожмёт плечами и скажет: «Ты просто пьян».

И он будет прав. Но только наполовину.