29 Солнце в каждом колосе история одной жатвы

(Отрывок из повести)


Августовское солнце налилось густым медом, и пшеничные поля, словно растревоженные ульи, загудели от комбайнов. По проселочной дороге, поднимая столбы золотистой пыли — будто кто-то невидимый с размаху тряхнул огромный мешок с мукой, — потянулись вереницы грузовиков из Москвы и Ленинграда. Шофёры, молодые, загорелые до черноты, были охвачены страдной лихорадкой: в глазах у каждого так и светилось: «Еще один рейс — и я герой!»

Дядя Юлай, с грохотом захлопнув дверцу своего верного «УАЗика», просочился в калитку и прямиком зашагал к летней кухне. Это он, вечно озабоченный делами сельской конторы, пристроил приезжих у моей тётушки. В её доме, пропахшем сухими травами и неистребимой чистотой, всегда находился уголок для путника.

Тётушка к делу подходила основательно: не просто меняла постельное белье, а следила, чтобы у каждого шофёра рубашка была свежей, а живот — полным.
— Голодный шофер — это беда, а сытый — почти праздник! — приговаривала она, с самым серьёзным видом водружая на стол третью миску с вареньем. — На всякий случай, а то мало ли что!

— Марзия, ты тут? — дядя Юлай заглянул в прохладный кухонный полумрак.

— Заходи, чего на пороге застыл, как незваный гость на свадьбе? — отозвалась тётушка. Она даже не обернулась, продолжая помешивать кашу с таким усердием, как будто от этого зависела судьба всего колхоза. 

Каша лениво побулькивала, наполняя кухню духом уюта, а на соседней конфорке уже вовсю дымился борщ — такой густой и наваристый, что ложка в нём стояла, как вкопанная, и даже не думала падать.

Дядя Юлай переступил высокий порог, принеся с собой запах разогретой степи и дорожной пыли — такой густой, что за ним, при желании, можно было спрятаться, как за занавеской.

— Ну, как вы тут? С едой порядок? Шоферы не голодают? — зачастил он, не давая тётушке и слова вставить.

— Сейчас чайник поставлю, — засуетилась она, вытирая руки о передник, и зачерпнула ковшом ледяной воды. Газ радостно вспыхнул синим цветком.

— От чая не откажусь, — дядя Юлай тяжело опустился на стул. Стул под ним жалобно вздохнул, будто сразу понял: на него взвалили не просто человека, а целую гору колхозных забот.

Он снял кепку и привычно протёр ладонью глаза. Была у него такая странная привычка: часто-часто моргать, словно пытался стряхнуть с ресниц невидимые пылинки или тяжёлые картинки прожитого дня, которые никак не хотели уходить.

Тётушка только вздохнула и махнула ложкой, будто отгоняла от него невидимых мух:

— Нервы, Юлай, одни нервы. Беречь себя надо, а ты всё горишь на работе, как спичка на ветру.

— Газ на последнем издыхании, — проворчала тётушка, прибавляя огонь так решительно, будто надеялась, что плита от этого испугается и заработает в полную силу. — Надо Закарье сказать, чтобы баллон сменил, а то останемся с холодным чайником, как сироты на чужом празднике.

Они уселись за стол, заводя привычную шарманку — «сверять дебет с кредитом», как любил шутить дядюшка Закарья. Хотя какой там дебет, когда на кону урожай? Тут не бухгалтерия, а чистая арифметика выживания: сколько мешков, сколько дней, сколько раз сердце успеет ёкнуть от волнения.

— Юлай, макароны на исходе, сухофрукты для компота — тоже. Привези килограмм по десять того и другого. Чай с сахаром пока есть, а вот рис и мясо бери с запасом.

Тётушка деловито разглаживала ладонью скатерть, словно пыталась унять не ткань, а саму тревогу, притаившуюся в складках.

— Как скажешь, Марзия. Завезу, — пообещал дядя Юлай и так громко отхлебнул чай из любимой пиалы, что даже каша в чугунке, кажется, прислушалась. — Обязательно.

— Как там на полях? — спросила тётушка, глядя в окно, где небо сияло пронзительной синевой.

— Пшеница — загляденье. Колос тяжёлый, налитой, так и просится в руки. Подсохнет день-два — и начнем обмолот. М-да… Уборка, а там и озимые на носу. Попотеть придется, — дядя Юлай тяжело вздохнул, и в этом вздохе уместилась вся его усталость — и ещё чуть-чуть, про запас, на всякий случай.

— Лишь бы природа не подвела, — тихо проронила тетушка, будто обращалась не к Юлаю, а к самому небу, проверяя, слушает ли оно.

— Да уж, главное — погода, — согласился дядя Юлай. — Извини, Марзия, тороплюсь. Ток ждет.

Он поднялся и нахлобучил кепку так решительно, будто собирался не на ток, а на битву с ветрами. Ток был сердцем колхоза, местом, где пшеница превращалась в зерно и где, по слухам, даже часы шли быстрее, потому что время там считали не минутами, а мешками.

Тётушка кивнула: сейчас не время для долгих бесед. Да и чай остывал, а это было почти преступлением — ведь горячий напиток в такие дни был не просто чаем, а маленькой, но очень важной надеждой на то, что всё будет хорошо.

— Надо успеть убрать всё под крышу, — озабоченно добавил дядя Юлай и поднял указательный палец вверх, будто хотел ткнуть им прямо в небо, подчеркивая важность момента. — Пшеница — всему голова. Не дело, если бурты хлеба будут мокнуть под дождем.

Он вышел, и во дворе снова воцарилась густая, ленивая тишина. Лишь где-то вдалеке, за деревней, нестройно гудели моторы, предвещая скорый, шумный и такой важный вечер.

Гравийная дорога тонула в густой, удушливой пыли. В этих серых клубах можно было спрятаться с головой, как в тумане, и никто бы тебя не нашёл, даже если бы очень захотел. С рассвета и до самого заката по дороге тянулась вереница грузовиков — везли золотое зерно, и от этого воздух казался густым, как перестоявший кисель.

— Марзия-эвий, ну пожалуйста, можно нам с Колей? — я заглянула тётушке в глаза, стараясь придать лицу выражение такой вселенской скорби, на которую способны только дети, истосковавшиеся по миру за пределами родного палисадника.

Коля, парень добродушный и терпеливый, уже согласился. Он задержался после обеда, сражаясь с капризным мотором, а я крутилась рядом, заворожённая. Мне было любопытно всё: и нутро этого рычащего зверя, и предстоящий путь. Сердце замирало от предвкушения: хотелось увидеть другие деревни, бескрайние пшеничные нивы, работу комбайнов, похожих на огромных неуклюжих жуков, и шумный, кипящий жизнью ток. Разве можно усидеть дома, когда за воротами бьётся пульс настоящего, жаркого лета?

— Коля, ты точно нас возьмёшь? — переспросила я у парня, который, перепачканный мазутом по самые брови, сосредоточенно возился под днищем.

— Зер гут! Яволь! — весело отозвалось из-под грузовика.

— И что вы там забыли? — заворчала тётушка, хлопая во дворе бельём. На ветру простыни трепыхались, словно флаги неведомых стран. — Пыль глотать да под ногами путаться?

— Да не беспокойтесь, тётя Маша! Не помешают они мне, — донеслось из-под открытого капота. Водители звали нашу Марзию-эвий на свой лад — тётей Машей. Она хоть и хмурилась для вида, но в глубине души была этим даже польщена.

— Видишь, Марзия-эвий! Коля разрешил! — я торжествовала, чувствуя себя победителем в битве за долгожданную свободу.

— Мамочка, Коля обещал завезти нас в Ишалку и Кутерлю, — подхватила Ляля, теребя тётю за фартук. — Я хочу посмотреть, как живут немцы!

— Ярар,* — махнула рукой тётушка, сдаваясь под натиском наших сияющих глаз. — Раз Коля не против, поезжайте. Может, и правда, хоть какое-то развлечение для вас, непосед. Идите уже, пока я не передумала, а то ваш шум и суета уже порядком утомили двор.

Мы сорвались с места, пока она не опомнилась и не нагрузила нас десятком поручений. Едва не сбили кота, но тот даже ухом не повёл, продолжая невозмутимо дрыхнуть в тени старого вяза. Впереди нас ждали дорога, пыль и целая жизнь, уместившаяся в один бесконечный летний день.

Коля с лязгом захлопнул капот — старый «Урал» вздрогнул, будто проснулся от тяжёлого сна. Вытирая руки промасленной тряпкой, он подмигнул нам так заговорщически, словно мы собрались не в соседнюю деревню, а как минимум в кругосветку.

— Ну что, девчата, поехали? — провозгласил он, будто призывал нас на подвиг.

В кабине густо пахло соляркой, раскалённым железом и тем пьянящим духом свободы, который бывает только на пороге большого пути. Коля повернул ключ, мотор отозвался утробным рокотом. Грузовик, точно старый медведь, тяжело перевалился с боку на бок и нехотя тронулся. Я прильнула к стеклу, а Ляля с благоговением разглядывала приборную панель: россыпь тумблеров и тусклых лампочек казалась ей пультом управления самолётом, готовым вот-вот оторваться от земли.

Мы понеслись по пыльной грунтовке. Машина знала каждую рытвину: подпрыгивала, стонала на ухабах, но упрямо пёрла к горизонту. Вдоль дороги, словно на параде, вытянулись валки сена.

Мелькнули фермы — будто кто-то быстро пролистал альбом с деревенскими открытками. Пастух верхом на лошади, важный, как полководец, неспешно правил стадом. Казалось, он вот-вот достанет свиток с планом битвы и скомандует: «Левому флангу — к оврагу, правому — к ручью!». Доярки в серых халатах и платках спешили на обеденную дойку — у них свой, не терпящий суеты ритм, где каждое движение выверено десятилетиями. Тут не то что лишнее слово сказать — даже вздохнуть нужно строго по расписанию.

В открытое окно врывался горячий ветер, принося облака пыли. Она оседала на ресницах, делая мир вокруг приглушённым, словно в старом выцветшем кино, где все ещё живы, молоды и бесконечно счастливы.

Навстречу то и дело попадались гружённые зерном машины. Водители приветливо сигналили, и в этом гудке слышалось что-то родное, согревающее душу — будто каждый из них кричал: «Держись, брат, сезон в разгаре, мы тут все немного герои!».

Вскоре потянулись подсолнухи — огромные, лохматые, будто целая деревня растрепанных великанов решила устроить привал. Они склонили тяжёлые головы, словно уставшие путники, которые после знойного дня не просто присели отдохнуть, а уже и вздремнуть успели — так крепко их клонило к земле. Наконец, наш «Урал», будто решив поставить эффектную точку, совершил последний отчаянный прыжок на кочке и замер, гордо выдохнув облачко пыли. Приехали!

С высоты кабины пшеничное поле казалось бескрайним — настоящее золотое море. Оно не просто лежало, а дышало, мерно вздыхало под ветром и даже тихонько ворчало, если порыв был слишком нахальным. Воздух дрожал от гула: тяжёлые комбайны, похожие на неторопливых жуков в стальных панцирях, методично бороздили простор, оставляя за собой ровные, будто подстриженные под машинку, полосы.

— Комбайн идёт по кругу, — пояснил Коля, поправляя выцветшую кепку. Она, кажется, помнила ещё времена его деда, а может, и пару эпох до него. Ткань выгорела на солнце так сильно, что на ней, если присмотреться, можно было прочесть летопись всех здешних урожаев. — На уборку такого поля уходят дни, а порой и недели.

— Ух ты! — мы с Лялей замерли, боясь спугнуть это великое действо.

— Выходите, — скомандовал Коля. — Пассажиров вплотную к технике возить нельзя, правила есть правила. Как только бункер наполнится, я подгоню машину под выгрузку и отвезу зерно на сушилку. А вы пока прогуляйтесь, только под ноги смотрите.

Мы остались на краю поля, застыв в ожидании чуда. И чудо не заставило себя ждать: из рукава комбайна хлынул тугой золотой поток. Казалось, сама земля решила устроить нам фонтан из чистого золота.

Спустя полчаса вернулся Коля — вихрастый, чумазый, с лицом, на котором читалась вся тяжесть сельскохозяйственных забот и одновременно — радость человека, только что победившего в битве с природой. Я смотрела на него, на мощные машины, пропахшие соляркой так густо, что воздух вокруг стал тяжёлым, и думала: сколько пота и бессонных ночей вложено в это «море»! Ведь каждое зёрнышко здесь — не просто зерно, а будущий хлеб.

— Девчата, залезайте в кузов! — позвал Коля, подсаживая нас. — Нужно отгрести зерно от бортов, чтобы не просыпалось по дороге. Работа нехитрая, но важная.

Ноги по колено утонули в тёплом, живом зерне. Оно было сухим, ласковым и удивительно уютным. Мы орудовали лопатами, вдыхая ни с чем не сравнимый аромат спелой пшеницы.

— Теперь можете хвастаться, что в хлебе купались! — подмигнул Коля с лукавой усмешкой.

Стоя на тоннах будущего урожая, трудно было осознать, что совсем скоро из этого золота испекут горячие буханки. В каждой из них будет частичка этого жаркого дня — и, возможно, пара зёрнышек, которые мы лично «успокоили» лопатой.

Обратно в кабину мы забрались уставшие, с волосами, основательно забитыми пшеничной пылью.

— Теперь — на зерноприёмный пункт! — объявил Коля, уверенно вращая руль. — Оттуда — на элеватор, а затем зерно едет на мукомольный завод. Ну, а теперь держитесь крепче!

Элеватор в Ишалке встретил нас такой густой, обстоятельной тишиной, будто время, умаявшись, решило присесть на завалинку, вытереть пот со лба и перевести дух.

В нашем районе всё было устроено чинно, как в аптечке у дотошного фельдшера: Ишалка, Кутерля и Красиково — это немецкие поселения, а Юлты, Карьяпово, Кырыстал и Малоюлдашево — наши, башкирские. У каждой деревни своя «фамильная» география, не перепутаешь. В Юлтах — сплошь Юлтыевы, в Карьяпово — Давлетовы, в Кырыстале (который на картах стыдливо прикидывается Нижне- и Верхнеильясово) — Ильясовы, а в Малоюлдашево — Кучаевы. У немцев та же песня: откроешь районную газету «Красногвардеец», а там — Мартенсы, Классены, Фризены, Дики да Штоббе. Читаешь и диву даешься: то ли ты в оренбургских степях, то ли в сказке братьев Гримм, только вместо пряничного домика — густой запах подсолнечного масла и горячей пыльной дороги.

Коля выбрался из машины и зашагал навстречу подъехавшему «уазику» — так важно, будто шёл не к пыльному внедорожнику, а на судьбоносные переговоры о спасении всего урожая мира. Мы остались в кабине, как два птенца в гнезде. Только вместо того чтобы сидеть тихо и ждать маму-птицу, мы вытягивали шеи, изо всех сил стараясь не пропустить ни единого слова.

Из УАЗика вывалились такие серьёзные дядьки, что даже их тени на асфальте казались озабоченными жизнью.

— Как бы простой не случился, — донеслось до нас, будто пророчество о конце света.

— Чего? — я аж подпрыгнула на сиденье.

— Переработка захлёбывается, зерна — море, — обрывки фраз вперемежку  с немецкими словами летели через открытое окно, как сводки с фронта, где решается судьба человечества.

И тут Лялю вдруг переклинило.

— Немцы! — взвизгнула она, вжалась в кресло и накрыла голову руками, будто ждала, что сейчас на нас с неба посыплются бомбы.

— Ты чего, с ума сошла? — удивилась я.

— Так надо! — отрезала она, не разгибаясь. Тон был такой, будто она озвучивала закон всемирного тяготения, спорить с которым — только время терять.

— Зачем?

— В кино всегда так: кричат «немцы!» и прячутся. Это закон! — Ляля вещала с такой железобетонной убежденностью, что хоть сейчас вписывай это в устав элеватора.

Я покатилась со смеху, чуть не вывалившись из кабины:

— Ляля, ну ты и дурочка! То же про фашистов! А эти — наши, советские, у них, небось, и паспорта в карманах, и трудовые книжки в сейфах лежат!

— Нет, мы всегда так с ребятами делаем, и ты делай! — настаивала Ляля, пытаясь утянуть меня вниз за подол с упорством, достойным лучшего применения.

— Да ну тебя, — отмахнулась я и снова прильнула к окну, будто там показывали самое увлекательное кино сезона.

Здесь всё было не по-нашему. Будто кто-то взял нашу родную, уютно-кривобокую деревеньку, хорошенько её встряхнул, да и собрал заново по какой-то немыслимой, немецкой линейке. Дорога — широченная, хоть парады води, а дома — основательные, с крышами такими, что под ними не то что отара овец, а целый полк заблудившихся коров укроется и не пикнет. Вместо нашего родного штакетника, который, казалось, дядюшка  Закарья сколачивал с закрытыми глазами и в глубоком подпитии, тут тянулись аккуратные перекладины, выкрашенные в один и тот же бело-зелёный цвет. Видать, местный стандарт красоты, за нарушение которого, не иначе, полагалась немедленная порка.

Деревенька — загляденье, глаз не оторвать. Домики один к одному, палисадники вылизаны до подозрительной стерильности, а в огородах всё колосится с таким усердием, что даже сорняки, глядя на это безобразие, стеснялись пробиваться сквозь землю и сидели тише воды, ниже травы. В воздухе стоял густой, дурманящий яблочный дух — такой плотный, что его хоть ножом режь да к чаю подавай.

Вдруг мимо нас вихрем пронеслась стайка ребятишек. Девчонки в цветастых платьях, мальчишки в опрятных рубашках — все белокурые, как на подбор, будто их не мамы рожали, а на фабрике ангелочков штамповали. Из открытого окна доносилась гортанная, чужая речь, от которой даже воздух вокруг становился твёрдым, как зачерствевший сухарь. Даже самый маленький, семенивший в хвосте процессии, что-то обиженно лопотал по-немецки — да так уверенно, словно уже успел кому-то выписать строгий выговор за неправильно поставленный глагол.

Ляля, напрочь забыв про свой «страшный» закон, запрещающий пялиться на незнакомцев, вытянулась в струнку, распахнула глаза так, что в них отразилась вся деревня, и уставилась на малыша во все глаза.

— Гуля, смотри! — прошептала она с таким изумлением, будто увидела восьмое чудо света, а не обычного ребёнка. — Такой кроха, а уже немец! Как он так научился?




*ярар — хорошо (перевод с башкирского)