Беседа пятая. Дарвин

О человеке, который увидел танец изменений


Молодые монахи медитировали на тишину. Они сидели под деревом бодхи, на камнях, в своих кельях – и слушали. Не звуки. Тишину между ними. Они замечали: тишина не пуста. Она живёт. Она дышит. Она ждёт, когда её наполнят звуком, но не исчезает, когда звук уходит. Она просто есть. Всегда. Как пустота. Как основа.

В седьмой день, после вечерней молитвы, они снова собрались у дерева бодхи.

Ринчен сидел на своём месте. Солнце садилось, и последние лучи золотили его седые волосы. Рядом с ним не было ни чаши, ни флейты. Только руки, сложенные на коленях. И взгляд, устремлённый вдаль, туда, где горы встречались с небом.

Монахи сели вокруг него. Их стало больше – двенадцать человек. Дордже, Лобсанг, Гьялцен, Церинг, Норбу и ещё семеро. Они сидели тихо, ждали.

Дордже заговорил первым:

– Учитель, всю неделю я слушал тишину. Я заметил: когда я слушаю тишину, я чувствую, что всё движется. Даже камни. Даже горы. Даже мои мысли. Всё движется. Это только мне кажется?

Ринчен улыбнулся.

– Нет, Дордже. Это не кажется. Это реальность. Всё движется. Всё меняется. Ничто не остаётся прежним. Даже горы, которые кажутся вечными, – они движутся. Медленно. Но движутся.

Он помолчал.

– Сегодня я расскажу вам о человеке, который увидел этот танец. Он смотрел на мир и видел, как всё меняется. Как рождаются новые формы. Как исчезают старые. Как жизнь танцует сама с собой, не зная, куда идёт, но идя.

Он поднял руку и указал на горы.

– Это история о человеке по имени Чарльз Дарвин. И о том, как он увидел, что жизнь – это не застывшая картина. А танец.


– Дарвин родился в стране, где жил Ньютон, – начал Ринчен. – Но он не смотрел на небо. Он смотрел на землю. На растения. На животных. На то, как они меняются. Как приспосабливаются. Как исчезают и появляются снова.

– Как это – исчезают и появляются? – спросил Лобсанг.

– Представьте реку, – сказал Ринчен. – Она течёт. Вода в ней всегда новая. Но река остаётся рекой. Так и жизнь. Формы приходят и уходят. Но жизнь остаётся.

– Но разве формы не важны? – спросил Церинг. – Мы же не можем жить без формы.

– Формы важны, – сказал Ринчен. – Они – танец. Но танец – это не танцор. Это движение. Дарвин увидел это движение. Он увидел, что формы не постоянны. Они меняются. Они приспосабливаются. Они становятся тем, что нужно, чтобы выжить.

Он помолчал.

– Дарвин отправился в путешествие на корабле, который назывался «Бигль». Он плыл вокруг света. Он видел разные земли, разных животных, разные растения. И он заметил нечто странное.

– Что? – спросил Норбу.

– Он заметил, что птицы на разных островах похожи, но не одинаковы. Клювы у них разные. Одни – для семян, другие – для насекомых. И он понял: они стали такими, потому что так было нужно. Потому что те, у кого клюв был удобнее для той пищи, что была на острове, – выживали. А те, у кого клюв был неудобен, – умирали.

– Это жестоко, – сказал Дордже.

– Это не жестоко, – сказал Ринчен. – Это просто. Жизнь не выбирает. Она не говорит: «Ты достоин, а ты нет». Она говорит: «То, что подходит, – остаётся. То, что не подходит, – уходит». Это закон. Как закон притяжения. Как закон времени. Как закон изменения.

Он помолчал.

– Дарвин назвал это «естественным отбором». Но мы, монахи, называем это «причинностью». Всё связано. Всё зависит от всего. И ничто не остаётся прежним.

– Но если всё меняется, – сказал Гьялцен, – то что остаётся постоянным?

– Только движение, – сказал Ринчен. – Только сам танец. Как река – она меняется каждое мгновение, но она есть. Так и жизнь. Формы приходят и уходят. Но жизнь остаётся.

Он поднял руку и показал на дерево бодхи над ними.

– Это дерево. Оно было семенем. Потом ростком. Потом молодым деревом. Теперь оно старое. Через сто лет его не будет. Но жизнь, которая в нём была, – она перейдёт в другое дерево. Или в траву. Или в птицу, которая сидит на его ветвях. Ничто не исчезает. Всё переходит во что-то другое.

– Это как перерождение, – сказал Дордже.

– Да, – сказал Ринчен. – Как перерождение. Дарвин не говорил о перерождении. Он говорил об изменениях. Но он видел то же, что видим мы: ничто не исчезает. Всё становится чем-то другим.

– Учитель, – сказал Лобсанг, – а как же человек? Человек тоже меняется?

– Человек меняется больше всего, – сказал Ринчен. – Потому что человек может выбирать. Животное меняется медленно, через тысячи лет. Человек может измениться за одну жизнь. За один день. За одно мгновение.

– Как это? – спросил Норбу.

– Ты можешь выбрать, – сказал Ринчен. – Ты можешь выбрать гнев или сострадание. Страх или доверие. Привязанность или свободу. Каждый выбор меняет тебя. Не через тысячи лет. Сразу.

Он помолчал.

– Дарвин показал, как жизнь меняется через тысячи лет. Будда показал, как ум меняется за одно мгновение. Это одно и то же. Просто разная скорость.

– Но если всё меняется, – сказал Церинг, – то зачем мы медитируем? Зачем мы ищем просветление? Если всё меняется, то и просветление изменится.

Ринчен улыбнулся.

– Ты прав, Церинг. Просветление тоже меняется. Оно не остаётся прежним. Но есть кое-что, что не меняется.

– Что? – спросил Церинг.

– Сама способность видеть изменения, – сказал Ринчен. – Тот, кто видит танец, – он не танец. Он наблюдатель. Он не меняется. Он всегда здесь. Он всегда есть. Он и есть то, что мы называем «просветлением».

Он помолчал.

– Дарвин смотрел на изменения. Он видел, как всё движется. Но он сам, как наблюдатель, был неподвижен. Он не был изменением. Он был тем, кто видит изменение.

– Значит, мы тоже можем быть неподвижными, – сказал Дордже. – Мы можем смотреть на танец и не быть танцором.

– Да, – сказал Ринчен. – Это и есть медитация. Смотреть на танец. Видеть, как всё приходит и уходит. И не цепляться. Не говорить: «Это должно остаться». Не говорить: «Это должно уйти». Просто видеть.

– Но это трудно, – сказал Норбу. – Мы привыкли цепляться.

– Конечно, трудно, – сказал Ринчен. – Ты цеплялся всю жизнь. Ты не знаешь, как иначе. Но если ты будешь смотреть на танец достаточно долго, ты заметишь: цепляться бесполезно. Всё уходит. Даже то, за что ты держишься крепче всего.

Он поднял руку и показал на небо, где облака медленно плыли, меняя форму.

– Смотрите. Облака. Они меняются каждое мгновение. Ты не можешь удержать их. Ты не можешь сказать: «Будь таким». Они просто есть. И они уходят. Так и всё.

Монахи смотрели на облака.

– Дарвин показал, что жизнь – это танец, – сказал Ринчен. – Он не боялся этого танца. Он не пытался остановить его. Он просто наблюдал. И записывал. И удивлялся.

– Он удивлялся? – спросил Дордже.

– Да, – сказал Ринчен. – Он говорил: «Я не могу понять, как такие сложные формы могли возникнуть из простых начал». Он был поражён тем, что жизнь способна создавать такие чудеса. И он не пытался объяснить это. Он просто смотрел.

Он помолчал.

– В этом он был похож на нас. Мы тоже смотрим на мир и удивляемся. Мы видим, как всё связано, как всё меняется, как всё движется. И мы не пытаемся остановить это. Мы просто смотрим.

Он поднялся. Монахи тоже встали.

– Идите, – сказал он. – Думайте о танце. Завтра, когда вы будете медитировать, смотрите на изменения. Не бойтесь их. Не цепляйтесь за то, что уходит. Просто смотрите.

Дордже шагнул вперёд.

– Учитель, – сказал он, – следующая беседа будет о чём-то ещё? О ком?

Ринчен улыбнулся.

– Следующая беседа, – сказал он, – будет о человеке, который сказал, что весь мир – это сцена, а люди на ней – актёры.

– Сцена? – переспросил Церинг. – Что значит «сцена»?

– Приходи через неделю, – сказал Ринчен. – И узнаешь.

Он повернулся и пошёл к монастырю.

Молодые монахи остались под деревом. Они смотрели на облака, которые меняли форму, и думали о танце. О том, как всё движется. Как всё меняется. Как ничто не остаётся прежним.

Дордже смотрел на дерево бодхи, на его корни, на его ветви, на листья, которые шевелил ветер.

– Ты прав, учитель, – сказал он тихо. – Всё танцует. Даже дерево. Даже камень. Даже мы. Мы просто не замечаем этого.

Он закрыл глаза и почувствовал, как его дыхание движется. Как его мысли приходят и уходят. Как его сердце бьётся. Всё танцует.

Он открыл глаза и улыбнулся.

– Я тоже танцую, – сказал он. – Я просто не знал этого.

Он пошёл в монастырь.