За то, что грязь не стала мне судьбой

На простынях — размытый свет луны,
на столике — бокал, почти как рана,
бутылка дышит горечью весны,
а книга спит раскрыто и туманно.

Слова ползут, как дым из-под пера:
«похвалить такого — странно, поздно…»
но в каждом «странно» прячется искра,
и в каждом «поздно» — небо, полное звёзд.

Ты говоришь: «Поругать бы — да за что?»
За слабость? За бессонные признанья?
За то, что в сердце пусто и светло,
как в храме после долгого молчанья?

За то, что он смеётся невпопад,
что пьёт до дна не водку — пораженье,
что превращает собственный закат
в чужое утро, в чьё-то вдохновенье?

За то, что тело — словно карандаш,
ведёт по миру линию живую,
и каждый взгляд, случайный, как мираж,
вдруг делает вселенную иную?

За то, что можно спорить до зари,
ломая смысл, как тонкие бокалы,
и всё равно внутри, внутри, внутри
рифма звучит сильнее, чем скандалы?

О, спорь со мной, пока горит свеча,
пока вино темнеет, как предчувствие,
пока душа, от холода дрожа,
ещё умеет превращаться в искусство.

Поругай меня за лишнюю строку,
за то, что я красивым верю людям,
за то, что боль кладу себе в руку
и называю это — «мы забудем».

Поругай за женщин, ночь и дым,
за стол, где хлеб черствеет возле книги,
за то, что я бываю молодым
в минуты самой страшной, самой тихой.

Но похвали — не громко, не всерьёз,
как гладят пепел после пожара,
за то, что даже в груде пьяных слёз
я нахожу серебряные пары.

За то, что грязь не стала мне судьбой,
что я, споткнувшись, всё-таки не рухнул,
что спор веду не с миром — а с собой,
и сам себе бываю суд и рухлядь.

В бокале — ночь. В бутылке — чёрный сад.
На коже — свет, почти неуловимый.
Стихи молчат, но всё-таки звучат,
как поцелуй, оставленный любимой.

И если кто-то спросит: «В чём секрет?» —
ответь ему спокойно, без обмана:
вино проходит, тело гасит свет,
но рифма остаётся после шрама.

Она прекрасна — даже без причин,
даже когда весь мир её не слышит,
когда поэт один, без величин,
своё паденье на бумаге пишет.

Она сильна, как женская спина,
что выдержит и стыд, и восхищенье,
как эта ночь, где голая луна
сидит на краю чьего-то откровенья.

И спорь, и пей, и плачь, и не молчи,
пусть каждый слог становится пожаром.
Ведь если сердце просится в стихи —
значит, оно ещё живёт недаром.

Трёх букв не хватит миру для любви,
трёх рифм — для оправдания поэта,
но если ты меня благословишь —
я стану строчкой, выпитой до света.