Небо над пропастью. Роман. Глава 29. Прощение

Высокогорный монастырь лепился к скале, словно ласточкино гнездо. Чтобы добраться сюда, Рите пришлось лететь до Лхасы, потом трястись в джипе по серпантинам, а последние три километра идти пешком, задыхаясь в разреженном воздухе и проходя по узким тропам над пропастью. Она не жаловалась. Трудные дороги были ей привычны.

Монастырь встретил её запахом ячьего масла и можжевелового дыма. На ветру трепетали разноцветные флажки лунг-та — синие, белые, красные, зелёные, жёлтые. Ветер, говорили монахи, разносит молитвы по всему миру. Рите хотелось бы, чтобы её молитвы — если бы она умела молиться — тоже долетели куда нужно.

Проходя по галерее, огибающей внутренний двор, Рита замедлила шаг. Внизу, на каменных плитах, залитых солнцем, несколько молодых послушников в бордовых одеждах вели философский диспут — она не понимала слов, но видела, как они хлопают в ладоши, отстаивая свои доводы. Это было так живо, так непохоже на тихую медитацию, которую она ожидала увидеть, что Рита невольно улыбнулась. Чуть поодаль старый монах с тёмным от загара лицом, не замечая никого вокруг, методично вращал рукой огромный молитвенный барабан, и низкий, вибрирующий гул отдавался где-то глубоко в груди.

Настоятель, сухой старик с лицом, похожим на печёное яблоко, провёл её в келью и оставил одну. Рита села на жёсткий матрас и принялась ждать. Сквозь крошечное окно под потолком пробивался узкий луч света, и в нём танцевали пылинки. Время здесь текло иначе — густое, как мёд, и такое же тягучее.

Она не знала, сколько пройдёт времени — может быть, час, может быть, день. Ей сказали только одно: «Учитель придёт, когда ты будешь готова».

Она закрыла глаза и стала дышать — медленно, глубоко, как учил когда-то дед.

Дверь отворилась бесшумно. Рита открыла глаза и увидела человека. Он был не стар и не молод — возраст его казался непостижимым, как у гор. Одет в простое бордовое одеяние, бритоголовый. Глаза — тёмные, глубокие, бездонные, как те колодцы, в которые лучше не заглядывать. И в этих глазах Рита увидела то, от чего сердце замерло: он знал. Всё знал.

— Ты пришла, — сказал он по-английски, медленно и протяжно, но с таким акцентом, что слова прозвучали почти как мантра.

— Вы меня ждали? — спросила она.

— Тебя ждали здесь всегда.

Он сел напротив, скрестив ноги, и долго молчал, просто глядя на неё. Рита выдержала этот взгляд, хотя внутри всё дрожало.

— Ты прошла через смерть, — сказал он наконец. — Не однажды. Несколько раз.

Рита вздрогнула.

— Первая смерть случилась, когда ты была ещё ребёнком. Твоя мать уехала, оставив тебя. Тогда умерло твоё доверие к миру, ты впервые поняла, что любовь может предать. Это была смерть твоей души. Но ты возродилась.

Она не спрашивала, откуда он знает. С такими людьми такие вопросы не задают.

— Вторая смерть была в яме, — продолжал гуру. — Ты упала. Ты потеряла дитя. Ты кричала к небу, и небо не ответило. Это была боль твоей души.

Рита сжала зубы.

— Третья смерть пришла позже. Когда умерла бабушка — единственный человек, который любил тебя беззаветно, просто потому, что ты есть. Ты похоронила её и поклялась отомстить. Это была смерть, за которую ты винила себя и будешь винить всегда.

Ритино лицо стало чернее самой темной ночи. Она молчала.

— И четвёртая смерть — человека, который любил тебя всю жизнь. И ты снова винишь себя.

У Риты перехватило дыхание. Гуру продолжил:

— Чувство вины — то, что не даёт жить и смотреть будущее.

— Я смотрю в будущее, — прошептала Рита. — Я стараюсь. Я выжила всем назло.

— Да, — согласился гуру. — Ты выжила и стала сильной. Ты построила бизнес. Ты помогаешь людям. Ты исцеляешь их тела. Но душа твоя всё ещё в той яме. И душа твоей матери — тоже. И душа твоей бабушки. Ты не отпустила никого из них.

— Я не хочу говорить о матери, — резко сказала Рита.

— Именно поэтому мы будем говорить о ней, — спокойно ответил гуру. — Ты объехала весь мир. Ты стоишь на пороге своего самого большого путешествия. Но ты не сделаешь ни шагу, пока не вытащишь из той ямы себя. И её.

Рита молчала. Гуру поднялся и подошёл к окну, за которым белели вершины.

— У тебя есть дар, — сказал он. — Ты получила его от того, кто не желал тебе добра. Но ты обратила его во благо. Это большая редкость. Большинство людей ломаются. Ты — нет. Но есть одно «но».

— Какое? — спросила Рита.

— Ты не простила. Себя. Мать. Подругу, которая предала. Мужчину, который тебя уничтожил. Ты думаешь, что стала свободной, потому что сбежала из леса. Но ты всё ещё в лесу. Ты всё ещё в яме. И единственный выход оттуда — прощение.

— Я не могу простить, — сказала Рита глухо. — Они разрушили меня. Они убили Андрея.

— Они разрушили ту девочку, — поправил гуру. — А ты — не она. Ты давно не она. Но пока ты держишься за боль, ты остаёшься ею. Простить — не значит оправдать. Простить — значит перестать носить их с собой.

Он обернулся и посмотрел на неё.

— О ком ты думаешь сейчас? — спросил он. — Чьё лицо ты видишь?

Рита хотела солгать, но не смогла.

— Алиса, — выдохнула она. — Её зовут Алиса. Она дочь моей бывшей подруги. Я... я хочу взять её с собой в путешествие, хочу показать ей весь мир. Но не могу. Боюсь.

— Ты боишься стать для неё тем, кем стала для тебя твоя мать, — закончил гуру. — И ты боишься, что её мать узнает и разрушит всё.

Рита опустила голову. Слёзы, которых она не проливала много лет, жгли глаза.

— Что мне делать? — прошептала она.

— Сначала — прости себя. За то, что не смогла защитить своего ребёнка. За то, что выжила ценой его жизни. За то, что до сих пор не простила мать. С этого начинается всё.

Он подошёл, положил ладонь на её макушку — лёгкую, как лист, — и зашептал. Это был не заговор деда — не грубая сила земли и корней. Это было что-то иное. Слова, похожие на ветер, на воду, на свет, текущий сквозь флажки лунг-та. Рита не понимала языка, но смысл проникал в неё помимо слов.

Когда он отнял руку, она плакала — впервые за много лет.

— Теперь иди, — сказал гуру. — Ты готова.

— Куда? — спросила она, вытирая слёзы.

— Сначала — к матери. А потом — к девочке. Ты знаешь, где она. И помни: ты тоже заслуживаешь счастья.

Рита вышла из монастыря на рассвете. Ветер трепал флажки лунг-та, и ей показалось, что одна из молитв наконец долетела до адресата. Она подумала о деде — и впервые без страха, без гнева. «Ты научил меня выживать, — мысленно сказала она. — А жить я учусь сама». Где-то далеко, за снежными перевалами, ей почудился скрип старой двери и запах сушёных трав. Она улыбнулась.

Рита собиралась в Италию. Уже держала в руках билет до Римини — городка, откуда мать присылала открытки два раза в год. Гуру сказал: «Сначала к матери». И Рита подчинилась — впервые за долгие годы согласившись, что этот разговор нужен не матери, а ей самой.

Но за день до вылета позвонила Алиса. Голос у неё был не детский — серьёзный, испуганный: «Тётя Марго, я слышала, как дедушка Игорь кричал на папу. Он сказал, что ты... что ты важна для меня. А бабушка Ирина сказала, что ты воровка и тебя посадят в тюрьму. Я боюсь. Приезжай, пожалуйста».

Рита положила трубку и долго сидела неподвижно. Италия подождёт. Мать подождёт. А эта девочка — нет. Она убрала билет в ящик стола и заказала другой — до Москвы.