Чем была для Пушкина женитьба?

П. В. Засодимский.

ЧЕМ БЫЛА ДЛЯ ПУШКИНА ЖЕНИТЬБА?

Когда речь заходит о последних годах жизни Пушкина, то, обыкновенно, при этом внимание обращается, главным образом, на недоброжелательство к нему гр. Бенкендорфа, на вражду некоторых великосветских кружков, на сплетни, на цензурные притеснения… Без сомнения, все эти обстоятельства не могли благотворно влиять на чуткую, восприимчивую душу поэта; без сомнения, все эти шпильки и уколы сверху, снизу и из-за угла не мало отравляли ему жизнь. О влиянии же семейных обстоятельств на поэта, за последние 6 лет его жизни, или совсем умалчивается, или упоминается лишь вскользь. Понятно: когда говорят о Сократе, как о великом учителе, то его домашняя гонительница, его Ксантиппа, обыкновенно отходит на задний план, уступая место его ожесточённым общественным врагам, преподнёсшим ему под конец чашу с ядом. Ксантиппа, как известно, не отравляла Сократа…

Я же, в настоящей статье, обращаюсь именно к семейной жизни Пушкина и ставлю вопрос: благоприятны ли были для поэта условия его семейной жизни; если «да», то — насколько благоприятны, или же, напротив, семейная жизнь повлияла на него деморализующим образом? Для разрешения этого вопроса, я беру только цифры и подлинные факты. Хотя я стану иногда цитировать слова биографов и современников Пушкина, но не на них я буду строить свои выводы. Этими цитатами я буду только подтверждать уже доказанное.

Для своих доказательств я стану пользоваться только тремя непреложными, непререкаемыми источниками, которыми каждый может пользоваться: 1) сочинениями Пушкина; 2) его же собственными письмами; 3) официальными документами (в роде записей о дне его рождения, бракосочетания и т. под.).


I.

Пушкин родился 26 мая 1799 г., умер 29 января 1837 г. Жизни его было всего малого 38 лет. Отсеките те 12 лет, когда Пушкин был 14-летним мальчиком, сохранилось только три стихотворения («Птичка», «Осёл», «Казак»). В первый же раз в печати подпись его явилась в 1815 год под стихотворением: «Воспоминания в Царском Селе» в № 4 «Российского Музея». В 1814 г. Пушкиным было написано более 20 стихотворений, (из которых одно — романс «Под вечер, осенью ненастной» — обошло всю грамотную и полуграмотную Россию). Поэтому, можно положить, что Пушкин начал своё писательское поприще с 1814 г. и закончил его в январе 1837 г. Следовательно, его литературная деятельность обнимает 23 года и может быть естественно разделена на 3 периода: первый с 1814 по 1821 г., второй — с 1822 по 1830 и третий — с 1831 г. до конца жизни.

Уже ранняя его произведения («Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Братья-разбойники» и некоторые элегии), хотя не всегда выдержанные, не всегда глубокие по мысли, но уже несомненно обличающие руку будущего мастера, блестящие, изящные, дышащие юношеским жаром, обратили на себя внимание всего русского образованного общества. Пушкин пользовался известностью уже задолго до той поры, как «юная Татьяна и с ней Онегин в смутном сне явились впервые ему», и когда даль этого романа — по его словам — «он сквозь магический кристалл ещё неясно различал». С 1822 г., Пушкин уже становится всеобщим любимцем… В переходе от первого к второму периоду деятельности замечается постепенность в развитии творческих сил поэта. С 1822 г. он дарит русской литературе свои chefs d'oeuvres один за другим с неистощимостью и неутомимостью изумительными. С каждым годом его творческая сила растёт, крепнет, мужает — и так идёт вплоть до 1831 г.

Этот год для Пушкина оказался роковым. В его поэтической деятельности в этом году происходит перелом; Пушкин, как бы под влиянием внешней силы, вдруг выбивается из своей естественной колеи и совершенно неожиданно в нём совершается какой-то загадочный душевный катаклизм…

Вообще принято думать, что физические и духовные силы человека в возрасте, приблизительно, между 30 и 40 годами полным цветом расцветают, достигают своего высшего развития; в эти годы творческая деятельность человека доходить до своего апогея; талантливые и гениальные люди создают в эти годы свои лучшие, бессмертные произведения. Изучая же творческую деятельность Пушкина по его сочинениям, расположенным в хронологическом порядке, мы совершенно неожиданно сталкиваемся с явлением, прямо противоречащим только что высказанному взгляду… В 1830 г. Пушкину минуло 32 года, и на основании общепринятого физиологического закона можно бы ожидать, что в последующие 6 лет творческая деятельность поэта если не пойдёт еще выше, если не даст лучших произведений, чем «Онегин» и «Борис Годунов», то уж во всяком случае, по крайней мере, удержится на том же уровне высоты, на каком была она в годы создания «Онегина», «Годунова» и «Скупого рыцаря». Но тут беспристрастный, непредубеждённый наблюдатель, отрешившийся от всех предвзятых ходячих мнений о Пушкине, к удивлению своему увидит, что в творческой деятельности поэта, именно с 1831 г., начинается явный регресс, что эта деятельность становится менее плодовитою (почти на половину) и менее содержательною, причём нельзя умолчать и о том, что, одновременно с этим упадком, со стороны читающей публики было замечено некоторое охлаждение к её любимцу.

С 1814 по 1830 г. Пушкиным написано в стихах и прозе 542 произведения, не считая черновых набросков и отрывков различных повестей и рассказов. Из числа их, до 1831 г. написано 449, т.-е. почти по 26 произведений в год; на последние же 6 лет жизни поэта приходится 93, т.-е. приблизительно по 15 в год (средним числом). Мне могут возразить, что невозможно гениальные произведения измерять аршином, как торговцы меряют ситец, что 93 произведения могут быть в художественном отношении гораздо ценнее 439-ти. Конечно, я очень хорошо знаю, что иное произведение (даже в прозе, как некоторые стихотворения Тургенева), занимающее на странице пространство не более вершка, может быть несравненно значительнее и ценнее десяти поэм, в 5 аршин длиной каждая, — так же точно, как и маленький бриллиант ценнее самого большого булыжника… И если бы Пушкин с 1831 г. стал давать меньшее число произведений и притом малых по объему, но таких, из которых каждое являлось бы поэтическим бриллиантом, то в таком случае, конечно, можно было бы только порадоваться, что его поэтический гений перестал разбрасываться и, сознав свою силу и мощь, сделался сосредоточеннее. Но, к сожалению, строгий, беспристрастный разбор его произведений прямо указывает на то, что, замеченный с 1831 г. регресс в его деятельности отразился не только на его плодовитости, но и на внутреннем достоинстве его творений. Чтобы читатель мог легче убедиться в справедливости сказанного, для этого стоит лишь перечислить из двух первых периодов его деятельности те произведения, о литературном достоинстве и общеизвестности которых не может возбудиться спора, и затем сравнить их с тем, что дано Пушкиным позже 1830 г.

До 1831 г. Пушкиным написаны: «Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Братья-разбойники», «Бахчисарайский фонтан», «Цыгане», «Сцена из Фауста», «Граф Нулин», «Евгений Онегин» (за исключением нескольких строф последней главы), «Борис Годунов», «Арап Петра Великого», «Полтава», «Домик в Коломне», «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Каменный гость», «Пир во время чумы», «История с. Горюхина», «Повести Белкина», «Утопленник», «Бесы», «Песнь о вещем Олеге», и затем таких мелких произведений: 19 окт. 1825, и 19 окт. 1827 г., «Деревня», «Возрождение», «Пророк», «Анчар», «К няне», «К А. П. Керн», «Зимнее утро», «Зимний вечер», «Зимняя дорога», «Осень», «Три ключа», «Послание в Сибирь», «Моя родословная», «Брожу-ли я…», «Безумных лет угасшее веселье», «Для берегов отчизны дальней», «Наперсница волшебной старины», «К морю» и много, много других перлов, которые перечислять излишне. До 1831 г. Пушкин высказался перед нами весь. Если бы он после того не написал ни строчки, то все-таки остался бы для нас Пушкиным. Все, что сделало его великим поэтом, все, чем он дорог и любезен нашему сердцу, уже находится в перечисленных нами созданиях. Тут что ни произведение, то и chef d'oeuvre, что ни стихотворение, то и поэтический бриллиант чистейшей воды. Тут, начиная с фантастического Руслана, с Алеши и Заремы и кончая историческим Борисом Годуновым и Пименом или посланием «К няне» — вся муза, вся поэзия… А теперь, чтобы читатель мог яснее судить о степени упадка творческой деятельности Пушкина, я приведу перечень произведений, написанных поэтом в 1830 году, т.-е. накануне упадка, и затем список его сочинений за 1831 год, когда сказанный упадок явственно обнаружился.

1830.

• Ответ.
• Цыгане.
• Стансы.
• На перевод Илиады.
• На Булгарина 2 эпигр.
• Новоселье.
• К вельможе.
• Поэту.
• Мадонна.
• К ***.
• Цыганы.
• Расставание.
• Элегия.
• Моя родословная.
• Стамбул.
• Стихи, сочиненные ночью.
• Начало сказки.
• В начале жизни.
• Пью за здравие Мери.
• Отрок.
• Труд.
• Герой.
• Домик в Коломне.
• Скупой рыцарь.
• Моцарт и Сальери.
• Каменный гость.
• Пир во время чумы.
• Повести Белкина.
• Выстрел.
• Ответ Анониму.
• Бесы.
• Элегия.
• Шалость.
• Отказ.
• У гроба Линнея.
• Перед гробницей.
• Для берегов отчизны дальней.
• Царскосельская статуя.
• Метель.
• Гробовщик.
• Станционный смотритель.
• Барышня-крестьянка.
• История с. Горюхина (В то же время Пушкин продолжал «Евгения Онегина»).

1831.

• Красавица (в альбом Н. Н. Гончаровой).
• Эхо.
• К тени полководца.
• Клеветникам России.
• Бородинская годовщина.
• 19 октября 1831 г.
• Отрывок.
• Рославлев (отрывок).
• Сказка о п. Салтане.
• Сказка о попе.
• Несколько слов о мизинце г. Булгарина.
• Послесловие строфы «Euxenia Onegina» ...

Различие между поэтическою деятельностью Пушкина в 1830 и 1831 гг. и в количественном отношении, и по достоинству произведений так громко, так очевидно для всякого зрячего, мыслящего человека, что мне по этому поводу не придется много говорить. Выделив из числа 93 произведений последнего периода (с 1831 по 1836) лучшие по общему признанию, мы получим в итоге: «Русалку», «Медного всадника», «Галуба», «Анджело», «Капитанскую дочку», «Египетские ночи», «Пиковую даму», «Дубровского», «Путешествие в Эразрум» и некоторые из мелких стихотворений: «Песни западных славян», «19 окт. 1831», «19 окт. 1836», «Вновь я посетил» (стихотворение чрезвычайно мрачное), «Когда для смертных умолкнет торжище», «Я памятник себе воздвиг»... А затем останутся сказки, как блестящие безделушки «в русском вкусе», — и, в качестве балласта, «История Пугачевского бунта», «Материалы для истории Петра В.», заметки в роде: «Несколько слов о мизинце г. Булгарина», альбомные стишки, стихотворения — в роде: «Клеветникам России», «Бородинская годовщина», и различные наброски и отрывки — «Юдифь», «Альфонс» и т. под. К тому же, из числа лучших произведений этого периода приходится еще исключить некоторые...

Так, прежде всего замечу, что «Русалка», по всей справедливости, должна быть изъята из числа произведений последнего периода и отнесена к более раннему времени. Она обыкновенно помещается в числе пушкинских произведений 1832 г. только потому, что на одной перебеленной копии ее находится помета: «12 апреля 1832 г.». Но «Русалка» написана, как оказывается, гораздо ранее. «Первые стихи, первые зачатки «Русалки», — говорит биограф Пушкина, — мы нашли в тетрадях поэта, принадлежащих к 1829 г.». Следовательно, можно предположить, что «Русалка» написана еще в 1830 г., а пометка, значащаяся на ней, указывает лишь на то, что в 1832 г. она отделана и переписана набело, хотя и не закончена. Если же «Русалка» написана даже и в 1831 г., то это лишь значит, что поэтическое творчество Пушкина, встретившее около того времени неблагоприятные для себя условия, продолжало иногда проявлять себя с прежней силой вследствие инерции, несмотря на вышеупомянутые неблагоприятные обстоятельства... «Галуб», дописанный в 1833 г., также начат гораздо ранее — именно в 1829 г., но писался, как можно судить по рукописям, года четыре. «Египетские ночи», хотя кончены и переписаны набело в 1835, но мысль о них родилась у Пушкина, как видно по его рукописям, еще в 1825 г. Наконец, «Путешествие в Эрзерум» написано вчерне еще в 1829 г., а в 1835 переписано набело в исправленном виде.

Теперь — несколько слов о достоинстве тех произведений Пушкина, которые бесспорно принадлежат к последнему периоду его деятельности. В «Медном Всаднике» места описательные, изображения Петербурга, Невы и вообще петербургской природы, без сомнения, очень хороши; прекрасна и та сцена в конце поэмы, когда Евгению, бежавшему от памятника Петра I, почудилось, что

«Озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется Всадник Медный
На звонко-скачущем коне»...

В поэме, конечно, видна рука мастера, но читатель, вероятно, согласится со мной, что все-таки эта поэма в целом, по своим внешним и внутренним достоинствам, далеко уступает прочим поэмам Пушкина... «Капитанская дочка», по своему простому, чисто хрустальному, изящному слогу, без сомнения, представляет собой литературный chef d'oeuvre. Этой повестью Пушкин показал русским литераторам: как должно писать прозой. Но дело в том, что писать прозой он научил русских еще ранее, а именно в 1827 г., дав нам «Арапа Петра Великого»: стиль этой повести блещет такою же хрустальной чистотой и изяществом, как и стиль «Капитанской дочки». Окончание повести «Дубровский», бесспорно отличающейся большими достоинствами, — по сознанию наших критиков, — не выдержано. «Пиковая дама» имела большой успех в свое время, наши деды и бабушки ею зачитывались, но теперь она не представляет особенного литературного значения, по сравнению, напр., со «Станционным смотрителем», «Гробовщиком» и др. «Историю Пугачевского бунта» в настоящее время уже никто не станет читать, а «Материалы для истории Петра Великого» еще менее пригодны для чтения. Оба эти труда, после капитальных работ Устрялова, Соловьева и др., решительно потеряли всякое значение. Пушкин, конечно, не мог не сознавать, что эти его труды — по отношению к остальной его деятельности — составляют не плюс, а минус. «История Пугачевского бунта», — писал Пушкин, — не имеет в публике никакого успеха, вероятно, не будет иметь и второго издания».

Перебрав произведения Пушкина за последние годы его жизни, мы видим, что в эти 6 лет Пушкин дописал то хорошее, что им было начато ранее, а из вновь написанного за это время мы можем поставить наравне со с лучшими его произведениями предшествующего периода лишь «Анджело», «Капитанскую дочку» и несколько мелких пьес, из которых иные проникнуты чрезвычайно грустным, мрачным тоном, как, напр.: «Когда за городом задумчив я брожу», «Вновь я посетил...» и лицейские годовщины. Стоит лишь напомнить читателю последнюю строфу стихотворения «19 октября 1831 г.»

«И, мнится, очередь за мной...
Зовет меня мой Дельвиг милый,
Товарищ юности живой...»
Еще яснее выразилось мрачное предчувствие в стихотворении, написанном Пушкиным к последней, при его жизни, лицейской годовщине (1836 г.).

«Была пора: наш праздник молодой
Сиял, шумел и розами венчался»...
«Теперь не то, — далее говорит поэт, —
стал глуше звон заздравных чаш и речь
не так игриво льется, —
«Просторнее, грустнее мы сидим;
И реже смех средь песен раздается;
И чаще мы вздыхаем и молчим.
Всему пора»...

Пушкин, при чтении этих стихов за столом, от волнения не мог кончить их и, пересев на диван, закрыл лицо руками. («Пушкин, его лицейские стихотворения», Я. Грота. Стр. 156).

И биограф совершенно прав, называя «Русалку» «лебединою песнею» Пушкина. С 1832 г. Пушкин променял свободное поэтическое творчество на работу в исторических архивах. В течение 5 лет он глотал архивную пыль и таким образом отнял лучшее время у своего поэтического творчества, у своего настоящего призвания, доставившего ему славу в среде его современников и в потомстве. На составление «Истории Пугачевского бунта» он, по его собственным словам, посвятил два года. Кроме того, он собирал материалы для истории Петра Великого, задумывал писать историю Суворова и с 1833 года стал собирать для нее материалы (Я. Грот. Стр. 161–167). Затем, Пушкин стал хлопотать о газете, потом задумал журнал «8-месячник», который и устроил впоследствии («Современник»). Из рукописей поэта также видно, что с 1833 г. он стал изучать повествования Четьи-Минеи и Пролог и переложил на простой язык житие преподобного Саввы игумена. В 1835 г. он участвовал и советом и, кажется, самим делом в составлении «Словаря исторического о святых, прославленных в российской церкви», и в 1836 г. в «Современнике» дал отзыв об этой книге.

Повторяю: в 1831 г. в творческой деятельности поэта произошел перелом. Пушкин с этого времени напоминает собой птицу с перебитым крылом, которая лишь ненадолго поднимается в высь и снова опускается долу — и тащится по земле, бессильно взмахивая крыльями...


II.

Человек, незнакомый с биографией Пушкина, при виде такого упадка его поэтической деятельности, невольно задал бы вопрос: "Что же такое случилось с поэтом в 1831 г.? Что за катастрофа разразилась над ним?" Познакомившись по биографии с жизнью поэта, наш предполагаемый наивный человек увидел бы, что в Пушкине произошла перемена вовсе не к худшему, а к лучшему. Он мог бы подумать, например, что к его поэтической силе и деятельности в этот период относился недоброжелательно гр. Бенкендорф, что какая-то великосветская дама не долюбливала Пушкина и в её салоне сплетничали на его счёт, что его притеснял цензор Щеглов и т. д. Но читатель, как бы он ни был наивен, легко мог заметить, что подобные же (если не горшие) невзирая на то невзгоды преследовали Пушкина и ранее 1831 г. Несколько лет он должен был находиться в ссылке и испытывать недоброжелательство к себе со стороны новороссийского генерал-губернатора, гр. М. С. Воронцова) и др. лиц, затем жил также под надзором в с. Михайловском; дело декабристов, спора с отцом и мн. другие не мало горя доставили ему; цензура и прежде притесняла его, а великосветские кумушки — мужского и женского пола — и раньше сплетали на него, выдумывая разные небылицы, в роде, например, неприятности, якобы постигшей Пушкина в стенах III Отделения. «Если не все эти невзгоды не могли сломить Пушкина ранее, то, очевидно, с 1831 г. к ним присоединилось еще какое-нибудь другое, более тяжелое злоключение!» стал бы размышлять далее предполагаемый наивный читатель. «Не застал ли в это время Пушкин физически или душевно? Не поразило ли его какое-нибудь семейное несчастье?»...

Ничуть не бывало. Пушкин в ту пору был здоров душой и телом, полон сил и энергии. В ту пору он находился в зените своей славы. Государь Николай Павлович ласкал его; все русское общество с напряженным вниманием прислушивалось к каждому его слову, — и в семье его никаких несчастий не произошло... Напротив, именно в это время Пушкин должен был чувствовать себя счастливейшим человеком в мире: он полюбил, женщина ответила ему любовью; Пушкин женился на ней... Одним словом, все казалось соединилось для того, чтобы вдохновить поэта, влить в него новые силы и мужество и побудить его к новым бессмертным подвигам в области поэтического творчества... Так где же причина упадка, сказывающегося в Пушкине в 1831 г.? Возьмем его письма; письма унесут нам богатый материал, — и из них Пушкин сам ответит на поставленный вопрос.

Сначала — несколько слов из его биографии. В одну из своих поездок в Москву, в 1829 г., Пушкин встречается с молодой девушкой, Нат. Ник. Гончаровой.

«У ног иных не раз прелестниц,
Красавиц много на Москве,
Но ярко всех подруг небесных
Блистаешь ты в моей главе...»

Вот такая-то красавица из красавиц является Пушкину в н—и Гончарова. Пушкин влюбляется в нее, просит ее руки, но получает уклончивый ответ, — «да-де, еще мала» — и с горя убегает на Кавказ, на театр военных действий, к фельдмаршалу гр. Паскевичу. Наконец, 21-го апреля 1830 г., в день Светлого Христова Воскресения, Пушкин получает согласие Гончаровой...

Прежде всего письма красноречиво говорят нам о том, какою горячею, беззаветною любовью любил Пушкин свою невесту, свою милую «Ташу». В марте 1830 г., еще до получения согласия, Пушкин писал: «Сегодня годовщина того дня, когда я вас впервые увидел; ... Чем более я думаю, тем сильнее убеждаюсь, что мое существование не может быть отделено от вашего; я создан для того, чтобы любить вас... Шаг за шагом я взял попечительную преданность семейную и советы, которыми я не успел насладиться... Мысль о том дне, когда мне удастся приблизиться к вам, — одна только улыбается мне и оживляет среди тяжелой тоски. Там мне можно будет бросить вокруг вашего дома, встречать вас, следить за вами... (Оттого, что это письмо черное, — оно ни мало не теряет для нас своего значения). Затем, в июне — уже женихом — Пушкин пишет Гончаровой из Москвы в деревню: «Я горд и теперь в Москве, грустный и скучающий, когда вас здесь нет, у меня не хватает смелости пойти на Никитскую и справиться о вас... Вы не можете себе представить, как мне тяжело переносить ваше отсутствие и как я жалею, что я покинул Завод...» Все мои опасения воскресают с удвоенной силой и делают меня мрачным... Я считаю четверть часа, отделяющие меня от вас» ... (Письмо также черное, но для нас не безынтересно: было ли оно послано и получено Гончаровой. Это письмо важно для нас потому, что мы из него узнаем: сколько поэт страдал и тосковал в своей невесте). 30-го июля Пушкин пишет ей же: «Я утешаю себя, проводя целые часы перед белокурой мадонной, похожей на вас, как две капли воды; я купил бы ее, если бы она не стоила 40,000 р. Афанасию Николаевичу (деду невесты) следовало бы выменять ее со мною противу "grand'maman", так как ему до сих пор не удалось отличать ее. Серьезно говоря, я боюсь, чтобы это не замедлило нашей свадьбы; разве только теть Матья Ивановна согласится поручить мне заботы о вашей приданной. Мой ангел, постарайтесь, пожалуйста... В августе он пишет ей, невесте, после горячей размолвки с её матерью: «Может быть, она (т.-е. Нат. Ив.) права — и я был не прав, думая одну минуту, что я был создан для счастья. Во всяком случае, вы совершенно свободны; что же до меня, то я даю вам честное слово принадлежать только вам или никогда не жениться». Из с. Болдина в конце сентября он просит Н. Н. «сохранить ему свою любовь — и верить, что в этом все его счастье» ...

В ту пору в Москве ждали холеры, и Пушкин страшно беспокоился за свою «Ташиньку». Это беспокойство высказывается в каждом его письме к Гончаровой. «Скажите мне, где вы?» — пишет он к ней из Болдина в письме от 11-го октября. — Оставили ли вы Москву?» И через несколько строчек — опять: «Не по правде-ли, вы уехали из Москвы?» Вскоре после того Пушкин пишет: «Письмо ваше от 1-го октября получил 26-го. Оно огорчило меня по многим причинам. Во 1) потому, что оно шло слишком долго; 2) что вы первого октября были еще в Москве, да еще умудрились занемочь; 3) что вы не получили моих писем; 4) что письмо ваше было короче визитной карточки; 5) что вы на меня, видно, сердитесь, между тем как я — пренаивное животное уж без того. Где вы? Что вы? Я писал в Москву, мне ответили, что 4-го ноября они пишут: «3-го (октября) вы еще были в Москве!» — Мне пишет о том мой агент; он пишет мне еще, что моя свадьба расстроилась... Через две недели он сообщает мне... Мой агент все пишет мне, что моя свадьба расстроилась. На днях он уведомит меня, может быть, что вы вышли замуж. Есть от чего потерять голову» ... В том же письме он в отчаянии восклицает: «В Болдин, все еще в Болдин! Узнав, что вы не оставили Москвы, я взял почтовых лошадей и отправился... Пушкин два раза выезжал из Болдина, но вследствие карантинов, пропусков в Москву ему не удалось. Любовь Пушкина, как читатель увидит ниже, выражалась еще ярче и сильнее в письмах к милой «Таше, когда он стал ее мужем».

С того момента, как Пушкин становится женихом, начинается его длительная переписка с дедом невесты, Ан. Ник. Гончаровым. Отец Гончаровой страдал душевным расстройством и главою семьи являлся дед. Для пояснения, здесь должно заметить, что дедушка жил в своем поместье «Полотняный Завод», где находилась писчебумажная фабрика. В этом селе, в честь посещения его в 1775 г. императрицею Екатериною II, был воздвигнут бронзовый памятник, — и этот памятник, как увидит читатель, сыграл немалую и довольно неприятную роль в женитьбе поэта. Здесь же кстати замечу, что Пушкин не «опасался глупости в этих поместьях», а, по странной игре судьбы, в том помещении, где он жил и создавал свои поэтические произведения, находился памятник деду поэта... С дедом, дед Ан. Ник. не был в ладах, дед ладил за внуков, и соображаясь с желаниями своей дедушки, а главное, из-за того, что к Пушкину благоволили многие высокопоставленные лица и сам государь относился к нему благосклонно, стал донимать поэта просьбами, чтобы он устроил ему выгодное дело — продал бы в казну его бронзовую статую. Старик-помещик, по-видимому, вообразил, что достаточно одного слова Пушкина или мановения его руки для того, чтобы статую взяли в казну — за монетный двор. И вот Пушкин отписывается, как может, по крайне осторожно, из опасения обидеть старика, из рук которого, в сущности, была... его судьба (т.-е. согласие на брак). он умасливает старика, выискивает в нем, «старается быть всячески ему приятным» ...

3-го мая 1830 г. Пушкин пишет ему, вскоре по получении согласия на брак: «Вам не убавить больше, чем жизнь». В письме от 7-го июня он, между прочим, сообщает старику: «Что касается до памятника, то я тотчас по своем приезде в Москву писал о нем Бенкендорфу. Не знаю, уехал ли он с государем и где теперь находится. Ответ его, вероятно, не замедлит. Позвольте мне, м. г., Ав. Никол., еще раз сердечно вас благодарить за отеческие милости, оказанные нами Нат. Ник. и мне. Смею надеяться, что со временем заслужу ваше благорасположение».

Не удовольствовавшись продажей статуи, старик заставляет жениха похлопотать еще о субсидии его фабрике от казны, — и Пушкин хлопочет. 28-го июня он пишет деду: «Только сейчас получил я бумагу вашего поверенного и не успел еще ее пробежать. Осмеливаюсь повторить вам то, что уже говорил я Золотову: главное дело не вооружить против себя Канкрина, а никак не вижу, каким образом вам без него обойтись. Государь, получив просьбу вашу, отдаст ее непременно на рассмотрение министра финансов; а министр, уже раз отказавши, захочет и теперь поставить на своем. Временное вспоможение (2-мя или 3-мя стами тысяч) хотя вещь и затруднительная, но все легче, ибо зависит единственно от произвола государя. На-днях буду в С.-Петербурге, и если бумага ваша не будет иметь желаемого успеха, то готов (если прикажете) хлопотать об этом вспоможении и у Бенкендорфа, и у Канкрина» ... 30-го июля, в письме к невесте, Пушкин сообщает: «...отправляюсь тотчас к моему кузену, Канкрину, просить у него аудиенции. Я еще не виделся с Бенкендорфом, и тем лучше; я постараюсь устроить все в первой же аудиенции». Таким образом, деловой элемент вплетается и в письма жениха к невесте, и, признаться, звучит довольно странно... А в деловых письмах, как увидит читатель, высказываются иногда новые чувства нетерпеливо влюбленного.
«По приказанию вашему, — пишет Пушкин деду 14-го августа, — являлся я к гр. Канкрину и говорил о вашем деле, т.-е. о вспоможении денежном; я нашел министра довольно неблагосклонным. Он говорил, что это дело зависит единственно от государя; а просить от него, по крайней мере, не прекословить государю, если его величеству угодно будет оказать вам от себя просимое вспоможение. Министр дал мне слово. Что касается до дозволения передать памятник, то вы получите немедленно бумагу на имя ваше от ген. Бенкендорфа. Судьба моя зависит от вас; осмеливаюсь вновь умолять вас о разрешении ее. Вся жизнь моя будет посвящена благодарности» ... Конечно, Пушкину было не весело являться к «кузену Канкрину» и к Бенкендорфу, но он вынужден был являться к ним, так как судьба его зависела от устройства денежных дел Гончаровых — от продажи статуи и т. п. «Сердечно жалею, — пишет он 24-го августа Гончарову, — что старанья мои были тщетны и что имею так мало влияния на наших министров. Я бы за счастие почел сделать что-нибудь вам угодное». В письме к невесте от 9-го сентября, Пушкин сообщает: «Сейчас же пишу Афанасию Николаевичу. Он, с вашего позволения, слишком нетерпелив» *). Фраза коротенькая, но бросающая очень яркий свет на то, с каким азартом будущие родственники напали на Пушкина, пользуясь, с одной стороны, его любовью к «Ташеньке», а с другой — его деловыми силами и знакомствами. В виду устройства своих денежных обстоятельств, они, по-видимому, не давали жениху «ни отдыха, ни срока» ...

И действительно, в тот же день, 9-го сентября, Пушкин пишет Гончарову: «Из письма, которое удостоился я получить, с крайним сожалением заметил я, что вы предполагали во мне недостаток усердия. Примите, сделайте милость, мое оправдание. Не осмелился я взять на себя быть ходатаем по вашему делу единственно потому, что опасался получить отказ, не в пору приступая с просьбою к государю или министрам. Сношения мои с правительством подобны весенней погоде: поминутно то дождь, то солнце. А теперь нашла тучка. Вам угодно было спросить у меня совета насчет пути, по которому препровождать вам к государю просьбу о временном вспоможении: думаю, всего лучше и скорее чрез А. Х. Бенкендорфа» ... Пушкин был вынужден постоянно умасливать старика и воздерживаться от всякого резкого отпора.

24-го февраля 1831 г., через 6 дней после свадьбы, Пушкин писал деду: «Дмитрий Николаевич (старший брат Нат. Ник.) сказывал мне, что вы все еще тревожитесь насчет приданого; моя усиленная просьба состоит в том, чтобы мы не расстраивали для нас уже расстроенного имения: мы не в состоянии ждать. Что касается до памятника, то, будучи в Москве, я никак не могу взяться за продажу оного» ...

Полагаю, что приведенных выписок совершенно достаточно для того, чтобы читатель мог убедиться, как дедушка, пользуясь своим положением вертеля и разрушителя семейных дел, эксплуатировал влюбленного поэта, надоедал ему со своей статуей, с субсидией и т. под., и подвергал его медленной пытке... «Как вдуть дед считает, что говорить le grand papa? — писал Пушкин своей невесте из Болдина в сентябре 1830 г. — Знаете-ли, что он мне писал? Le grand maman, говорит опять, стоит во главе 7,000 р., а в таком случае для чего ее тревожить в ее уединении? Стоило же труда подымать столько хлопот! Не смейтесь надо мною, так как я бешусь. Наша свадьба, по-видимому, все убегает от меня» ... Через несколько дней: «Я совсем потерял мужество, и не знаю, в самом деле, что делать. Ясное дело, что в этом году (будь он проклят!) нашей свадьбе не бывать» ... Месяц спустя (18-го ноября): «Я совсем потерял мужество, и так как у нас теперь (скажите матушке, что этого поста я долго не забуду), то я не хочу больше торопиться; предоставляю вещам идти по своей воле, а сам останусь ждать, сложив руки» ...

Дело в том, что хотя Пушкин приданого не требовал, но родным не хотелось выдать замуж свою «Ташеньку» без приданого, а на приданое не было денег, и поэтому свадьба, к неудовольствию жениха, долго откладывалась. Можно даже допустить, что Гончаровы с умыслом оттягивали свадьбу, чтобы заставить жениха с большей энергией хлопотать по их делам. Фактов у меня нет, и подобное предположение — только моя догадка... Но, зная несколько человеческую натуру и принимая в соображение, что в течение тысячелетий, протекших со времен Лии и Рахили, натура человеческая в общих чертах мало изменилась, я могу думать, что предположение мое — несовсем фантастично...

А. Д. Гончаров, племянник Нат. Ник. Пушкиной, выгодный владелец Полотняного Завода, сообщал В. И. Безобразову, что «жена Пушкина (при жизни деда или после?) не получила никакого другого приданого, кроме бронзового памятника...  «Пушкин, — говорит г. Безобразов, — продал памятник в казну для переплава (если я не ошибаюсь) металла на монетном дворе». (Я. Грот. Стр. 179). В октябре 1832 года (значит, довольно времени спустя после свадьбы) памятник не был еще продан, как видно из письма Пушкина к П. П. Нащокину от 20-го октября 1832 г., Следовательно, как долго Гончаровы ни откладывали свадьбу, все-таки им пришлось выдать свою «Ташеньку» замуж без приданого... Между тем, все эти оттяжки доставляли Пушкину не мало горьких минут. Пушкин торопил свою будущую тещу, умолял ее, бранился, выходил из себя, — «а она (теща), как баба, у которой доселе лишь волосы, меня не понимала, да хлопотала о приданом: черт его побери!» писал он Плетневу от 29-го сентября 1830 г.

В то время, как дедушка самым безбожным образом эксплуатировал Пушкина, а Пушкин, изнывая по невесте, вынужден был хлопотать о бронзовой статуе, мамаша невесты, Нат. Ив. Гончарова, — женщина, по-видимому, довольно взбалмошная, — в свою очередь, донимала несчастного жениха, по силе возможности отравляя ему существование более или менее крупными неприятностями. Так, напр., после одной ссоры со будущей тещей, Пушкин пишет невесте: «Я отправляюсь в Нижний, без уверенности в своей судьбе. Если ваша мать решилась расторгнуть нашу свадьбу, и вы согласны повиноваться ей, я подпишусь под всеми мотивами, какие ей будет угодно привести мне, даже и в том случае, если они будут настолько основательны, как сцена, сделанная ею мне вчера, и оскорбления, которыми ей угодно было меня осыпать». (Москва, в конце августа 1830 г.). Много горечи слышится в этих немногих словах. 29-го сентября Пушкин пишет Плетневу: «Теща моя отлагала свадьбу за приданым, а уж, конечно, не я. Я бесился. Теща начинала меня дурно принимать и заводить со мною глупые ссоры, и это бесило меня. Хандра схватила, и черные мысли мной овладели». Плетневу же 9-го декабря: «На шел к теще, озлобленную на меня, и насилу с нею сладил, но — слава Богу — сладил. Насилу прорвался я сквозь карантины» ... 13-го января 1831 г. Пушкин пишет Плетневу: «Я не люблю московской жизни. Здесь живи не как хочешь — как тетки хотят. Теща моя — та же тетка. Толи дело в Петербург! Заживу себе мещанином, припеваючи, независимо, и не думая о том, что скажет Марья Алексеевна» ... Но Пушкин жестоко ошибся насчет петербургской жизни, ее свободы и независимости. Если у него в Петербурге не было тещи и теток, то зато явились сестрицы-«свояченицы»; о них пришлось заботиться Пушкину, нанимать более просторную и, следовательно, более дорогую квартиру — а впоследствии выдавать замуж этих девиц; зятьев и в Петербург, также как и в Москве, жила своя «княгиня Марья Алексеевна» ...

Пушкин всегда чрезвычайно опасался вмешательства в свою семейную жизнь со стороны родственников жены, (да и кому же может нравиться это вмешательство?). «Все, что ты говоришь о свет, справедливо, — пишет он Плетневу (29 сентября 1830 г.), — тем справедливее опасения мои, чтоб тетушки да бабушки, да сестрицы не стали кружить голову молодой жене моей пустяками. Она меня любит; но посмотри, Алеко Плетнев, как гуляет вольная луна et cetera… И опасения его впоследствии оправдались.


III.

Материальное положение жениха — также, как и душевное его состояние — было незавидно и оказалось бы совсем безысходным, если бы на этот раз не пришел на помощь его отец. Отец выделил ему часть своего нижегородского имения (с. Болдина) в 220 душ, и Пушкин в августе 1830 г. поехал в Болдино для вступления во владение и вообще для устройства своих дел. Из Москвы, 31-го августа, он писал Плетневу: «Осень подходит; это любимое мое время; здоровье мое обыкновенно крепнет, пора моих литературных трудов настает, а я должен хлопотать о приданом, да о свадьбе, которую сыграем, Бог весть, когда. Все это не очень приятно. Еду в деревню; Бог весть, буду-ли там иметь время заниматься и душевное спокойствие, без которого ничего не произведешь, кроме эпиграмм на Каченовского» ... На этот раз Пушкин напрасно опасался... Из Болдина он пишет Плетневу уже в более бодром, веселом тоне: «Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать. Жена не то, что невеста. Куда! Жена — свой брат! при ней пиши, сколько хочешь, — а невеста пуще цензора Щеглова нам и руки связывает... Сегодня от своей получил я премиленькое письмо; обещает выйти за меня и без приданого, приданое не уйдет» ... (9-го сентября). Осень 1830 г. оказалась чрезвычайно счастлива для русской литературы и весьма многозначительна в жизни нашего поэта. Из Москвы, 9-го октября, он извещает Плетнева: «Скажу тебе (за тайну), что я в Болдине писал, как давно уже не писал. Вот что я привез сюда: две последние главы Онегина, восьмую и девятую, совсем готовые к печати; повесть, писанную октавами (стихов 400), которую выдадим анонимно; несколько драматических сцен или маленьких трагедий, именно: Скупой рыцарь, Моцарт и Сальери, Пир во время чумы и Дон Жуан. Сверх того, написал около тридцати мелких стихотворений. Хорошо? Еще не все... написал я прозою пять повестей» ...

«Каждый день октября месяца, по-видимому, преисполнен был неистощимого вдохновения», — замечает его биограф. «Домик в Коломне» помечен: 10 октября, «Скупой рыцарь» почти вмиг: 23 окт., «Моцарт и Сальери»: 26 окт., «Каменный гость»: 4 ноября. «Все это не более, как попытки, ознаменуя время окончательного исправления рукописей и несколько не указывая настоящей эпохи создания. Иначе приходилось бы три дня труда для "Моцарта", восемь дней для "Каменного гостя", что, при известном, долгом осмотре своих произведений у Пушкина, допустить нельзя. Время настоящего создания могли бы только указать черновых рукописи его, но их нет в бумагах поэта... Некоторые части драм, статься может, написаны были им вчерне ранее 1830 г.; в болдинскому пребыванию относится только их окончательное исправление...».

Может быть, догадки биографа и справедливы, но все-таки факт остается тот, что в ту осень в Болдине Пушкин, по его собственному сознанию, писал так, «как давно уже не писал». Он, значит, в то время пользовался, сравнительно, «душевным спокойствием» и поэтому мог произвести кое-что и другое, помимо «эпиграмм на Каченовского». Еще кстати должно упомянуть, что здесь же, в Болдине, 31 окт., была начата и «Летопись села Горохина» и обещала быть в числе лучших прозаических произведений Пушкина, но, к сожалению, была впоследствии (т.-е. после 1830 г.) «пренебрежена и забыта, автором», — ради архивных занятий, добавим я. Пушкин как бы будто предчувствовал, что в следующем году в жизни его должен быть произойти перелом, что в ту осень судьба дарила ему в последний раз свободные минуты для его поэтического творчества, и он с жаром, с необычайным даже для него увлечением пользовался этими последними минутами. Осень 1830 г. останется памятною в летописях русской литературы...

И, действительно, в близком будущем Пушкину предстояло постоянно хлопотать о деньгах, об «обстановке» для жены, о пособиях, о закладах в ломбард и т. п. Уже 13 янв. 1831 г. он взывает к Плетневу: «Деньги, деньги: вот главное. Пришли мне денег, и я скажу тебе спасибо» ... И за два дня до свадьбы он сообщал ему об устройстве своих дел: «Через несколько дней я женюсь и предоставляю тебе хозяйственный отчет: заложил я моих 200 душ, взял 38,000 р., и вот им распределение: 11,000 — теще, которая непременно хотела, чтоб дочь ее была с приданым: пиши пропало; 10,000 — Нащокину, для выручки его из плохих обстоятельств, деньги верные. Остается 17,000 на обзаведение и житие годичное. В июне буду у вас (в Пб.) и начну жить еn bourgeois, а здесь с тетками справиться невозможно — требования глупыми и смешными, а делать нечего. Теперь понимаешь-ли, что значит приданое и отчего я сердился? Взять жену без состояния — я в состоянии; но входить в долги для ее тряпок — я не в состоянии. Но я упрям и должен быть настоять, по крайней мере, на свадьбе» ... Но впоследствии, как увидит читатель, Пушкину все-таки пришлось «входить в долги для ее тряпок».

Пушкин всегда относился к женитьбе с предубеждением и с тайной тревогой, а иногда с явным недоверием. Так, загадывая об участи, ожидавшей в жизни убитого Ленского, поэт не преминул, между прочим, высказать ту догадку, что, может быть,

«Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился»...

В воображении Пушкина с представлением о женитьбе связывались и «стеганый халат», и «рога», и др. непривлекательные «возможности» семейной жизни. Для Пушкина, по-видимому, «жениться» и «расстаться с музами» было синонимом, и это предположение роковым образом оправдалось и на нем самом. И не однажды в своих произведениях он еле-еле насмешливо и весьма неблагосклонно отзывался о женитьбе...

Свои заветные тревоги Пушкин, прежде всего, довольно категорично высказал еще в апреле 1830 г. в письме к своей будущей теще: «Я надеюсь приобрести ее (невесты) расположение со временем, но во мне нет ничего, чем бы я мог ей нравиться, — говорит Пушкин и затем выражает свои опасения... "Молодой даме станут внушать, с видом сожаления, что лишь несчастный рок помешал ей вступить в более равный брак, в брак, более ее достойный и блестящий. Может быть, искренность этих сожалений будет иногда сомнительна, но ей они должны представляться несомненными. Не начнет-ли она тогда сама сожалеть о сделанном шаге? Не будет-ли она смотреть на меня, как на препятствие, как на помысла, как на обманщика-похитителя? Не почувствует-ли при этом отвращения ко мне? — Бог свидетель, что я готов умереть за нее; но умереть затем, чтобы оставить ее блистающей вдовой, свободной в выборе, эта мысль — ад. Поговорим о состоянии. Я не придаю ему значения; моих средств было достаточно для меня до сих пор. Хватит-ли их для, когда я женюсь? Я не потерплю ни за что на свете, чтобы моя жена узнала лишения, чтобы она не могла бывать там, где ей было суждено блистать и наслаждаться. Она имеет полное право это требовать. Чтобы удовлетворить ее, я готов пожертвовать всеми вкусами, всеми увлечениями моей жизни, моим независимым существованием, полным приключений. Несмотря на это, станет-ли она роптать, если ее положение в свете будет не столь блестящим, как она того заслуживает и как бы я сам того желал?» ...

Пушкин должен был сильно любить женщину, чтобы ради нее пожертвовать всеми своими «вкусами», — а, главное, своею «независимостью». Но в ту пору, когда он уже сделал предложение и получил согласие невесты и ее родных, когда уже один шаг отделял его от брачного рубикона, он — естественно — должен был страшно волноваться всякими страхами и сомнениями, и под влиянием этого душевного волнения неминуемо должен был впадать в противоречия. И эти противоречия, вследствие его пылкой, открытой натуры, ясно отразились в его письмах — по большей части унылых и мрачных. Напр., за неделю до свадьбы, Пушкин весьма рассудительно, даже как-то сухо, пишет Кривцову — в таком тоне, как будто бы дело идет не о нем, а о третьем лице: «Бог ведает, когда и где судьба сведет нас опять, — говорит Пушкин. — Мы не так-то легки на подъем. Ты без ноги, а я женат, или почти. Все, что бы ты мог сказать мне в пользу холостой жизни и противу женитьбы, все уже мною передумано. Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого. Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе, как обыкновенно живут. Счастья мне не было. Il n'est de bonheur que dans les voies communes. Мне за 30 лет. В 30 лет люди обыкновенно женятся. Я поступаю, как люди, и, вероятно, не буду в том раскаиваться. К тому же, я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не на розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня. Они входят в мои домашние расчеты. Всякая радость будет мне неожиданностью. У меня сегодня списки. Прерываю письмо мое, чтобы тебе не передать моей тоски. Тебе и своей довольно» ...

— Так, обыкновенно, пишут самоубийцы перед смертью... И не правда-ли: странно слышать от «счастливого» жениха, почти накануне свадьбы, что у него — сплин, т.-е. «короче — русская хандра», как говорит сам Пушкин в «Евгении Онегине». Посмотрим, не высказал-ли Пушкин где-нибудь причины своей хандры... В 1830 г., 29 сент., он пишет Плетневу: «Баратынский говорит, что в женихах счастлив только дурак; а человек мыслящий беспокоен и волнуем будущим. Доселе он — я, а тут он будет — мы. Шутка!» ... Еще ранее, 31 авг., он пишет тому же Плетневу: «Милый мой, расскажу тебе все, что у меня на душе: грустно, тоска, тоска. Жизнь жениха тридцатилетнего хуже «тихой» жизни игрока. Дела будущей тещи моей расстроены; свадьба моя отлагается день ото дня далее» ... По этому приступу можно было бы подумать, что Пушкин грустит и тоскует единственно потому, что свадьба отлагается, но в действительности было не так... «Между тем я хладею, — продолжал Пушкин, — думаю о заботах женатого человека, о прелести холостой жизни. К тому же, московские сплетни доходят до ушей невесты и ее матери — отселе размолвки, колкие обиняки, ненадежные примирения; словом, если я и не несчастлив, по крайней мере, не счастлив» ... И далее, в заключение письма, он говорит: «Так-то, душа моя. От добра добра не ищут. Черт меня надоумил бредить о счастье, как будто я для него создан. Довольно было мне довольствоваться независимостью, которой обязан я был Богу и тебе. Грустно, душа моя» ...

Это письмо в высшей степени замечательно. Оно замечательно, во-первых, по силе той искренности, при помощи которой даже теперь — полстолетья спустя после смерти Пушкина — мы можем видеть умственными очами то тревожное душевное состояние, в каком он находился перед женитьбой. Зато, по этому письму мы можем с полною уверенностью заключить, что Пушкин, не смотря на всю свою любовь к невесте, страшился этого решительного шага; будущее до того пугало его, что он уже раскаивался в том, что стал от добра добра искать и не довольствовался своею независимостью. Такая слова, как «черт меня надоумил бредить о счастье», могли вырваться у человека только в минуты действительного отчаяния. Человек, вбравший в себя предчувствия, при чтении подобных писем, право, мог бы подумать, что поэт уже тогда — за полгода до женитьбы — предчувствовал и постигшую его впоследствии напасть, и своей роковой конец.

В 1836 г. Пушкин написал стихотворение «К жене»:

«Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит, —
Летят за днями дни, и каждый день уносит
Частицу бытия, а мы с тобой вдвоем
Располагаем жить. И глядь — все прах! умрем!
На свете счастья нет, а есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля, —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальнюю трудов и чистых нег»...

«На свете счастья нет, а есть покой и воля» ... Уже перед самой смертью поэт стихами повторил то же, что за 6 лет перед тем писал Плетневу прозой...

Наконец, 18-го февраля 1831 г. в Москве, в церкви Старого Вознесения, Пушкин обвенчался с Гончаровой.


IV.

По окончании медового месяца, Пушкин (26-го марта) писал Плетневу: «О своих меркантильных обстоятельствах скажу тебе, что, благодаря отца моего, который дал мне способ получить 38,000 р., я женился и обзавелся кое-как хозяйством, не входя в частные долги. На мою тещу и деда жены моей надеяться плохо, частию оттого, что их дела расстроены, частию и оттого, что на слова надеяться не должно. По крайней мере, с своей стороны, я поступил честно и более нежели бескорыстно. Не хвалюсь и не жалуюсь» ... В апреле он просит Плетнева нашить ему в Царском Селе «дачку», чем дешевле, тем, разумеется, лучше» ... В мае Пушкин уже живет в Царском Селе и оттуда 1-го июня пишет Нащокину, что он тотчас же передал бы Горчакову свой долг с благодарностью, «по принуждению долг в эти две недели истратил 2,000 р. и потому приостановился. Теперь, кажется, все сладил и буду жить тихонько, без тещи, без экипажа, следовательно без больших расходов и без сплетен». В этом же письме он справляется о некоем Поливанове, влюбившемся в одну из его своячениц, и при этом делает замечание несовместимое для его «новых» родственников: «Только и боюсь, чтобы глухую (А. Н. Гончарову) его не надкусили за ними» ... В июне, очевидно, денежный вопрос начинает тревожить Пушкина. «О делах жены моей не имею никаких известий, — пишет он Нащокину, — и девушка, и теща отмалчиваются: рады, что Бог послал им Ташеньки муженька такого смиренного» ... Опять осведомляется о Поливанове и говорит: «Воображаю его в «Заводе» en t;te-;-t;te с глухим стариком, а Наталью Ивановну ходуном ходящую около дочерей, кривою-на-криво заключенных» ... Последняя слова могут служить образчиком того, как Пушкин был в состоянии одною фразой охарактеризовать человека; благодаря одной этой фразе, Нат. Ив. навсегда уже останется в нашем воображении «ходуном ходящею около дочерей» и зорко наблюдающею за своими девственницами.

«Мы здесь живем тихо и весело, будто в глуши деревенской», — писал Пушкин Нащокину из Ц. Села от 11-го июня. О такой-то «тихой» деревенской жизни и мечтал поэт. Переселяясь из Москвы в Ц. Село, Пушкин, как видно из его писем, надеялся избавиться от неприятностей, причинявшихся ему новыми родственниками, и зажить скромно, по его выражению, «мещанскою» жизнью. Но его надежды не оправдались: Нат. Ив., как оказывается, и здесь не оставила его в покое, а петербургская жизнь — при посредстве его молодой жены, любившей общество, танцы, блеск бальных зал — скоро втянула его в свой мутный водоворот, в котором Пушкину и суждено было погибнуть.

26-го июня Пушкин пишет теще весьма чрезвычайно раздраженным тоном: «М. г., я вижу из письма, которое вы написали Наталье, что вы очень недовольны мною, вследствие того, что я сообщил Аф. Ник. притязания г. Поливанова. Мне кажется, я говорил сперва вам об этом. Это вовсе не мое дело — сватать девиц, и будет-ли предложенье г. Поливанова принято, или нет, это мне решительно все равно; но вы замечаете к тому, что мой поступок не делает мне чести. Это выраженье оскорбительное, и, осмеливаюсь сказать, я никогда не заслуживал его. Я был вынужден оставить Москву во избежание разных дрязг, коих в конце концов могли бы нарушить более чем одно мое спокойствие; меня изображали моей жене, как человека ненавистного, жадного, превратного ростовщика, ей говорили: с твоей стороны глупо позволять мужу и т. д. Сознайтесь, что это значит проповедовать развод. Жена не может, сохраняя приличие, выслушивать, что ее муж — презренный человек, и обязанность моей жены — подчиняться тому, что я себе позволю. Не женщине в 18 лет управлять мужчиною 32 лет. Я представил доказательства терпенья и деликатности, но, по-видимому, я только напрасно трудился. Я люблю собственное спокойствие и сумею его обеспечить. При моем отъезде из Москвы, вы не сочли нужным говорить со мною о делах; вы предпочли отлучиться насчет возможности развода или чего-нибудь в этом роде. Между тем, мне необходимо окончательное ваше решение относительно меня. Я не говорю о том, что предполагалось сделать в отношении Натальи; это меня не касается, и я никогда об этом не думал, не смотря на мою жадность. Я выручу 11,000 рублей, которые я дал взаймы. Я не требую уплаты, и насколько не тороплю вас. Я хочу только знать, наверное, что вы предполагаете по этому поводу сделать, с тем, чтобы и с своей стороны принять нужные меры».

Я привел целиком это письмо, как могущее служить обвинительным актом против родственников Натальи Николаевны... Из этого письма читатель ясно видит, что добрые люди умудрились отравлять Пушкину даже его медовый месяц, — затевали «разныя дрязги», представляли Пушкина жене «презренным человеком», одним словом, всячески старались возобновить жену против мужа и вынудили его, ради своего собственного спокойствия жены, убраться вскоре из Москвы. Пушкин не указывает: кто именно восстанавливал против него жену и возбуждал ее к бунту, — он только говорит: «меня изображали», «ей говорили» и т. д. Но, судя по крайне раздражительному тону всего письма, можно думать, что все эти неприятности происходили не без участия мамаши, Нат. Иван. Гончаровой. Из этого же письма читатель может видеть, что Пушкин не только не взял никакого приданого за женой, но сам еще дал теще взаймы 11,000 р. из своих последних средств. Кстати, отдавая теще эти деньги, Пушкин заметил довольно категорично в письме к Плетневу: «Пиши пропало», но, очевидно, в виду стесненных обстоятельств, ему было бы чрезвычайно приятно получить этот долг. Вообще это письмо прекрасно характеризует отношения к Пушкину жениных родственников и убеждает нас в том, что женитьба, помимо отягощения домашнего бюджета, принесла Пушкину не мало лишних затруднений, хлопот и неприятностей самого интимного свойства, ибо нельзя допустить, чтобы вмешательство и нашептывания близких людей прошли для его молодой жены совершенно бесследно, не оказывая на нее никакого влияния и не поселяя ни малейшей холодности между ею и мужем. Уже точно дознано, что как бы молоденькая женщина ни любила мужа, но ее мать, любимая сестра или ловкая тетушка почти всегда сумеют найти доступ к ее душе, сумеют заставить ее слушать себя и незаметно вструить в ее семейную, для всех закрытую, «святую святых». Теперь понятен и тот факт, с первого взгляда кажущийся весьма странным, что жених иногда с торжествующим видом объявляет, что у его невесты «нет никого — ни папаши, ни сестриц, ни теток» ... Что с самого начала семейная жизнь не особенно улыбалась Пушкину, доказывается уже тем, что через 4 месяца после свадьбы он просит свою добрую старую знакомую, П. А. Осипову, уступить ему: нельзя-ли ему приобрести Савкино (имение по соседству с с. Тригорским) и на каких условиях. «Я построил бы здесь избушку, — пишет Пушкин, — поместил бы свои книги и приезжал бы проводить несколько месяцев в кругу моих добрых и старых друзей. Что вы скажете, сударыня, о моих воздушных замках, или о моей избушке в Савкине? Что до меня, я в восхищении от этой мысли, и она ежеминутно приходит мне в голову» ... Невольно задаешь себе вопрос: почему эта мысль об избушке в Савкине «ежеминутно» приходила ему в голову и так восхищала его? Зачем он намеревался уезжать в эту избушку свои книги и проводить в ней по нескольку месяцев? Возможен только один ответ: поэт не нашел для себя в семье удовлетворения и того «душевного спокойствия», какое было необходимо для его работы? Что же иное могло гнать Пушкина из семьи в первый же год его женитьбы?.. Впрочем, «избушка в Савкине» была и осталась одним из тех светлых мечтаний, которых Пушкину не удалось осуществить, но которая он постоянно лелеял в душе.

Почти до конца 1831 г. у Пушкина шли различные денежные хлопоты. В письмах от 19-го июля он просит Яковлева переслать ему деньги, в которых «нуждается». В августе (3-го) он просит Нащокина узнать от Короткого: сколько он должен в ломбард процентов за 40,000 заклада и когда срок к уплате; пошел-ли в ход Дороховский вексель и т. д. В тот же день Пушкин извещает Плетнева о получении его письма и 1,500 р. В письме к Нащокину от 8-го сентября Пушкин, между прочим, жалуется на тещу: «Теща моя не унимается: ее не перемеяют ничто, ni le temps, ni l'absence, ni des lieux la longueur; бранит меня, да и только» ... Жалуется он и на кумушку: «Дедушка ни гу-гу. До сих пор ничего не сделано для Нат. Николаевны» ... «Дедушка... выдаст свою третью заложнику замуж с 10,000 приданого, а не может заплатить мне моих 12,000 и ничего своей внучке не дает... Нат. Ник. брюхата — в мае родить. Все это очень изменит мой образ жизни, и обо всем надо подумать» ... (24-го окт.) 7-го окт. он пишет Нащокину: «Мне совестно быть неаккуратным, но я совершенно расстроился: женись, я думал издерживать втрое против прежнего, вышло вдесятеро. В Москве говорят, что я получаю 10,000 жалованья, но я покамест не вижу ни полушки; если буду получать и 4,000, так и то слава Богу». В октябре Пушкин переезжает в Петербург и сообщает Нащокину: «Видел я Жемчужникова. Они согласились взять с меня 5,000 векселем, а 15,000 получить тотчас. Как же мы сие сделаем? Не приехать-ли мне самому в Москву?.. Я бы сам кое-как дела обработал, напр. (заложенные) бриллианты жены моей, которые стараюсь спасти от банкротства тещи моей и от лап Семен. Федоровича (управляющий Гончаровой)» ...

Трудно допустить, чтобы Пушкин мог найти время для создания великих поэтических произведений посреди всей этой мелочной сутолоки, посреди хлопот о ломбарде, о каких-то векселях, о выкупе жениных бриллиантов и т. п. 14-го ноября 1831 г. Пушкин был зачислен на службу в министерство иностранных дел с жалованьем по 5,000 ассигн. в год, в виде особенной высочайшей милости, и в то же время ему был дозволен вход в государственные архивы. Пушкин в ту пору не мог с успехом заниматься лишь собиранием исторических материалов, да подписывать такие пьески, как, напр., «Клеветникам России», «Сказка о царе Салтане» и т. п. В декабре Пушкин по делам ездил в Москву. В письмах его оттуда мы находим доказательство его заботливости о жене и намеки на ее легкомыслие. От 6 декабря он пишет жене: «Тоска без тебя; к тому же, с тех пор, как я тебя оставил, мне все что-то страшно за тебя. Дома ты не усидишь, поедешь во дворец, и того и гляди, выкинешь на сто седьмой ступени комендантской лестницы. Душа моя, женка моя, ангел мой! сделай мне такую милость: ходи 2 часа в сутки по комнате и береги себя. Вели брату смотреть за собою и воли не давать... Если поедешь на бал, ради Бога, кроме кадрилей, не пляши ничего» ... Через три дня Пушкин пишет ей: «Не люблю я твоей Москвы. У тебя, т.-е. в вашем Никитском доме, я еще не был. Не хочу, чтобы холопья ваши знали о моем приезде; да и не хочу от них узнать и о приезде Натальи Ивановны, иначе должен буду к ней явиться и выслушать ее необходимую цену; она все жалуется на Москву на мое корыстолюбие; да полно, я слушаться ее не намерен. Целую тебя и прошу ходить взад и вперед по гостиной, во дворец не ездить и на балах не плясать. Христось с тобой» ... 15 дек.: «Распечатываю письмо мое, мой милый друг, чтобы отвечать на твое. Пожалуйста, не стягивайся, не сиди поджавши ноги, и не дружись с графинями, с которыми нельзя кланяться в публике. Я не шучу, а говорю тебе серьезно и с беспокойством... На хоры не ходи — это место не для тебя» ...

Из писем видно, что Пушкин с тревогой следил за каждым шагом своей беременной жены и почти все содержание его писем резюмируется в двух словах: «Береги себя» ... Он управляет, умаливает ее быть осторожнее, пускается в самые мельчайшие подробности гигиенического свойства, а жена, как мы увидим из писем не принимает к сведению никаких его регулировок и тем заставляет его беспокоиться и страдать за нее.

«Милый мой друг, ты очень мила, ты пишешь мне часто, одна беда: письма твои меня не радуют. Что такое vertigo? обмороки или тошнота? видалась-ли ты с бабкой? пустили кровь? Все это ужас меня беспокоит. Чем более думаю, тем яснее вижу, что я глупо сделал, что уехал от тебя. Без меня ты что-нибудь с собой да напроказишь. Того и гляди выкинешь... зачем ты не ходишь? а дала мне честное слово, что будешь ходить по 2 часа в сутки. Хорошо-ли это?!» (16 дек.). По возвращении в Петербург, он извещает Нащокина: «Жену мою я нашел здоровою, несмотря на явную её неосторожность. На балах пляшет, с г-ром забегавшись, с крыльца прыгает» ... (5 янв. 1832).

В 1832 г. жизнь Пушкина, говорит его биограф, «начинала принимать размеры, для поддержания которых требовалась постоянная деятельность и усиленная работа... В поисках своих для обеспечения новых потребностей жизни и покрытия старых недочетов, он остановился на мысли основать политико-литературную газету... На все это дело он смотрел преимущественно с коммерческой стороны и в поводах, изложенных им для осуществления своей мысли, она не стоит на первом плане» ... Также и впоследствии, когда он задумал издавать «Современник», сквозь чисто литературные цели у Пушкина постоянно проглядывала «надежда поправить свое состояние» **). Весь 1832 год Пушкин рылся в архивах и лишь ненадолго осенью уезжал в Москву по делам. И оттуда 25 сент. он пишет жене: «Кстати: смотри, не брюхата ли ты, в таком случае береги себя на первых порах. Верхом не езди, а кокетничай как-нибудь иначе...» От 27 сент.: «Спасибо и за то, что ложишься рано спать. — Нехорошо только, что ты пускаешься в разные кокетства; принимать П.....а тебе не следовало, во-первых, потому, что при мне он у вас ни разу не был, и, во-вторых, хоть я в тебе и уверен, но не должно свету подавать повод к сплетням. Вследствие сего деру тебя за ухо и целую нежно, как будто бы в чем не бывало...»

Несмотря на «целую нежно» и вообще на шутливое заключение, легко видеть, что «кокетство» жены сильно тревожило и мучило его. Он «верил» жене, не боялся за чистоту и неприкосновенность своего домашнего очага, но опять-таки, как бы в предвидении будущего — опасался, чтобы жена, по своему легкомыслию, не подала повода к сплетням на свой счет и вообще на счет всей его семейной жизни... Этот страх за жену, за то, чтобы ее кокетство не зашло дальше того предела, какой намечен общепринятыми приличиями, постоянно тревожил Пушкина и высказывался в его письмах то в виде шутки, то в серьезном тоне. И, очевидно, Пушкин бывал особенно обеспокоен хулой, когда обстоятельства заставляли его разлучаться с женой... В письме от 30 сент. он с горечью говорит жене: «Я только завидую тем из них (т.-е. друзей), у коих супруги не красавицы, не ангелы прелести, не мадонны et cet. Знаешь русск. песню:

Не дай Бог хорошей жены,
Хорошу жену часто в пир зовут.
А бедному-то мужу по чужом пиру ходить, да и с своим тошнить»...

В 1833 г. петербургский водоворот начинает сильно затягивать Пушкина: мечта об «избушке в Савкине» улетает из виду, денежные затруднения не уменьшаются, а для работы не оказывается времени. «Заботы о жизни мешают мне скучать. Но нет у меня досуга, вольной, холостой жизни, необходимой для писателя. Кружусь в свете, жена моя в большой моде; все это требует денег, деньги достаются мне через труд, а труды требуют уединения» ... (Нащокину 25-го февр. 1833). Действительно, положение трагическое. Жену «часто в пир зовут», чему жена, по-видимому, и рада, ибо даже в последнее время беременности она прыгает, танцует и кокетничает; на женины наряды нужны деньги и большие деньги, потому что она будет ходить на какие-нибудь soir;es или jours fixesы своих знакомых, а на придворные балы; у мужа только клочок земли и 200 душ, да и те заложены в ломбард; значит, он должен зарабатывать деньги, а для работы у него нет времени, так как он вынужден сопровождать жену и волей-неволей «кружиться в свете»... И поэт естественно должен был чувствовать неудовлетворенность, быть постоянно раздраженным, и совершенно понятно его стороны сожаление о вольной, холостой жизни, необходимой для писателя... Конечно, нельзя думать, что писатель непременно должен оставаться холостым. Для писателя только нужна свобода в семейной жизни, необходима такая семейная обстановка, которая возможно меньше стесняла бы его и ради которой писателю не приходилось бы служить и Богу, и мамоне.

Если бы поэт вздумал проанализировать себя и все окружающее его, он, конечно, скоро убедился бы, что не семья, строго говоря, путала и угнетала его; семейная жизнь нимало не противоречила его простым вкусам; он мог бы быть отличным семьянином, прекрасным мужем для такой женщины, которая не увлекалась бы тщеславием, желанием блистать и кружить головы всяким лоботрясам; он мог быть отличным отцом, потому что любил детей и нежно заботился о них. Доказательства сказанного — в его письмах. «Ради Бога, Машу не пачкай ни сливками, ни кашей», — пишет он жене. Или: «Что ты про Машу ничего не пишешь?» ... Или: «А Маша-то? что ее золотуха?» ... Письма он заканчивает обыкновенно так: «Целую тебя и Машу»; «Христос с тобою и с Машей» и т. п. Дочь моя потревожила нас в течение этих 5 или 6 дней: полагаю, что у нее прорезываются зубы, — пишет он Осиповой в мае 1833 г. — До сих пор еще ни одного нет». Как ни говорил он себе, что это всеобщий жребий, но эти создания такие нежные, что невозможно бестрепетно смотреть на их страдания». Не семья его угнетала, не дети тяготили его, (для семьи он работал бы с радостью, если бы семья давала ему покой и отдых от трудов); угнетало его несходство взглядов и вкусов со светскими требованиями и замашками его жены, т.-е., говоря попросту, он с женой был не пара...

В одно время с Нат. Ник. Гончаровой жили-были у нас и другого сорта женщины, как, напр., некоторые жены декабристов, но судьбе угодно было столкнуть Пушкина не с этими женщинами, а именно с m-lle Гончаровой.

«Не знаю, когда дождусь счастья явиться в Тригорское, но охота смертная, — пишет он П. А. Осиповой. — Петербургская жизнь, отнюдь не по мне: ни мои склонности, ни мои средства не ладятся с ним. Но года на два, на три, приходится взять терпенья». Весной он сообщает Нащокину: «Летом, после родов жены, отправляю ее в калужскую деревню, к сестрам, а сам съезжу в Нижний, да, может быть, в Астрахань... Путешествие нужно мне нравственно и физически» ... Весну и лето 1833 г. Пушкин прожил в Черной речке, на Миллеровой даче, но ему не удалось «отправить жену» в деревню. Шли хлопоты о деньгах... 26-го июля Пушкин пишет А. Ананьину: «Я собираюсь в деревню. Вы изволили обнадежить меня, что около нынешнего времени можно мне будет получить от вас еще 2,000 рублей. По моему счету мне более 1,500 р. не надобно. Смирять готов в них поручиться».

В августе Пушкин уезжает из Петербурга и совершает путешествие по Казанской, Симбирской, Пензенской и Оренбургской губерниям, т.-е. по тем местам, где некогда свирепствовал Пугачев со своими полчищами. Письма его к жене на этот раз опять дышат тою же, как и прежде, неименною заботливостью об ее здоровье, об ее удобствах, а также опять — беспокойством о деньгах. Из Торжка 21 авг. Пушкин пишет жене: «Паши мне о твоей груднице и о прочем... береги свое здоровье, не кокетничай. Да, бишь: не с кем. Однако, все-таки не кокетничай» ... Из с. Языкова 12 сент.: «Если дом удобен, то нечего думать, бери его — но уж, по крайней мере, усиди в нем. Меня очень беспокоит твое обстоятельство, денег у тебя слишком мало. Того и гляди, сделаешь новые долги, не расплатясь со старыми». Из Оренбурга 19 сент.: «Как ты ладишь своим домом? боюсь, людей у тебя мало; не наймешь-ли ты кого? На женщин надеюсь, но с мужчинами как тебе ладить? Все это меня беспокоит...» Из Болдина 2 окт.: «Что с вами? Здорова-ли ты? здоровы-ли дети?.. у меня были самые мрачные предчувствия, так что, не находя от тебя никакого известия, я почти обрадовался. Так боюсь я недоброй вести. Нет, мой друг: плохо путешествовать женатому; то-ли дело холостому! ни о чем не думаешь, ни о какой смерти не печалишься» ...

Общая участь всех человеческих привязанностей: где привязанность — там страх за то, чтобы не лишиться предмета этой привязанности. Сердечная привязанность доставляет человеку столько наслаждений, что он, несмотря на бренность и скоротечность всего существующего, жадно ищет для себя в жизни этой привязанности и слушать не хочет того римского философа-поэта, который убедительно говорит ему:

Друга себя не ищи и ничьим не зови себя другом.
Меньше ты радостей вкусишь, менее узнаешь и горя.

Розы быстро увядают; их срывает буря, побивает морозом; но все эти обстоятельства не могут помешать людям любоваться на розы, пока они в полном цвету, наслаждаться их ароматом и видом их нежных лепестков... Конечно, если мы через сто лет, считая со сего дня, уже скроемся — в виде праха — в темных недрах земли, но эта мысль о неизбежном конце всего сущего не может помешать мыслящему, здоровому человеку пользоваться пролетающим мгновеньем, подаренным ему судьбой.


V.

Пушкин на возвратном пути из Поволжья заехал в Болдино и пробыл здесь почти весь октябрь и половину ноября. Только здесь, в Болдине, пользуясь сравнительно душевным спокойствием и не будучи «обязан дремать на балах за ять мороженое», как он написал «Сказку о рыбаке и рыбке» (14 окт.), кончил «Медного всадника» (31 окт.), приготовил для печати «Историю Пугач. бунта» и (2 нояб.) написал предисловие к ней. Но в 1833 г. Пушкин в Болдине был уже не тот, что за три года перед тем — в памятную осень 1830 г. Тогда он беспокоился за невесту, теперь тревожился за жену, — и за жену, очевидно, он тревожился сильнее, хотя ей и не угрожала опасность заразиться холерой. Он опасался теперь другой заразы...

«Смотри, женка. Того и гляди, избалуешься без меня, забудешь меня — искокетничаешься, — пишет он жене из Болдина. — Одна надежда на Бога да на тетку. Авось сохранят тебя от искушений рассеянности» ... В письме от 3 окт. он говорит ей: «Две вещи меня беспокоят: то, что я оставил тебя без денег, а, может быть, и брюхатою. Воображаю твои хлопоты и твою досаду; слава Богу, что ты здорова, что Машка и Сашка живы, и что ты, хоть и дорого, но дома наняла. Не стращай меня, женка, не говори, что искокетничалась; я приеду к тебе, ничего не успев написать — а без денег сдемся на мель. Ты лучшие оставь ужиться нам в покое, а я буду работать и слышать» ... 11 окт. он пишет ей: «Что твои обстоятельства? что твое б.....? Не жди меня в нынешний месяц, жди меня в конце ноября. Не мешай мне, не стращай меня, будь здорова, смотри за детьми, не кокетничай с ц—м, ни с женихом княжны Любы» ... Во всех этих письмах, несмотря на их шутливый и даже иногда игривый тон, мы можем видеть, как у несчастного мужа скребут кошки на сердце.

Пушкин, будучи женихом, будучи очарован и совсем «огончарован», ставил свою невесту на пьедестал недосягаемой высоты. В одном сонете («Мадонна») Пушкин к ней адресует:

Исполнились мои желания. Творец
Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,
Чистейшей прелести чистейший образец.

В ее альбом он пишет о ней же:

Все в ней гармония, все диво,
Все выше мира и страстей;
Она покоится стыдливо
В красе торжественной своей;
Она кругом себя взирает:
Ей нет соперниц, нет подруг;
Красавиц наших бледный круг
В ее сияньи исчезает.

И восторженно заканчивает:

...встретясь с ней, смущенный, ты
Вдруг остановишься невольно,
Благоговея богомольно
Перед святыней красоты.

Современники Нат. Ник. Пушкиной признают, что она была очень хороша собой; некоторые прямо говорят, что она была красавица. Но душа ее, по-видимому, не совсем гармонировала с телесной оболочкой. Судя по письмам Пушкина к ней и по рассказам о ней же, встречающимся в его письмах к знакомым, можно заключить, что она была женщина не злая, не порочная, но испорченная воспитанием и довольно легкомысленная. В письмах Пушкина к ней постоянно слышится тайная тревога, чтобы Нат. Николаевна, по своему легкомыслию, своей ветрености, не сделала без него какого-нибудь неверного шага, не поставила бы себя в неловкое положение, — одним словом, чтобы не скомпрометировала себя и его. Из писем очевидно, что Нат. Ник. любила светскую, разгульную жизнь, любила существование «на показ»; была, как говорится, без ума от балов и танцев; её пуны были ухаживанья, толпы поклонников; она любила пококетничать и даже увлекалась до того, что позволяла себе в отсутствии мужа принимать мужчин, почти незнакомых с Пушкиным, как, напр., какого-то П.....а. Нат. Ник., как видно из писем, была одною из тех женщин, которым нравятся не мирные радости домашнего очага, не семейное затишье, не круг близких, добрых друзей, но шум и блеск светских подмостков, дешевый фимиам и комплименты. Пушкин, как человек умный, знавший ту среду, в которой ему пришлось вращаться с женою, знавший всю фальшь, жестокость и лицемерие той среды, из мухи делавшей слона, а — когда нужно — слона не примечавшей, постоянно предостерегал жену, умолял ее быть осторожнее, не кокетничать или, по крайней мере, поменьше кокетничать... Но, по-видимому, мольбы его и предостережения, подобно холостым выстрелам, только напрасно сотрясали воздух.

21 окт. он пишет жене: «Радуюсь, что ты не брюхата, и что ничего не помешает тебе отличаться на нынешних балах. Видно, что Огарев охотник до Пушкиных, дай Бог ему ни дна, ни покрышки! Кокетничать я тебе не мешаю, но требую от тебя холодности, благопристойности, важности — не говори уже о беспорочности поведения, которое относится не к тону, а к чему-то уже важнейшему. Охота тебе, женка, соперничать с гр. С... — Кто еще за тобой ухаживает, кроме Огарева? пришли мне список по азбучному порядку» ... Иному может показаться, что в этом письме Пушкин шутит с женой, но, несмотря на шутку, легко заметить, что в ту пору, как он просил ее прислать список поклонников, ему, очевидно, было не по себе... Под его шутками слышится живейшая тревога. Иногда же, когда приходилось терпеть, Пушкин начинал говорить серьезно, даже довольно резко, что видно, напр., из его письма к жене от 30 окт.

«Я хочу немножко тебя пожурить. Ты, кажется, не путем искокетничалась. Смотри: недаром кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона. В нем толку мало. Ты радуешься, что за тобою... бывают... есть чему радоваться! Не только тебя, но и Парасковью Петровну легко за собою приучить бегать холостых шаромыжников; . . . . . . . . . . . . . . Вот вся тайна кокетства. Было бы корыто, а свиньи будут. К чему тебе принимать мужчин, которые за тобою ухаживают? не знаешь, на кого нападешь. Прочти басню А. Измайлова о Фоме и Кузьме. «Фома накормил Кузьму икрой и селедкой. Кузьма стал просить пить, а Фома не дал; Кузьма и прибил Фому, как каналью». Из этого поэта выводит следующее нравоучение: «красавицы! не кормите селедкой, если не хотите пить давать; не то можете наскочить на Кузьму». Видишь-ли? прошу, чтобы у меня не было этих академических завтраков» ... (Он никогда еще в своих письмах не говорил так резко со женой). «Теперь, мой ангел, целую тебя, как ни в чем не бывало, и благодарю за то, что ты подробно и откровенно описываешь мне всю безпутную свою жизнь. Гуляй, женка; только не загуливайся и меня не забывай» ... И через несколько строк: «Да, ангел мой, пожалуйста, не кокетничай. Я не ревнив, да и знаю, что ты во все тяжкое не пустишься; но ты знаешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышней, все, что не свыше il faut» ...

Это письмо замечательно и помимо некоторых резкостей. В нем ясно отражается происходившая в Пушкине борьба между любовью к жене и негодованием на ее легкомыслие: то он «целует» жену, называет ее «ангелом», благодарит за откровенность, то читает ей строгое правоучение, делает ей выговор... В первый раз в этом письме Пушкин упоминает о «ревности», а говоря: «не знаешь, на кого нападешь», он как бы уже предвидит возможность появления на сцену Жоржа Дантеса...

В следующих письмах Пушкин старается смягчить то впечатление, которое, по его мнению, должно было произвести на Нат. Ник. предыдущее послание, и говорит: «Помнится, я был немножко сердит, и, кажется, письмо немного жестко. Повторяю тебе поумелее, что кокетство ни к чему доброму не ведет, и хоть оно имеет свои приятности, но ничто так скоро не лишает молодой женщины того, без чего нет ни семейственного благополучия, ни спокойствия в отношениях к свету: уважения. Радоваться своими победами тебе нечего... у которой переняла ты привычку (NB: ты очень должна быть хороша в этой прическе; я об этом думал сегодня ночью), Ninon говорила: «Il est ;crit sur le coeur de tout homme: ; la plus facile». Посл; этого, изволь гордиться похищением ваших сердец. Подумай об этом хорошенько и не беспокой меня напрасно... Жёнка, жёнка! я езжу по большим дорогам, живу по 3 месяца в степной глуши, останавливаюсь в пакостной Москве, которую ненавижу — для чего? — Для тебя, жёнка, чтобы ты была спокойна и блистала себе на здоровье, как прилично твоим летам и твоей красотою. Побереги же и ты меня. К хлопотам, неразлучным с жизнью мужнею, не прибавляй беспокойств семейственных, ревности etc. etc. — не говоря об sossage» ... (Болдино, 6 нояб.).

Пушкин вчерне упоминает слово «ревность», но в ином смысле, чем в предыдущем письме. В том письме он говорил: «Я не ревнив», а теперь просит жену ко всем его хлопотам и неприятностям «не прибавлять ревности» ... Хотя Пушкин ране ничего не говорил о ревности, но не трудно убедиться в том, что жена своим поведением уже давно стала будить в нем это алое чувство. Во всех его страхах и опасениях за то, чтобы жена «не искокетничалась», в его вечных просьбах и напоминаниях ей — «не кокетничать» уже явственно сказывается ревность. По письмам можно заключить, что Нат. Николаевна, может быть, без всякого злого умысла, лишь единственно в силу своей ветрености постоянно разжигала в Пушкине мучительное чувство ревности, а «в ревности» — по словам Шекспира, — самая безделка,

Хоть легкая, как воздух, так важна,
Как доводы священного писания»...

Пушкин ни на минуту не мог быть спокоен и напрасно умолял жену «поберечь» его, напрасно толковал ей, что только ради ее же благополучия он вынужден оставаться с нею в разлуке... Из этого же письма читатель может видеть, что Пушкин был вовсе не похож на тех ревнивцев — людей глупых и жестоких, которые готовы держать своих жен за замком. Он говорил, что хлопотать ради того, чтобы жена его была спокойна и могла «блистать», как прилично ее летам и ее красоте. Казалось бы, что, после всего этого, женой можно было бы позаботиться об его спокойствии. А она, между тем, в то время, как муж ради нее же скитался в глуши, позволяла себе принимать своих поклонников, устраивать в отсутствие мужа какие-то «академические» завтраки и вообще вести себя — если не предосудительно, то, по крайней мере, весьма неосторожно, с точки зрения великосветских приличий...

По возвращении в Петербург, Пушкин 24-го ноября ироническим тоном сообщал Нащокину: «Дома я нашел все по-старому, жена была на балах, я за нею поехал и увез к себе, как улан уездную барышню с именин городничего. Денежные мои обстоятельства без меня запутались, но я думаю их распутать».

31-го декабря 1833 г. Пушкин был пожалован в камер-юнкеры и дано ему законнообразно 20,000 р. асс. на напечатание «Истории Пугачевского бунта». В марте 1834 г. он уже жалуется на свое стесненное материальное положение: «У меня, — говорит он, — была в руках, и весьма недавно, довольно крупная сумма; но она истаяла, и до октября денег у меня не будет» ... «Обстоятельства мои затруднились еще вот по какому случаю» ... Тут он сообщает, что имение отца его описывалось, что отцу и матери нечем жить до октября, что и в деревню уехать им не с чем, — и восклицает: «Что делать? Надо взять имение в руки, а отцу назначить содержание. Новые долги, новые хлопоты» ... И в том же письме он говорит Нащокину: «Вообрази, что жена моя на-днях чуть не умерла. Нынешняя зима была ужасно изобильна балами: на масленице танцевали два раза в день. Наконец настал последний воскресный день перед великим постом. Думаю: слава Богу! Балы с плеч долой. Жена во дворце. Вдруг, смотрю — с нею делается дурно; я увожу ее, и она, приехав домой, выкидывает. Теперь она (чтобы не сглазить), слава Богу, здорова и едет на-днях в калужскую деревню» ... Этот отрывок письма сам по себе до того красноречив, до того ярко рисует все легкомыслие молодой женщины, что всякие комментарии к нему совершенно излишни.

Наконец, в апреле Пушкину удается благополучно выпроводить Нат. Николаевну в деревню, — но, зная ее характер и замашки, Пушкин, понятно, продолжает, мучиться страхами за нее. «Сестры твои тебя ждут, воображаю вашу радость, — пишет он 19 апреля, — смотри, не сделайся сама девочкой, не забудь, что у тебя двое детей, третьего выкинула, береги себя, будь осторожна, пляши умеренно, гуляй понемножку, а пуще — скорее добирайся до деревни» ... А жена, между тем, доехав до Москвы, не упустила удобного случая покружиться в свете, поплясать и повертеться, и вовсе не торопилась забираться в деревню, чего особенно желал Пушкин. «Пожалуйста побереги себя, особенно сначала, — опять он напоминает жене в письме от 20-го апреля; — не люблю я святой недели в Москве; не слушайся сестер, не таскайся по гуляньям с утра до ночи, не пляши на балу до заутрени. Гуляй умеренно, ложись рано... Пуще береги себя во время болезни — в деревне не читай скверных книг из дедовой библиотеки, не марай себя воображения, жонка. Кокетничать позволяю, сколько душе угодно. Верхом езди не на бешеных лошадях» ...

Нат. Николаевна, проживая в Москве, причиняет Пушкину большие неприятности своею бестактностью. «Не утерпела ты, чтобы не съездить на бал кн. Голицыной, — пишет ей Пушкин 30 апр. — А я именно об этом и просил тебя. Я не хочу, чтобы жена моя ездила туда, где хозяйка позволяет себе невнимание и неуважение. Ты не m-lle Sonntag, которую зовут на вечер, а потом на нее и не смотрят. Московская дама не пример. Он пускай таскается по передним к тем, которых на них и не смотрят. Туда им и дорога. Жонка, жонка! если ты и в этакой безделице меня не слушаешь, так как мне не думать... ну, уж Бог с тобой. — Ты говоришь: я к ней не ездила, она сама ко мне подошла. Это-то и худо. Ты могла и должна была сделать ей визит, потому что она штатс-дама, а ты камер-пажиха; это дело службы. Но на бал к ней нечего было тебе являться. Ей-богу, досада берет» — и письма не хочу продолжать» ... В письме от 15-го мая Пушкин говорить ей: «Смотри, жонка, надеюсь, что ты моих писем списывать никому не дашь; если почта распечатала письмо мужа к жене, так это ее дело, и тут одно неприятно: тайна семейных сношений, проникнутая скверным и бесчестным образом; но если ты виновата, так это мне было бы больно. Никто не должен знать, что может происходить между нами; никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны нет семейственной жизни» ... Это письмо Пушкина указывает нам еще на одну из причин его страховок за жену. Он, очевидно, побаивается ее нескромности, проистекающей опять-таки из ее легкомыслия...

В другом письме (от 18-го мая), извещая ее об ожидавшемся тогда приезде принца прусского и других гостей, Пушкин замечает: «Надеюсь не быть ни на одном празднике. Одна мне и есть выгода от отсутствия твоего, что не обязан на балах дремать да жрать мороженое» ... Замечательно, как одна фраза иногда может приотнять завесу с прошлого и ярко осветить его. Так и видишь перед собой, как Наталья Николаевна, цветущая, веселая и нарядная, танцует во дворце, а поэт темною тенью, скучающий, бродит по зале, чувствуя себя одиноким посреди блестящей, пустоголовой толпы и хмуро, тоскливо посматривает на свою «жонку», порхающую по зале, в объятиях кавалеров... И при этом он мучился не от одной ревности, но и от той мысли, что вот все вокруг веселятся, счастливые, довольные, обеспеченные, не думая о завтрашнем дне, а ему предстоит завтра ехать в опекунский совет, последняя имения закладывать *)»... В отсутствие жены Пушкин пользовался льготой не таскаться по бальным залам.

Пушкин, 8-го июня, пишет жене: «Денег тебе еще не посылаю. Принужден был снарядить в дорогу своих стариков. Теребить меня без милосердия. Вероятно, поучусь у тебя и скоро откажусь от управления имением. Пускай они ковыряют его, как знают; на их век станет, а мы Сашке и Машке постараемся оставить кусок хлеба» ... В следующем же письме он пишет: «Уж как меня теребили; вспомнил я тебя, мой ангел. А делать нечего. Если не взяться за имение, то оно пропадет же даром; Ольга Серг. и Л. Серг. останутся на подножном корму, а придется взять их мне же на руки, тогда-то я заплачусь и наплачусь, а им и горя мало! Меня же будут цыганить. Ох! семья, семья!» Из последних двух писем видно, что Нат. Ник. советовала мужу отказаться от управления имением его отца; она, вероятно, не желала, чтобы Пушкин входил в лишние расходы при устройстве запутанных дел его родственников. Можно было бы подумать, что она старается о том, как бы сберечь деньги и тем облегчить мужа. Но из письма Пушкина к жене от 14-го июля оказывается, что Нат. Ник. не желала только, чтобы он тратил деньги ради своих родных, т. е., чтобы побольше осталось денег для нее самой и для ее родственников. Муж ей пишет: «Если ты в самом деле вздумала сестер своих сюда привезти, то у Оливье оставаться нам невозможно; места нет»... Т. е. Пушкину приходилось, ради своячениц, занимать более просторную и, следовательно, более дорогую квартиру. Таким образом оказывается, что эксплуатация Пушкина со стороны Гончаровых не прекратилась и после женитьбы.

Пушкину, по-видимому, не совсем нравилось переселение к нему в дом своячениц. «Обих-ли ты сестер к себе берешь? — спрашивает он жену. — Эй, жонка! смотри... Мое мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети, покамест малы; родители, когда уж престарелы; а то хлопот не оберешься, и семейственного спокойствия не будет»... Это письмо — также как и многие другие письма, касающиеся деловых вопросов — обличает в Пушкине если не тонкого дипломата и не особенно практического человека, то во всяком случае человека проницательного, с большим здравым смыслом в житейских делах и притом человека в высшей степени искреннего и откровенного. При чтении его писем, можно заглядывать в его душу... И большая часть того, что Пушкин предчувствовал и предсказывал своей жене — сбылось...

Нат. Ник. не только намеревалась перетащить сестер к себе в Петербург, но Пушкину еще представлялось удовольствие хлопотать об устройстве своячениц при дворе. «Охота тебе думать о помещении сестер во дворец, — с досадой пишет он жене 11 июня. — Во-первых, вероятно, откажут; а, во-вторых, коли и возьмут, то подумай, что за скверные толки пойдут по свинскому Петербургу. — Ты слишком хороша, мой ангел, чтоб пускаться в просительницы. Погоди: обдовеешь, постареешь — тогда, пожалуй, будь солопницей и титулярной советницей. Мой совет тебе и сестрам — быть подальше от двора... Вы же не богаты. На тетку вам нельзя всем навалиться» ...

Наталья Николаевна не высидела лета в деревне и задумала съездить с сестрами в Калугу — поплясать. Пушкин, зная легкомысленный нрав своей жены, старался всячески отговорить ее от этой ненужной поездки. «Что ты мне пишешь о Калуге? — говорит он в письме от 11 июня. Что тебе смотреть на нее? Калуга немного гаже Москвы, которая гораздо хуже Петербурга. — Что же тебе там делать? Это тебя сестры баламутят... Прошу тебя, мой друг, в Калугу не ездить. Сиди дома — так будет лучше» ... И через несколько строк опять: «Пожалуйста, мой друг, не езди в Калугу». Но жена, по обыкновению, не послушалась, когда дело шло о балах, хотя бы те были провинциальные балы, и, не принимая к сведению никаких его резонов, укатила в Калугу. «Описание вашего путешествия в Калугу, как ни смешно, для меня вовсе не забавно, — говорит ей Пушкин в письме от 3 августа. — Что за охота таскаться в скверный городишко, чтоб видеть скверных актеров, скверно играющих старую, скверную оперу, когда в Петербурге ты никогда и не думаешь посмотреть на Каратыгиных?.. Просил я тебя по Калугам не разъезжать, да, видно, уж у тебя такая натура. О твоих кокетственных сношениях с соседом говорить нечего. Кокетничать я сам тебе позволял; но читать о том лист кругом подробного описания вовсе мне не нужно» ...

В то время, помимо беспокойств, причиняемых женой, Пушкину не мало доставалось неприятностей и управление имением. «Грустно мне, жонка, — писал он Нат. Николаевне от 19 июня. — Ты больна, дети больны. Чем это все кончится, Бог весть. Здесь меня теребят и бесят без милости. И мои долги, и чужие мне покоя не дают. Имение расстроено и надобно его поправить, уменьшая расходы, а они обрадовались и на меня насели. То то, то другое» ...

На просьбы жены приехать к ней в деревню Пушкин отвечает: «Рад бы в рай, да грехи не пускают. Ты разве думаешь, что свинский Петербург не гадок мне? что мне весело в нем жить насмешками и доносами?» (29 мая) «Меня здесь удерживает одно: типография (т.-е. печатание Истории Пугачевского бунта). Виноват, еще другого: залог имения» ... (июнь). Из писем видно, что жизнь Пушкина в ту пору шла не весело, тускло и серо, посреди мелочных хлопот, неприятностей и беспокойств за жену, за будущее своей семьи. И поминутно напрашивается все один и тот же вопрос: где же было взять Пушкину душевное спокойствие, по его словам, необходимое для писателя, где ж ему было взять время и хоть какую-нибудь физическую возможность — создавать поэтические произведения?


VI.

Без сомнения, Пушкин сознавал упадок своей творческой деятельности и ясно видел причины этого упадка. Но бывают в жизни душевные страдания, до того болезненные, что человек не только избегает говорить о них, даже старается как можно реже на них останавливаться, словно боясь анализировать причину этих тягостных страданий. Пушкин замалчивал свою душевную «боль», как замалчивает иногда умирающий боль физическую и удерживается от стонов и охов, зная, что все жалобы уже напрасны... Пушкин находил излишним сознаваться вслух (когда дело было уже сделано), что женитьба привела за собой материальную нужду, а нужда наложила на него зависимость служебную — загнала его сначала в исторические архивы, а затем нарядила в камер-юнкерский мундир, доставивший нашему поэту столько горьких минут. Придворная служба с ее формализмом и этикетом угнетала Пушкина, и вообще то положение, в каком он очутился, заставляло его страдать невыносимо. Он мог уважать и любить Государя, но чувствовать себя постоянно обязанным — Пушкину, конечно, было тяжело, и тяжело именно потому, что каждое его искреннее слово, каждый душевный порыв могли быть всегда истолкованы в дурную сторону...

С другой стороны, такой поэт, как Пушкин, должен был любить природу, простую, деревенскую жизнь и должен был всей душой ненавидеть искусственную городскую жизнь со всеми ее мелочными, условными приличиями, со всеми пошлыми и зловредными обычаями, втискивающими человека в толпу и стирающими с него печать индивидуальности. Пушкин уже давно метал «об избушке в Савкине», и из писем его за 1834 г. мы ясно видим, что чем далее шло время, тем серьезнее подумывал он снять с себя камер-юнкерский мундир и удалиться в деревню. О деревне он постоянно говорит в своих письмах с тайными вздохами и с умилением, как о своей земле обетованной, которой достичь, впрочем, ему было не суждено. Нельзя читать без душевной горечи те письма, в которых он жалуется на свое служебное положение и высказывает свое горячее желание поселиться в деревне. И многие из писателей мечтали о своей «избушке» в каком-нибудь Савкине, но большинству из них пришлось довольствоваться могилой на Волковом кладбище... Письма же Пушкина на тему «о деревне» производят горшее впечатление, когда вспомнить, что они писались уже незадолго до трагической развязки...

15 мая 1834 г. он писал жене: «Дай Бог тебя мне увидеть здоровою, детей целых и живых! да плюнуть на Петербург, да подать в отставку, да удрать в Болдино, да жить барином! Неприятна зависимость; особенно, когда лет 20 человек был независим. Это не упрек тебе, а ропот на самого себя...» 29 мая — по тому же поводу: «С твоего позволения, подобно будет, кажется, выйти мне в отставку... Зависимость и расстройство в хозяйстве ужасны в семействе, и никакие успехи тщеславия не могут вознаградить спокойствия и довольства...» 8 июня Пушкин пишет жене: «Ты говоришь о Болдине. Хорошо бы туда всунуть, да мудрено. Об этом успеем еще поговорить. Не сердись, жена, и не толкуй моих жалоб в худую сторону. Никогда не думал я упрекать тебя в своей зависимости. Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчаслив; но я не должен был вступать в службу, и — что еще хуже — опутать себя денежными обязательствами». Пушкин решительно не хотел признаться, что женитьба опутала его, но порой, в трудные минуты, очевидно, у него вырывались кое-какие намеки даже в письмах к его жене. Если бы не прорывались подобные намеки, то чего-ради он стал бы упрашивать жену «не сердиться» на него, «не толковать» его жалоб в худую сторону — и зачем бы ему оправдываться, что он вовсе и «не думал» никогда упрекать ее... «Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным, — продолжает он в том же письме. — Зависимость, которую возлагаешь на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня, как на холопа, с которым можно им поступать, как им угодно. Опала легче пренебрежения. Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у Господа Бога. Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из-за добродушия, которым я преисполнен до глупости, не смотря на опыты жизни».

11 июня Пушкин писал жене: «Боже мой! кабы Заводы (имение Гончаровых) были мои, так меня бы в Петербург не заманили и московским калачом ... Но вы, бабы, не понимаете счастья независимости и готовы закабалить себя навеки, чтобы только сказали про вас: «hier madame une telle ;tait d;cid;ment la plus belle et la mieux mise du bal» ... «Ух, кабы мне удрать на чистый воздух!» заканчивает он письмо. «Я крепко думаю об отставке», — сообщает он ей в конце июня. — Должно подумать о судьбе наших детей... Я могу иметь большие суммы, но мы много и проживаем. Зри я сегодня, что с вами будет! мало утешения в том, что меня похоронят в полосатом кафтане, и еще на тесном петербургском кладбище, а не в церкви на просторе, как прилично порядочному человеку. Ты баба умная и добрая. Ты понимаешь необходимость: дай сделаться богатым — а там, пожалуй, и путать можешь в свою голову» ... В том же письме, объясняя причину своей хандры и недовольства, Пушкин замечает: «Все mams виноваты; но Бог с ними; отпустила бы лишь меня во свояси» ...

Нам станет понятно невыносимое положение Пушкина в его камер-юнкерском мундире, когда вспомним, что поэт постоянно мечтал о том, чтобы «никому отчета не давать...»

...для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Безмолвно утопать в восторгах умиленья»...
(Из VI «Пиндемонте»).

Наконец, Пушкин не выдержал и в июне подал в отставку, а через несколько дней уже просил г. Бенкендорфа не давать его просьбе дальнейшего хода. «Подал в отставку я в минуту хандры и досады на всех и все», объяснял он свой поступок Жуковскому в письме от 4 июля. «Домашние обстоятельства мои затруднительны, положение мое невесело, перемена жизни почти необходима. Изъяснять это все гр. Бенкендорфу мне не достало духа...» — «Я, право, сам не понимаю, что со мною делается. Идти в отставку, когда того требуют обстоятельства, будущая судьба всего моего семейства, собственное мое спокойствие — какое тут преступление? Какая неблагодарность? Но государь может видеть в этом что-то похожее на то, чего понять все-таки не могу» ... «Что мне делать? Просить прощения? Да в чем?» ... (6 июля). Его прошению об отставке, поданному «опрометчиво», не было дано дальнейшего хода, Пушкин остался на службе, — таким образом мертвая петля окончательно затянулась на его шее. Возетание уже более не повторялось, хотя мысль об отставке и деревенской жизни, очевидно, не оставляла его до конца жизни.

Биограф говорит, что Пушкин будто бы только потому не вышел в отставку, что не желал потерять «право на посещение архивов» ... Не думаю, чтобы это «право» было для Пушкина так дорого; не думаю, чтобы оно перевешивало все невзгоды и неприятности его чиновничьего существования. Скорее всего — материальные недостатки мешали ему выйти в отставку, да отчасти опасение, чтобы не попасть в опалу (как видно из его письма к Жуковскому). Спрашивается: чем бы он стал содержать семью по выходе в отставку? Что бы он, при своем незнании сельского хозяйства, стал делать с разоренным имением, из которого даже управляющий бежал? Да и согласилась ли бы его жена, эта блестящая красавица, «похоронить себя» в каком-нибудь Болдине? Это еще — большой вопрос, ибо великосветская атмосфера уже успела пропитать молодую женщину своими миазмами.

Из Болдина, 15 сент., Пушкин писал жене: «Ох, кабы у меня было 100,000!., да Пугачев, мой оброчный мужичок, и половины того, мне не принесет, да и то мы с тобою как раз промотаем; не так ли? Ну, нечего делать: буду жив, будут и деньги» ... В 1835 г. денежный вопрос еще сильнее начинает тревожить Пушкина. «Денег от него (Пугачева) мне привелось довольно, как около двух лет жил я в долг, то ничего и не остается у меня за пазухой, и нее идет на расплату» ... писал он 20 янв. Нащокину. В июне Пушкин просил о дозволении отправиться на несколько лет в деревню, говорил о своем необеспеченном состоянии, о затруднении жить в Петербурге, но ходатайство его не имело успеха. 22 июля он писал гр. Бенкендорфу: «В течение последних пяти лет пребывания моего в Петербурге, я наделал долгов около шестидесяти тысяч рублей» ... Затем, Пушкин объясняет, что для него представляется лишь два исхода: «удаление в деревню или заем, единожды и навсегда, значительной денежной суммы». На этом письме значится помета: «Император предлагает ему 10 тысяч рублей и шестимесячный отпуск, по прошествии которого он увидит — подать ему в отставку или нет» ... — «Граф! тяжело мне, в минуту получения неожиданной милости, просить еще о двух других...» — пишет Пушкин 26 июля Бенкендорфу. — Из 60,000 р. моих долгов, половину составляют долги чести. Для уплаты их я вижу себя вынужденным прибегнуть к займам под проценты, что удвоит мое затруднение или поставит меня в необходимость снова прибегнуть к великодушию императора» ... Пушкин просит заимообразно 30,000 р., с тем, чтобы получаемое им жалованье удерживали впредь до погашения долга. На письме помета: «Император жалует ему 30,000 р. с удержанием, согласно просьбе, его жалованья». Около того же времени Пушкин просит министра финансов, Е. Ф. Канкрина, о содействии его на принятие в окончательную уплату долга 220 душ, принадлежащих ему, Пушкину, в Нижегородской губ., из коих 200 уже были заложены в московском опекунском совете.

Все эти долги, просьбы и ходатайства должны были сильно угнетать Пушкина... Долго в письмах к Жуковскому говорят, что Пушкин «весь оживлялся и вспыхивал, когда было дело к тому, чтобы облегчить участь какого-либо изгнанника или подать руку падшему», что Пушкин «выжидал первой минуты царского благоволения к нему, чтобы заикнуться не о себе, а о другом несчастном»... Действительно, многие из писателей свидетельствуют о том, с каким участием Пушкин относился к людям даже в то время, когда его самого обуревали всякие невзгоды. Так, он помогал какой-то бедной вдове, хлопочет о Коншине, просит Жандра о каком-то г. Хл. Но просить за других и просить за себя — две вещи разные. Как тяжело было поэту просить за самого себя, о том каждый из нас может легко догадаться, если вспомнить о разнице в тех чувствах, с какими ему приходилось ходатайствовать за других или просить за себя. В первом случае мы бываем очень находчивы и красноречивы, а прося за себя, чувствуем, что язык наш прилипает к гортани...

Воспользовавшись отпуском, Пушкин провел осень в Михайловском и писал оттуда жене: «Ты не можешь вообразить, как живо работает воображение, когда сидим один между четырех стен или ходим по лесам, когда никто не мешает нам думать, думать до того, что голова закружится. А о чем я думаю? Вот о чем: чем мы жить будем? Отец не оставит мне имения; он его уже с половину промотал; ваше имение на волоске от погибели. Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты. Писать книги для денег, видит Бог, не могу. У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30,000. Все держится на мне да на тетке. Но ни я, ни тетка не вечны. Что из этого будет, Бог знает. Покамест трудно... (21 сент.). «Канкрин шутит, а мне не до шуток. Государь обещал мне газету, а там запретил; заставляет меня жить в Петербурге, а не дает мне способов жить моими трудами. Я теряю время и силы душевные, бросаю за окошко деньги трудовые и не вижу ничего в будущем... Что из этого будет? Господь ведает» ... (29 сент.). В это же время (26 сент.) он пишет полное грусти стихотворение: «Опять на родине» ...

«В ноябре я бы рад явиться к вам, тем более, что такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось, — пишет Пушкин Плетневу в октябре. — Пишу — через пень колоду валю. Для вдохновения нужно сердечное спокойствие; а я совсем не спокоен» ...

В 1836 г. те же денежные хлопоты и неприятности преследуют поэта. Весной он ненадолго ездил в Москву и оттуда писал жене: «На даче-ли ты? Как ты с хозяином управилась?.. (Пушкин в то лето жил на Каменном Острове). Экое горе! Вижу, что непременно нужно мне 80,000 доходу. И буду их иметь. Недаром же пустился в журнальную спекуляцию» ... (6 мая). За несколько дней до смерти (8 янв. 1837) Пушкин писал Скобелеву: «Не можете-ли вы, любезный ;. А., дать мне взаймы на три месяца или достать мне три тысячи рублей. Вы бы меня чрезвычайно одолжили и избавили меня от рук книгопродавцев, которые рады меня притеснить» ... В 1836 г., ко всем неприятностям, одолевавшим Пушкина, еще присоединились слухи и толки об его жене, — т.-е. случилось то, чего именно Пушкин уже давно опасался и от чего постоянно предостерегал жену. «И про тебя, душа моя, — писал он Пушкин из Москвы, — идут кое-какие толки, которые не совсем доходят до меня, потому что мужья всегда последние в городе узнают про жен своячениц; однако ж видно, что ты довела кого-то до такого отчаяния своим кокетством и жестокостью, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц. Нехорошо, мой ангел: скромность есть лучшее украшение вашего пола» ... (6 мая). Уже и ранее, должно быть, также приходилось Пушкину от высшего петербургского общества, если в одном из его писем вырвались такие горькие слова: «Поверьте мне, милая м-ме Осипова, жизнь — при всем том, что она «сладкая привычка» — содержит в себе горечь, от которой, наконец, делается противною; свет же — гнусная, грязная лужа» ... (Окт. 1835).

В конце 1836 г., как видно из писем Пушкина к бар. Геккерену и гр. Бенкендорфу от 21 нояб., какой-то великосветский кружок повел против Пушкина интригу. Но эта гнусная, подлая интрига, как зрителю лишенная ада, не достигла бы своей цели, если бы сама Пушкина со своей стороны не помогала ей своею неосторожностью и легкомыслием. Стоит читателю только припомнить письма Пушкина к жене — по поводу ее кокетства и т. п., — и вся картина станет для него ясною... Человек и более спокойный — на месте Пушкина — не выдержал бы, если бы его стали, как волка, травить со всех сторон. А травля шла систематично: его травили и дома, и в обществе... Вследствие недовольства самим собой и вследствие донимавших его более или менее тяжелых невзгод, Пушкин уже без того был сильно раздражен, — и нужно было очень немного для того, чтобы окончательно вывести из терпения эту горячую, страстную натуру.

Недаром же Пушкин, как помнит читатель, так часто — под видом шутки, то серьезно — просил жену поменьше кокетничать. Он, словно предчувствовал, что это кокетство погубит его; он прямо говорил жене, что «кокетство ни к чему доброму не ведет». Так оно и вышло. Кокетство и легкомыслие сделали Нат. Николаевну басней великосветских кружков и затянули Пушкина в такую трясину, что, уважая в ней, он уже не мог сладить с толпой лилипутов, напиравших на него со всех сторон, — и лилипуты, как случается иногда, одолели великана... Напрасно Пушкин старался «отделаться» от Петербурга, словно в ожидании грозивших ему здесь напастей, напрасно он порывался в деревню, напрасно умолял жену вести себя поскромнее: все было напрасно, а «добрые люди» принудили-таки Пушкина подставить грудь под пулю...

В заключение я привожу два мнения о Пушкиных, высказанных их современниками: одно мнение о Пушкине человеке, нерасположенного к нему, другое мнение об его жене — человека, ей сочувствовавшего.

В своей «Записке» граф М. А. Корф, наговорив не мало дурного о Пушкине, между прочим, заметил: «Женитьба несколько его остепенила, но была пагубна для его гения. Прелестная жена, которая любила славу своего мужа более для успехов своих в свете, предпочитала блеск и бальную залу всей поэзии в мире... эта жена, со семейственными и хозяйственными хлопотами, привела к Пушкину ревность и отогнала его музу... Брак не принес ему счастия» ... (Я. Грот. «Пушкин, его лиц. тов. и наст.» Стр. 279–280). Предоставляю самому читателю — на основании приведенных писем — решить: насколько прав Корф в своем приговоре.

После смерти Пушкина, княгиня Ек. Ник. Мещерская (дочь Н. М. Карамзина), женщина, очевидно, очень расположенная к Пушкиной, говорит, что «в сущности она (Нат. Никол.) сделала только то, что ежедневно делают многие из наших блистательных дам... но она не так искусно умела скрыть свое кокетство и, что еще важнее, она не поняла, что ее муж был иначе создан, чем слабые и снисходительные мужья этих дам» ... Книг. Мещерская старается всячески оправдать или, по крайней мере, извинить Пушкину, но в то же время, как женщина правдивая, не может не заметить: «Собственно говоря, она виновата только в чрезмерном легкомыслии, в роковой самоуверенности и безопасности, при которых она не замечала той борьбы и иных мучений, каких переносил ее муж. Она никогда не изменявшей чести, но она медленно, ежеминутно терзала восприимчивую и пламенную душу Пушкина; теперь, когда несчастье раскрыло ей глаза, она вполне все это чувствует и совесть иногда страшно ее мучит» ... (Я. Грот. Стр. 290).

Проследив шаг за шагом за жизнью Пушкина по его письмам с 1830 по 1837 г., читатель может воочию убедиться, что женитьба самым деморализующим образом повлияла на творческую деятельность нашего поэта. Во-первых, письма убеждают нас в том, что Гончаровы, воспользовавшись любовью Пушкина к невесте, со дня же помолвки стали немилосердно эксплуатировать его, да продолжали эксплуатировать и впоследствии (стоит лишь припомнить хлопоты о продаже статуи, о закладах, субсидии, неприятности со тещей и т. под.). Затем, из писем мы видим, что женитьба на Гончаровой сильно стеснила Пушкина в материальном отношении, легла тяжким бременем на его бюджет, а появившиеся вследствие того дефициты заставили поэта браться за несимпатичные ему занятия, вовсе несвойственные его натуре, отвлекли его от любимого дела — ради денежных интересов, вынудили войти в долги, заставили его, наконец, служить и не давали ему возможности «отделаться» от Петербурга. Наконец, из писем мы убеждаемся в том, что пушкинская прелестная Ксантиппа была женщина играющая, легкомысленная, «ежеминутно терзавшая» поэта и — может быть, без умысла — разжигавшая в нем чувство ревности. — Таким образом, у поэта к мучительным заботам об увеличении материальных средств присоединились еще более мучительные тревоги за жену, за ее доброе имя.

Вследствие всех перечисленных обстоятельств, Пушкин в решительности не находил для себя в семье ни досуга, ни душевного спокойствия, необходимого для создания глубоко задуманных произведений, чем и объясняется, напр., такие факты, что Пушкин мог кончить «Медного всадника» лишь в Болдине, т.-е. вырвавшись ненадолго из Петербурга. Говоря без всякого преувеличения, Пушкин со дня своей помолвки и до самой смерти бился, как рыба об лед, посреди самых неблагоприятных семейных условий — и в материальном, и в нравственном отношении. Легкомыслие же и кокетство Натальи Николаевны дали повод и помогли распространиться великосветской сплетне, окончательно опутавшей несчастного поэта.

Одним словом, все обстоятельства семейной жизни сложились для Пушкина таким тягостным, роковым образом, что они неминуемо должны были привести его къ катастрофе 27 января 1837 года.

1888 г.