Пока я жив. Глава 42. Анатолий

Май 1987 года. Москва.

Я ехал в Генеральный штаб на Арбатскую площадь, и внутри у меня всё сжималось. То, что произошло вчера, не укладывалось в голове. Молодой немецкий пилот на лёгком самолёте пролетел через весь Советский Союз, приземлился на Васильевском спуске и прогулялся по Красной площади как по какой-нибудь штрассе в каком-нибудь Гамбурге. Смешно? Нет. Страшно. Потому что сам факт того, что он долетел, — это уже катастрофа. Провал системы. Провал всей армии.

Я понимал, что полетят головы. И не просто головы — полетит всё. Верхушка армии. Те, кто отвечал за воздушное пространство, за ПВО, за границы. Я знал: сейчас начнётся большая чистка. И те, кто выживет, будут ходить по тонкому льду.

Когда я вошёл в приёмную Ахромеева, адъютант поднял голову:

— Товарищ генерал-майор, вас ждут.

Я кивнул, прошёл в кабинет. За столом, сняв очки и массируя переносицу, сидел начальник Генерального штаба, маршал Ахромеев. Человек, которого я уважал. Умный, жёсткий, с колючим взглядом и цепкой памятью. Он понимал ситуацию лучше, чем кто-либо.

— Присаживайся, Анатолий Константинович, — сказал он, не поднимая глаз.

Я сел. В кабинете было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали секунды. Ахромеев поднял на меня взгляд, и я увидел в нём то, что меня насторожило. Не усталость. Не гнев. А какую-то тревогу.

— Ты знаешь, что случилось? — спросил он.

— Знаю, — ответил я. — Самолёт на Красной площади. И этот… Руст, кажется. Его арестовали. Но это не меняет сути. Позор, что ещё могу сказать. Позор на всю страну.

— Катастрофа, — тихо сказал он. — Не просто провал. Это позор. Позор для всей армии. Ты понимаешь, что за этим последует? Что теперь будет? Соколов материт всех, но его время вероятнее всего сочтено и он об этом знает. Или догадывается.

Я молчал. Знал: он говорит не просто так.

— Анатолий, — Ахромеев впервые в жизни назвал меня по имени. — Я тебя знаю давно. Ты — честный офицер, ты не врёшь, не приукрашиваешь. Ты делаешь своё дело. Но сейчас будет такое, что даже честным будет не выжить.

Я смотрел на него.

— Что вы имеете в виду, товарищ Маршал Советского Союза?

— То, что Горбачёв сейчас воспользуется этой ситуацией, — сказал Ахромеев, и в его голосе появилась горечь. — Он уже давно ждал повода, чтобы обрушить армию. Начальники, которые при нём, — не военные, а политики. Они не будут защищать армию. Они будут её сдавать. И тех, кто пытается держать оборону, — будут убирать. Ты же видишь, что происходит. Люди, которые раньше были в тени, сейчас начинают подниматься. И не все из них порядочные.

Я слушал, и внутри у меня росло холодное, тяжёлое чувство. Это не был страх. Это было предчувствие.

— Тебя это тоже может коснуться, — продолжил Ахромеев. — Ты не входишь в их круг, и ты не будешь молчать, когда они начнут выкручивать руки. Поэтому я тебя предупреждаю по-дружески: будь осторожен. Не лезь вперёд. Не спорь. Не показывай, что ты всё понимаешь. Когда начнётся чистка, многие будут пытаться спасти себя, подставляя других. Ты должен это понимать. Я знаю, что ты вечно скандалишь в штабе округа. Так вот. Придержи язык. Сейчас не то время. На тебя там много у кого выросли огромные зубы и эти люди будут готовы с радостью тебя сожрать. Они даже не подавятся. Ты меня понял, Анатолий?

Я кивнул.

— Спасибо, товарищ маршал, — сказал я, поднимаясь.

— Не за что, — Ахромеев покачал головой. — Просто запомни: когда начнётся буря, не все смогут устоять. Но ты — сможешь. Я это знаю.

Я выхожу из кабинета. В коридоре было пусто. Одинокий свет. Тишина. Я шёл, думая: вот и всё. Началось. И я знал, что уже завтра начнут падать головы.

Утром следующего дня, когда я приехал в штаб, новости обрушились одна за другой. Первым сняли Соколова. Потом — командующего ПВО Колдунова. Потом началась чистка в Московском военном округе — убирали всех подряд, как на конвейере, без объяснений, без суда, без следствия. Люди, которые ещё вчера стояли в строю и держали оборону, сегодня собирали вещи. Я смотрел на это и понимал: Ахромеев был прав.

Началась буря. И я был в самом её центре.

Я глядя на список фамилий, которые вывешивали на доске, я понимал: не всё так просто. Некоторые из тех, кто уходил, были честными офицерами, которые просто оказались в неправильном месте в неправильное время. И я знал, что меня это тоже коснётся. Вопрос был только во времени.