Старый пень

Весна всегда бывает капризной. Такая у неё натура. А тут уже апрель с его сюрпризами холода и тепла. Вчера он был хмурым, словно, недовольной всеми живыми существами: людьми, птицами, зверюшками и прочими обитателями общего дома под названием Земля.   А сегодня – светлый и радостный. Весна с утра показалась этакой развесёлой молодкой-хохотушкой, – улыбается всему миру во весь свой белозубый рот, да ещё и при этом песню поёт и пританцовывает, поводя плечиками с летающей над ними цветастою шалью. Такие перемены в настроении весны нельзя не заметить уставшему от зимы человеку. Вот и я заметил какой хороший день выдался вдруг в Москве в начале апреля после мартовских снегопадов, дождей и просто мороси. Скворцы прилетели и горланят во всё горлышко, покачиваясь на тонких веточках высоких деревьев. А в скверике пичуга поёт-заливается. Воробьи в худосочном кусте неизвестной породы так расчирикались, что в пору к ним самому присоединится и почирикать немножко. От этой мысли я заулыбался и, прищурив один глаз, посмотрел на солнышко, вставшее в синем небе над высоткой. «Я, друг мой, весну одобряю и люблю!», – как-то само собой вырвалось у меня.  Шедшая навстречу бабка в потертой овчиной шубке, замотанная серым, пуховым платком неодобрительно посмотрела на меня, и перешла на другую сторону улицы. Приняла меня за городского сумасшедшего?  Может быть… А мне всё равно хорошо. И я замурлыкал песенку:

Журчат ручьи,
Слепят лучи,
И тает лёд, и сердце тает…

И остановился с открытом ртом, потому что забыл, начисто забыл, как оно там было в песне дальше.

Из-за мой спины прошмыгнула вперёд девчонка со скрипкой в чехле за спиной, лет десяти от роду и, вдруг… выдала высоким, звонким голоском:

И даже пень
В апрельский день
Берёзкой снова стать мечтает.

Захохотала. Обернулась, показала мне «длинный нос», и побежала вперед, прыгая кузнечиком. 

Во какое новое поколение растёт! Задорное, весёлое, поющее песенки почти столетней давности незабвенной Любови Орловой! Из фильма «Весна».

Я обернулся, убедился, что никого сзади нет, и несколько шагов пробежал в припрыжку как та девчушка. Весело просигналила обогнавшая меня машина, из её окна высунулась рука с поднятым вверх большим пальцем. Мужская ли рука, женская ли? Неважно. Настроение подлетело вверх ещё на несколько градусов.  Вот так-то! Не такой я уж и старый пень, как любит иногда подразнить меня жена.

А не поехать ли мне на Арбат, самую людную улицу в Москве?! Когда-то офис рядом был, в котором лет десять я работал. Любил прогуляться по Арбату в своё время. У книжных киосков любил постоять с надеждой что-то какой-нибудь редкий экземпляр книги попадётся мне на глаза. Такое бывало и не раз.  Однажды среди книжных развалов обнаружил «Народные русские сказки», посмертное издание русского собирателя фольклора Александра Афанасьева.  Год издания 1873! Помню, как я обрадовался и испугался.  Вот так удача! – подумалось. А вдруг не продаст? – опалила морозом мысль.  И я так нарочито небрежно старику-продавцу:

– Где же вы, любезный, нашли эту книжицу? Потрёпанная, словно на свалке валялась.

Хмурый старик посмотрел на меня неодобрительно:

– Ты купить хочешь или языком потрепать?
– Купить. За сколько продадите?
– Сокровище держишь в руках, а кочевряжишься. Зачем тебе сборник? Для детишек?
– Для себя. Писатель я.
– Ого! Ишь гусь какой! Писатель….  Прикидывался, значит, простачком.  И что же ты написал?
– Книгу рассказов.
– И всё?
– Книгу стихов.
– Две книги всего. Что же так? Мало. Не молод уже.
– Поздно начал писать. Ушёл с морей на береговую работу, и вот… Молодым писателем числюсь.

В общем, продал мне старик книгу. Дорого продал. Но радости моей тогда не было пределов. До сих пор радуюсь такой удаче. Конечно, сборник прочитал от кроки до корки, а некоторые сказки не раз перечитывал.  Матерные слова меня не смущают. У нас в селе, бывалоча, можно было услышать всякое. А здесь все слова к месту, слово за словом катится... Красочно и выразительно. Можно даже представить о чём сказывается…

Воспоминание о той давней прогулке по Арбату привнесло в душу ностальгию… Было всё, было…  И зло, и добро.  Но с какой радостью вспоминаются прежние времена. Может быть, душа по молодости скучает?

Поеду на Арбат! Благо новая станция метро рядом с домом. Удобно. 

Меньше, чем через час я вышагивал по Арбату, всматриваясь в лица людей. Люблю наблюдать людей незнакомых. Редко кто возражает, если заметит мой любопытный взгляд, но было всякое.  Однажды засмотрелся на холёную девушку в шубке до колен. Зимой дело было, и тоже на Арбате. Личико невинное и чистое. Глазки голубые. Из-под шляпки белокурый локон выбрался и всё норовил вперед неё на ветру колыхаться, словно вымпел морской, а девушка его небрежно всякий раз в сторону смахивала ручкой в красной перчатке. Я был готов подхватить её под руку и защищать от нападок ветра и от цепких мужских взглядов. А она меня отбрила, да так, что до вечера обида не покидала меня:

– Что вылупился, как баран на новые ворота?  Деньги есть? Приглашай даму. И не вздумай выпендриваться, а то… Вон мальчики идут, видишь? Мигом накостыляют.

Посмотрел. За ней в отдалении идут два амбала под два метра роста каждый. И зыркают по сторонам. Я даже отвечать девице не стал. Повернулся и пошёл от неё в другую сторону.  Было это в далёкие перестроечные годы, аж в прошлом веке. Тяжёлое было время. Считай, я легко отделался, а то могли потребовать деньги за любование дамочкой. Вполне возможно. Черновол из Находки, приятель моего приятеля, в те времена нарвался на такую ситуацию. Пока он, улыбаясь, пытался зацепить дамочку-приманку, молодчики подскочили и один из них коротким ударом по дых заставил его глотать воздух открытым ртом. А потом, извинились. Мол, прости, брат, попутали тебя с одним долговязым хмырем. А как можно приземистого быка перепутать со скакуном породистым? Черновол ещё тот ходок по дамам, но не скакун же. Не зря дамы прозвали его Блэк Булл! А в среде морских товарищей его знают под кличкой Блэк Бизон! Хитрю-ю-ющий и языкастый в хорошем смысле этого слова, – заболтает кого угодно.  Откупился Блэк Бизон от арбатских кидал, не принял их приглашение пойти в ресторан, а сам дал им сто зелёных на выпивку и закуску. Понял, что приглашение липовое, за его счёт. Вот и нашёлся. Чуйка и язык у него работают!

На Арбат, на Арбат! Там юность моя гуляла после морей. Не то чтобы юность, дядька я уже был под сорок лет, но многое для меня было как в первый раз.  В Москве стал жить! Офис, считай, в ста метрах от памятника Окуджаве. Любил я постоять и помолчать, глядя на поэта, вспоминая его песни. В более поздние времена рядом появилось кафе «Му-му» с рябой чёрно-белой пластиковой коровой. Проходя мимо, шутя, гладил животное. 

А сейчас на подходе к памятнику Окуджаве я заметил какое-то оживление. Люди кучкуются. Приходят-уходят. Потом услышал голос энергичный, то ли песню поёт, то ли речь держит.  Знакомый вроде бы тембр.  Говорит, как поёт.  То низким голосом, то высоким. Звуки как волны морские – то вверх взлетают, то вниз опускаются.  Не разобрать ничего. Ускорил шаг. Любопытно же!  Потом показалась корова «Му-му» с сидящим на её спине мужиком. Подхожу ещё ближе, слова уже различимы, хотя общий смысл непонятен. А мужик бородатый, волосы в рыжину.  На голове чёрная кепка, помятая, а на плечах видавший виды овчинный тулуп. Сидит мужик на корове, как баба на лошади, ногами в одну сторону, и речь держит.

 –  Во даёт! – пробежал мимо меня парень в рабочем комбинезоне.

И я шаг ускорил. И тут до меня стала доходить, кто этот бородатый мужик, сидящий на корове.  Но отогнал от себя эту мысль. Не может быть. Артист-то серьёзный! 

Тем временем мужик вскочил и встал во весь рост на спине коровы, как Ленин на броневике, поднял вверх руку с зажатой в ней кепкой, и закричал ленинским голосом:

 – Товарищи! Рабоче-крестьянская революция, о необходимости которой всё время говорили большевики, свершилась!

Да, это он! Захар Брагин! Русский артист божьей милостью. Известен широкому кругу зрителей по его ролям в театре и в кино. Приятельствуем с ним на базе любви к поэзии и к песням. Захар поёт мои стихи. Да и сам он сочиняет короткие стишки, с крепкими солёными словами. Любит такой жанр.  И складно у него получается.

А Захар тем временем закончил речь Ленина, убрал куда-то кепку и пошёл наяривать куплеты под гитару, да все со смыслом и с подтекстом. И всё это действо происходило на спине коровы! А как он её, пластмассовую, не покалечил? А может, она железная внутри, а только шкура у неё пластмассовая? Некоторые живые человеки такими бывают: духом железные, а кожа у них нежная, даже лицом краснеть могут. Н-да…

 – Во даёт! – опять воскликнул давеча обогнавший меня парень.
 –  И что он такого даёт? Корову топчет! Да стишки свои «а-ля Губерман» пытается впарить нам, дуракам! До Губермана не дотягивает!  –  вмешался носатый мужичок в ермолке.
 –  Много вы разбираетесь… Брага – талант! Супер-чел! Не то, что некоторые, – вмешалась очень худая девушка с объёмистой книгой в руке.
 –  Не сохни по нём, милая! Артистам веры нет, – проронила женщина в черном пальто и в черном платке, и пошла от нас, не оглядываясь.

Девушка презрительно фыркнула, даже не посмотрев на женщину. 

«Студентка или начинающая артистка», – подумал я.
– Извините, девушка, что за книга у вас?  – не выдержал я.
 – Народные русские сказки. Афанасьева.  В прошлом году купила, – девушка посмотрела на меня с улыбкой.
–  Читаете? И как вам?
– Прочитала уже! Это в подарок Браге.
– Захару?
–  Кому – Захар, а кому – Брага! Не мешайте слушать.

Тем временем, Захар перестал петь и, не выпуская из рук гитару выдал монолог: 

 –  В чём цель моя? И для чего живу на этом белом свете! Вы вдумайтесь в слова, мои послания поэтам! Слова живые в вечность упадут, и там… читатель мой, тебя найдут.

«К чему этот монолог артиста? Словно, спорит с кем-то… Хотя, возможно, это реплика героя из спектакля?», – подумалось мне.


–  О, Боже, и этот туда же! Время лицедеев, мошенников и самозваных глашатаев, – негромко произнесла сзади меня какая-то женщина.

Обернулся посмотреть, кто там так серьёзно воспринимает слова артиста. Ба! Так это та же бабка с Ленинского проспекта, что давеча меня испугалась. Следит что ли за мной? Да ну! Совпадение. А бабка тут же засеменила прочь, мелко крестясь на ходу. Вскочи на корову сам Станиславский, она то же самое скажет. Всем не угодить, да и артисту не нужно кому-то угождать, тем-более какой-то отдельно взятой бабке.

Мужичок небольшого росточку, машущий руками и ногами, видимо, подшофе, прокричал:

–  Давай, Брага! Ещё давай! Речей не надо! Давай куплеты! –  притопнул несколько раз ногой по асфальту и показал над головой два больших пальца.

Я отошёл в сторону от мужичка! Хотелось послушать Захара.  Таким, стремящимся в вечность, я его ещё не знал. Стишки с матерными словами, да – в вечность? Хотя, возможно, стебается над кем-то из поэтов? Развелось сочинителей стихов, что тараканов в коммуналке. Со всех щелей повылазили, да с претензией на свою исключительность!  А с другой стороны, почему бы и нет?  И соловейко поет славу свету и теплу, и ворона радуется, каркая на суку старой берёзы. Кому-то воронье карканье слаще пенья соловья! И человеки такие же, как птицы: среди них есть и вороны, и соловьи.

Но Захар не стал дальше речь толкать.  Кепка исчезла где-то в недрах его огромного тулупа. В руках снова появилась гитара, лицо стало печально-серьёзным, и он запел:

  Я из морей возвратился,
Всё изменилось вокруг…
Друг без меня застрелился –
Старый испытанный друг…
Ставки сделаны, господа,
Не бывает судьбы без потерь!

Толпа замолкла, никаких комментариев. Только девушка с книгой вытерла слёзы и показала кому-то невидимому неприличный жест.

 Из дверей кафе вышел мужчина в дорогом чёрном костюме, при красном галстуке и в кепке с логотипом «Му-му», то ли администратор, то ли владелец заведения и пластмассовой коровы.  Дослушав песню до конца, он стал хлопать в ладоши, приговаривая: «Ставки делайте, господа…» 

И я тоже негромко поаплодировал Брагину, – поёт хорошо, может, чересчур экспрессивно. Такая у артиста натура.   Не всем, возможно, нравится его манера пения, но всем не угодишь.   

Тем временем Брагин соскочил с коровы, подошёл к бронзовому Булату Окуджаве и стал петь, подражая поэту. Голосом Окуджавы пел и в его манере.

Ах, Арбат, мой Арбат,
  Ты моё призвание.
             Ты и радость моя, и моя беда…

И радость, и беда… Истинно так. Кому радость, а кому беда.

Потом, при встрече, Захар сказал, что он просто репетировал сцену из своего нового спектакля под названием «Старый пень». В народ пошёл… 

«Не стреляйте в пианиста, он играет как умеет». Эту цитату приписывают великому английскому писателю Оскару Уайлду. Артисты как дети. Капризные и ревнивые! Друг друга к славе ревнуют... Слава – ближе сердцу артиста, чем любимая женщина. И ему надо всегда быть начеку, – проморгаешь, не потрафишь славе, и уйдёт к другому. И поминай как звали.  Как капризная жена, бросившая мужа. Много ли жён возвращаются к брошенным мужьям? Очень редко такое бывает. Вот и приходится артисту всегда держать себя в форме и всё это ради её любимой и капризной… Да и любит артист работу… да-да! друзей не любит, а служить славе любит…

Я оставил Брагина общаться с публикой на Арбате, а сам отправился гулять по арбатским переулкам, тихонько напевая слова песни:
               
И даже пень
В апрельский день; Берёзкой снова стать мечтает.

Через час, идя обратно к метро, я зашёл в кафе «Му-му» в надежде, а вдруг Брагин чаёк там попивает в обществе поклонниц с Арбата. Но нет, его там не было.  Проходя мимо бронзового Булата Окуджавы, я заметил или мне так показалась, что поэт посмотрел на меня с укоризной. Обернулся на ходу. Нет. Не показалось. Смотрит мне вслед, но не с укоризной, а с печалью. Петь расхотелось.

25.04.2026