Пока я жив. Глава 44. Анатолий

В ноябре 1987 года в дивизию приехал новый министр обороны.

Язов. Дмитрий Тимофеевич. Я знал его заочно, видел на совещаниях, слышал разное. Говорили, что он жёсткий, резкий, не церемонится. Что пришёл наводить порядок. Что с ним не забалуешь. И это, в общем-то, было мне понятно. После Шереметьево-три армию трясло, как в лихорадке, и нужен был кто-то, кто возьмёт вожжи крепко. Но то, как он это делал, мне не нравилось с самого начала.

Он приехал с инспекцией. С ним — целая свита: генералы, офицеры из министерства, из округа. Все в мыле, все с папками. Я встретил его у штаба, доложил по уставу. Он выслушал, кивнул не глядя и пошёл по территории.

Первое, что бросилось в глаза, — его манера. Устинов тоже всё видел, но говорил спокойно, с достоинством. Язов же с порога взял тон начальника, который приехал не проверять, а карать. Он шёл по парку боевых машин, тыкал пальцем, не повышая голоса, но так, что офицеры бледнели. Замечания делал при всех — при офицерах, при солдатах, при прапорщиках. Не стеснялся в выражениях.

— Это что у тебя, Чупахин? — бросил он, остановившись у одной из машин. — Резина лысая. Ты что, не видишь? Или тебе уже всё равно?

— Вижу, товарищ министр. Заявка подана.

— Заявка, — он усмехнулся. — Знаю я ваши заявки. Пока она дойдёт, техника развалится. Ты командир или кто? Почему до сих пор не решено?

— Ждём поставок.

— Ждёте? Ну-ну. Дождётесь.

Я сжал челюсти. Отвечать резко не стал. Понимал: при подчинённых спорить с министром — значит, подставлять не только себя, но и всех, кто стоит рядом.

Дальше было хуже. В казарме он заглянул в тумбочки, в умывальник, в спальное расположение. Нашёл пыль на подоконнике, остановился.

— Это что? — он провёл пальцем по подоконнику и показал. — Грязь. А ты говоришь, порядок. Какой же это порядок?

— Виноват, товарищ министр. Устраним.

— Устраните. И чтобы я больше этого не видел.

На плацу он устроил смотр. Солдаты стояли, вытянувшись, но он всё равно нашёл, к чему придраться: у одного ремень затянут не по уставу, у другого подворотничок не первой свежести. Досталось всем. И мне — в первую очередь. Прямо при бойцах он меня отчитал как нерадивого школьника.

А на совещании он устроил полный разгром.

Собрались офицеры штаба, командиры подразделений. Язов сидел во главе стола, листал какие-то бумаги и бросал короткие, как выстрелы, фразы:

— Дивизия, может, и неплохая, но я не вижу порядка. Техника старая. Казармы — не блеск. Личный состав расслаблен. Командир — не справляется.

Я сидел с прямой спиной, смотрел в одну точку. Внутри всё кипело. Но я молчал. Понимал: это не разговор, а показательная порка. Возразишь — сделаешь хуже. И себе, и людям.

— Даю две недели на устранение замечаний, — сказал он в конце. — Через две недели приеду снова. И если увижу то же самое — разговор будет другой.

Все поднялись. Он вышел, не прощаясь.

Я прошёл к себе в кабинет. Сел за стол, налил воды, выпил. В висках стучало. Такого унижения я не испытывал давно. Не за себя — за людей. За тех, кто пахал день и ночь, а приехал министр и втоптал всё в грязь. За прапорщиков, которые до блеска натирали технику. За солдат, которые уставали до трясучки. За офицеров, которые верили, что служба — это честное дело.

И вдруг дверь открылась. Вошёл Язов. Один, без свиты. Плотно прикрыл за собой. Я вскочил, как ошпаренный

— Анатолий Константинович, — сказал он уже другим тоном. — Присаживайся, в ногах как говорится, правды нет. Чаем хоть напоишь меня?

Я вышел распорядиться насчёт чая. Он сел напротив, снял фуражку, положил перед собой. Через некоторое время адъютант внес два стакана чая в подстаканниках, сушки, конфеты.

— Разговор, который сейчас был, — он усмехнулся, — не бери в голову. Картина в дивизии совсем не та, что я обрисовал. Недостатки есть, это правда, но они некритичны. Я такие вещи вижу с первого взгляда. У тебя порядок. Настоящий. Не показушный.

Я смотрел на него, не перебивая.

— А на таких, как ты, держится армия, — продолжил он уже тише. — Я это знаю. И ценю. Поэтому и говорил так. Чтобы другие видели: я строг. А ты — нормальный. И порядок у тебя нормальный.

Он помолчал.

— Если что — звони напрямую. Вот тебе мой телефон.

Он подвинул ко мне листок с номером. Я взял, не глядя.

— И ещё, — Язов понизил голос. — Я знаю, что ты думаешь. О нём. О том, кто сейчас наверху.

Я поднял на него глаза.

— Я тоже так думаю, — сказал он почти шёпотом. — Вижу, что творится с армией. И куда всё катится. Но пока я здесь — буду тянуть. Сколько смогу. И ты тяни. Держи дивизию. Она у тебя — одна из лучших. Не дай её развалить.

Я молчал. Потом кивнул.

— Понял, Дмитрий Тимофеевич.

Он поднялся.

— Ну, бывай. И помни: я тебе доверяю.

Он вышел. Я снова сел. В руке был листок с номером. На душе — странно. Унижение от совещания не прошло, но после этого разговора оно уже не жгло так сильно. Потому что я понял: Язов не враг. Он — свой. Просто вынужден играть по правилам, которые установили не мы.

И от этого было не легче. Но — спокойнее. Потому что теперь я знал: у меня есть поддержка. На самом верху. И это — уже что-то.

А впереди были две недели. Две недели, чтобы устранить замечания. Чтобы к его приезду всё блестело. Чтобы он, приехав снова, смог сказать: «Вот видите, и так бывает. Порядок».

И я сделаю это. Не ради него. Ради своих. Ради дивизии. Ради армии, которая ещё держится на таких, как мы.