26-4. Выходной

     Дембельская весна была в разгаре. Я вышел из казармы и безнадёжно оглянулся: во все стороны можно было увидеть только остановившееся время. и так - ещё месяц, до конца мая, не меньше... Служба срочника - безостановочное колебание между двух зол: либо приходится чем-то заниматься, либо не знаешь чем заняться, как теперь. Я стоял, оттягивая поход в курилку, как последнее развлечение перед маршированием на обед. Как вдруг откуда-то справа-сзади до меня донеслось:
     - Нет, вы только посмотрите, товарищ сержант, кому стали давать ефрейтора!
     Из-за угла казармы выруливала троица моего призыва во главе с сержантом Серёгой Залипаевым, справа и слева которого, руки в брюки, выписывали ножками земляк Слава Ивкин и наш кочегарский лаборант Терентьев Шурик. Пилотки на их затылках держались разве что напряжением мозжечка, расстёгнутые на две пуговицы гимнастёрки, украшались ремнями, отпущенными настолько, что уже имели право именоваться поясами верности, а сапоги, умятые в гармошку, дерзко заявляли, что, мол: на том стоим! Сблизившись со мной, процессия превратилась в митинг:
     - Что это у вас так ремень затянут, солдат - боитесь, что моча в голову ударит?
     - Да вы на его сапоги посмотрите, товарищ сержант!
     - У него и крючок застёгнут, это дисбат какой-то...
     - Какой пример вы подаёте пополнению?...
     Шесть заботливых рук в минуту привели мой внешний вид к кондиции - сержант Серёга остался доволен. Теперь, немощно сутулясь и отрешённо поплёвывая в сторону штаба, мы скучаем уже вчетвером. Но тут, глянув на дорогу, проходящую в двух метрах от нас, я замечаю бодро шагающую по ней в нашу сторону фигуру офицера с красной повязкой на рукаве - ДЧ! Это тебе не прапорщик из соседнего взвода, с которым можно покурить на троих. Но мои друзья, явно заметившие её, продолжают покачиваться всё в том же невозмутимом трансе. Между нами уже шагов двадцать - никакого движения! Стараясь выделяться ещё меньше, я засовываю руки в карманы и, силясь придать лицу выражение, наиболее подходящее к форме одежды, начинаю смотреть перед собой куда-то в грядущее...
     - Почему честь не отдаёте, ефрейтор?! - раздаётся рядом чеканная речь, и я догадываюсь чья.
     Руки мои сами выдёргиваются из брюк, а голова, роняя с шеи пилотку, растерянно поворачивается в сторону удалых сослуживцев, один из которых, как я ещё помню, целый сержант, а это - трижды ефрейтор! Но что я вижу? Пилотки у них - два пальца от бровей, крючки воротничков застёгнуты, ремни затянуты, а голенища сапог бесстыдно разглажены, как щёчки одёрнутого шалуна.
     Так они ещё и честь отдали?!
     - Кто контролирующий?
     Контролирующий сегодня - наш взводный. Услышав рассказ ДЧ, он сделал такое же лицо, как в тот день, когда в аврале отопительного сезона, по моей вине, пошла в ремонт лебёдка шлакозолоудаления.
     - В бытовку! - его взгляд хлестнул меня по подставленной спине. Неужели опять придётся любоваться на цветущую сирень Новосибирска в конце июня, как два года назад по дороге сюда? Я подхожу к открытой двери. Он идёт следом.
     - Так, всем выйти!
     Последние сочувствующие глаза покинули комнату.