Советские мультфильмы

Аннотация
Почему советские мультфильмы были такими грустными и пугающими? Вспоминаем шедевры анимации СССР – от «Ёжика в тумане» Юрия Норштейна до «Варежки» и «Халифа-аиста». Ироничный взгляд на то, как Гостелерадио вместо веселых историй воспитывало в детях тягу к философии, и почему редкий показ «Ну, погоди!» становился главным праздником советского детства.
*
Это была главная загадка советского детства, покруче Бермудского треугольника: почему, если в программе передач написано «Мультфильмы», шансы увидеть «Ну, погоди!» равны шансу найти клад? А шансы увидеть, как серый пластилиновый комок пятнадцать минут ищет смысл жизни под скрипку – практически стопроцентные?
Создается впечатление, что в недрах Гостелерадио существовал секретный отдел – «Комитет по внедрению экзистенциальной тоски». В нем работали люди, которые искренне верили: ребенок должен страдать. Если после просмотра мультика ты не хочешь сесть у окна и смотреть на дождь, значит, мультипликатор зря ел свой казенный паек.
Работало это так. Собирается худсовет. На столе две коробки.
– Так, – говорит председатель, – тут у нас новая серия про Котенка Гава. Рисованный, яркий, добрый, дети будут прыгать от радости.
– Недопустимо! – бьет кулаком по столу эксперт в очках. – Почему они должны прыгать? Жизнь – это не прыжки! Жизнь – это туман! Где метафора? Где тлен? Где осознание бренности бытия через созерцание упавшего листа?
И вот на экране начинаются долгожданные «Мультфильмы». Пятилетний Сережа замирает перед пузатым телевизором «Рекорд», вцепившись в колено. Он ждет, что сейчас выскочит Волк, получит по носу штангой, и в комнате воцарится здоровый детский хохот.
Но вместо этого экран заполняет густой, серый, как кисель в детском саду, туман. Музыка начинает звучать так, будто из розетки медленно вытекает вечность. В этом тумане материализуется Филин – огромная птица с глазами-плошками, которая бесшумно и зловеще идет по пятам за маленьким колючим существом.
И тут на всю квартиру раздается ОНО. Бестелесный, вибрирующий голос, пропущенный через десять советских звуковых фильтров, начинает медленно, с придыханием растягивать:
– Псииииииииииииииииииииииииииих...
Или это было «Ё-ё-ё-жи-и-и-к»? Но в пять лет разница невелика. Сережа вздрагивает и испуганно оглядывается. Ему кажется, что телевизор обращается лично к нему. В пять лет ты еще не знаешь, что «Псих» – это, возможно, просто сокращение от слова «птица» или странная кличка Филина. Для ребенка это звучит как официальный диагноз от Гостелерадио.
– Мама, – шепотом зовет Сережа, не отрывая глаз от экрана, где белая Лошадь медленно растворяется в молочном небытии. – Почему он обзывается? И почему мне так грустно, будто я уже прожил пятьдесят лет и у меня не сошлись годовые отчеты?
Мама из кухни только вздыхает. Она знает: если по телевизору пошел Норштейн – это надолго. Это время, когда вся страна должна на пятнадцать минут замереть и подумать о бренности сущего, пока Ежик ищет в тумане свою лошадку, а находит только экзистенциальный кризис и варенье.
Мама пугается и вызывает дедушку, но дедушка не слышит – он сам завис на «Девочке и дельфине», пытаясь понять, почему музыка Эдуарда Артемьева звучит так, будто дельфин – это на самом деле замаскированный агент КГБ, уходящий на дно под гнетом системы.
А кукольные мультфильмы? Это была отдельная диверсия. Рисовать – дорого, долго, художники вечно хотят чего-то «диснеевского».
– А давайте просто возьмем старые варежки, пришьем к ним пуговицы вместо глаз и заставим их грустно двигаться в темноте? – предлагал молодой режиссер.
– Гениально! – отвечали в Комитете. – Назовем это «Варежка». Пусть дети плачут. Пусть они поймут: если у тебя нет собаки, твоя единственная подруга – это шерстяное изделие с начесом.
Когда же в сетку вещания чудом прорывался «Леопольд», это считалось недосмотром. Говорят, дежурного по эфиру после такого вызывали на ковер:
– Вы что творите? Дети смеются! Вы видели эти рейтинги радости? Срочно поставьте в эфир чехословацкий мультфильм про крота, где он десять минут просто копает землю в полной тишине, или что-нибудь эстонское, где у всех героев квадратные головы и они разговаривают раз в три года!
Так мы и росли. Закаленные «Контактом» и «Халифом-аистом», мы в семь лет уже были готовы к Кафке и Ницше. А «Ну, погоди!» нам давали как витаминку – чтобы мы окончательно не ушли в туман вслед за той самой лошадью.
*
Также читайте рассказ на Дзене: https://dzen.ru/a/aWSTiFifsUtYIOEl?sid=11809468523850