Джулиан Хартридж Грин

Человек между мирами

Он родился в Париже шестого сентября 1900 года, в самом сердце Франции, но никогда не был французом. Джулиан Хартридж Грин — так звучало его имя при рождении — появился на свет в семье американцев из Джорджии и Виргинии, бежавших в Европу от экономических трудностей, настигших Юг после Гражданской войны. Маленький Джулиан был восьмым, младшим ребенком в семье. Он говорил по-французски, учился в парижских лицеях, но дома, в кругу семьи, звучал английский, а мать нашёптывала ему истории о довоенном Юге, о Саванне, о проигранной войне, которой она так и не могла простить. Так в душе мальчика поселилась ностальгия по земле, где он никогда не жил, и чувство изгнания, которое станет главной темой его книг.

В 1914 году умерла его мать — глубоко религиозная протестантка, строгостью и набожностью определившая всё детство Жюльена. Два года спустя, в шестнадцать лет, он принял католичество. Грин всю жизнь метался между верой и плотью, между стремлением к святости и осознанием собственной гомосексуальности, которую его воспитание клеймило как грех. В семнадцать лет он хотел уйти в монастырь, но отец воспротивился — настоял, чтобы сын сначала увидел мир.

Мир Грин увидел на войне. В 1917 году он записался добровольцем в санитарную службу, а затем служил во французской армии, дослужившись до звания младшего лейтенанта артиллерии. После войны, в 1919 году, он наконец отправился в Америку — в Университет Виргинии, туда, где когда-то учился его дядя. Здесь, вдали от Парижа, он начал писать. В мае 1920 года в университетском журнале появился его первый рассказ «Ученик психиатра». Тогда же он встретил человека, которого в своих дневниках назвал Марком, — платоническая любовь, оставшаяся невысказанной, сделала его религиозный конфликт ещё более мучительным. Позднейшие публикации дневников показали, что это чувство было глубже, чем он признавал при жизни.
Читать эти дневники — всё равно что подслушивать исповедь человека, который не верит, что Бог его простит. Там нет позы, нет литературной игры. Есть только бессонница, записанная в четыре утра, когда совесть особенно громка. На одних страницах он цитирует Августина и мечтает о монашеской келье, а через десять строк — с такой же лихорадочной честностью описывает влюблённость в случайного незнакомца на улице Сены. Я ловил себя на том, что откладываю книгу не от скуки, а от душевной усталости: слишком больно наблюдать, как человек всю жизнь пытается склеить две половины себя, которые он сам же объявил несовместимыми. И при этом — ни капли самооправдания. Только изнурительная, честная до жестокости работа совести.

В 1922 году Грин вернулся во Францию. Недолго подумывал о карьере живописца, но вскоре окончательно выбрал литературу. И — что удивительно для американца — стал писать по-французски. Его первый роман «Mont-Cin;re» (1926) о молодой женщине из Виргинии, уничтоженной алчностью матери, был тепло принят по обе стороны Атлантики. За ним последовали «Адриенна Мезюра» (1927), «Левиафан» (1929) — мрачные, клаустрофобические истории о женщинах, становящихся жертвами собственной или чужой необузданной сексуальности. Критики называли их «романтическими ужасами». В них не было солнечного света — только тайна, вина, предательство и насилие.

Всю свою долгую жизнь Грин вёл дневник. Начав в 1919 году, он не прекращал записей до самой смерти, издав их в девятнадцати томах. Эти страницы — самая полная и точная картина его мучительных исканий. Уже после смерти опубликовали невырезанную версию дневников, где открыто говорилось о его гомосексуальности и о парижской гей-субкультуре XX века.

В 1971 году, когда Грина избрали во Французскую академию, он стал первым в её истории не-французом. Всю жизнь он оставался американским гражданином, но писал на языке Мольера и Расина. Он был одновременно своим и чужим в обеих культурах. В 1996 году, в возрасте девяноста шести лет, он попытался выйти из Академии, заявив, что он «американец, исключительно». Однако отставка не была принята — место осталось за ним до самой смерти.

Грин ушёл из жизни 13 августа 1998 года в Париже, не дожив нескольких недель до своего девяносто восьмого дня рождения. Он похоронен не во Франции и не в Америке, а в австрийском Клагенфурте, в церкви Святого Эгидия. Быть может, это символично: человек, который всю жизнь искал свой дом между двумя континентами, двумя языками, двумя верами, обрёл покой в третьей, нейтральной земле.