Гротвинский эксперимент. Глава 5

ГЛАВА 5
Компания физиков покинула Дом культуры, и сырой, пронизывающий ветер тут же вцепился в одежду, напоминая: в Гротвино не бывает «простых вечеров» — город сам по себе был живым организмом, чутко реагирующим на любые события. Его будто пронизывали невидимые токи — то ли отзвуки экспериментов в институте, то ли отголоски человеческих тревог, копившихся в каждом подъезде, в каждой квартире. Даже воздух здесь казался плотнее, храня в себе эхо споров, решений и открытий, менявших не только судьбы учёных, но и сам облик города.
Воронин, поправляя куртку, прищурился и с хитроватым любопытством глянул на Соколовскую:
— Что, много выиграли?
Татьяна назвала сумму. Воронин пробуя цифры на слух, покачал головой — в этом жесте смешались скепсис учёного, привыкшего к строгим расчётам, и подспудное уважение к случайной удаче, которая в их мире выглядела аномалией. Он чуть склонил голову, стараясь вписать эту удачу в привычную картину мира, где всё должно иметь причину и следствие.
Синеоков не произнёс ни слова: он стоял, ссутулившись, и смотрел куда-то поверх мокрых крыш. Он не замечал городских огней — перед его внутренним взором скользили траектории невидимых частиц, скользящих сквозь пространство, и далёкий космос за плотными тучами. В его взгляде читалось то особое напряжение, которое появляется у людей, привыкших искать закономерности там, где другие видят лишь хаос. Для него дождь, ветер и мерцание фонарей были не просто погодой, а ещё одной физической задачей, которую хотелось решить.
Физики подошли к автомобильной стоянке, где под светом фонарей скучились несколько машин, похожих друг на друга, как типовые таблицы из методички. В их однообразии чувствовалась провинциальная практичность: никто не стремился выделиться, потому что здесь ценили не марку, а способность доехать до института в метель и не сломаться на разбитой дороге.
Воронин остановился у новеньких «Мигулей», только что сошедших с конвейера. Металл ещё хранил заводской запах, а лак блестел, как полированный хрусталь. Казалось, машина ещё не впитала дух города. Воронин достал из кармана ключи и с нарочитой небрежностью спросил Синеокова:
— Ну что, на твоей или на моей поедем?
— Разве кому-то из вас можно за руль? Вы же оба пили! — воскликнула Соколовская, но в её тоне не слышалось настоящего возмущения — скорее ирония человека, хорошо знающего, как устроена жизнь в провинциальных научных городках, где местечковое право нередко перевешивает формальные инструкции. В её интонации проскальзывало и лёгкое раздражение, и понимание: спорить с этими двумя было всё равно что пытаться остановить лавину учебником по математике.
— Да в такую погоду наша автомобильная милиция в дежурной части сидит! На улицах ни души, — отмахнулся Воронин и показал рукой на пустынную проезжую часть возле Дома культуры. — К тому же не так много мы и выпили.
Синеоков наконец оторвал взгляд от невидимого горизонта:
— Ладно, ты девушку бери с её вещами. Я Александра повезу.
— Пожалуй, — кивнул Воронин. — У меня в машине места мало. Чемоданы придётся в салон складывать. А в багажнике — два мешка картошки да банки с солёными огурцами. Вчера к отцу ездил, так и не успел домой занести.
В этой фразе отчётливо прозвучала крестьянская основательность — она не исчезала, сколько бы дипломов ни получал Воронин. Сын председателя колхоза, он оставался человеком, знающим цену земле и труду. В нём жил постоянный внутренний торг между мечтой о мировой славе и памятью о родном колхозе, о тяжёлых руках отца, о днях, которые он считал до конца посевной. Отец часто бывал в столице, своими глазами видел «элиту» империи — академиков и их жён, разъезжавших на дорогих машинах и летавших «за границу», — и, завидуя людям в дорогих костюмах, с ранних лет внушал сыну мысль о «правильном» выборе профессии: «Ты можешь стать мировой величиной! Тебе дадут миллион рублей! Это совсем не то, что всю жизнь ездить на дымящем тракторе!» Отцовские слова во многом сформировали Сергея: он никогда не стремился к идее ради самой идеи. Потому и взялся за лазер с псевдоядерной накачкой — за проект, обещавший осязаемые награды: ордена, премии, публикации в центральных газетах. Воронин был предельно рационален — каждое усилие он соотносил с результатом.
Сергей галантно усадил Соколовскую на переднее сиденье своих «Мигулей» и принялся с осторожностью складывать её багаж, так, будто чемоданы сделаны из тончайшего фарфора. Он бережно подтыкал каждый угол, проверял, не придавит ли ручку дверцей, поправлял чехол на сиденье, который ещё пахнул заводским цехом. Татьяна наблюдала за ним с неопределённой улыбкой: в этих старательных движениях читалась гордость владельца новой машины и страх хоть чем-то её испортить. Воронин даже обошёл «Мигули» кругом, проверяя, не осталось ли на лаке следов от чемоданных ручек, — и в этом действии было что-то трогательное и немного смешное.
Она перевела взгляд на соседний автомобиль — такие же «Мигули» Синеокова. Но если машина Воронина сияла новизной, то авто Синеокова уже успело обзавестись царапинами, сколами и тем особым небрежным видом, который бывает у вещей, которыми пользуются, а не любуются. На заднем сиденье виднелся ворох газет, пустая бутылка из-под минералки и старый плед: машина служила Синеокову средством передвижения, подвижным кабинетом, где он додумывал свои формулы между домом и институтом.
Синеоков небрежно забросил вещи Уголькова на заднее сиденье и уселся за руль. Александр плюхнулся рядом, и Синеоков, даже не прогревая двигатель, резко сорвался с места. Колёса хлюпнули по луже, обдавая борт грязными брызгами, — и машина исчезла за поворотом, оставив после себя лишь запах бензина и хвост красных габаритов в мокрой мгле.
Воронин проводил отъезжающую машину взглядом и недовольно поморщился, словно увидел в этом рывке личное оскорбление. Потом неторопливо, с достоинством, завёл свой автомобиль. Двигатель мгновенно отозвался ровным, почти музыкальным шумом, и Воронин чуть улыбнулся, сам того не замечая, — ему нравилось, как работает новый мотор: тихо, послушно, без единого стука. Воронин слушал ровный гул мотора и с лёгкой иронией думал о бытовой безалаберности Синеокова.
Но Синеоков происходил из совсем другой среды. Его родители — школьные учителя физики и математики — были людьми удивительной, почти пугающей непрактичности: обладая врождённой гениальностью, они так и не смогли реализовать её ни в науке, ни в быту, ни даже в человеческих отношениях. Коллеги посмеивались над ними, называя «с кукушкой в голове», и отчасти были правы: эти двое с одинаковой искренностью цитировали «Кодекс строителя эгалитаризма» и религиозные заповеди, могли с восторгом объяснять устройство Вселенной посреди кухни, где протекал кран, а на плите остывала пригоревшая каша, — и не понимать, почему окружающие не разделяют их ликования по поводу открытой ими формулы счастья. В их двухкомнатной квартире вместо мебели до потолка тянулись книжные полки: книги лежали на подоконниках, на батарее, на полу у дивана — и в этом хаосе была своя система: каждый том стоял там, где его читали в последний раз. Родители были полиглотами, и Дмитрий с детства впитывал страсть к знанию. Он в совершенстве овладел тремя языками и больше всего на свете любил читать западные фантастические журналы, которые в империи не переводили, — именно в этих историях о далёких звёздах он впервые почувствовал зов чего-то большего, чем привычные заботы. Физика стала для него не профессией, а призванием, унаследованным вместе с генами и воспитанием. Работая в ИФМЭ, он постоянно размышлял о «червоточинах», позволяющих путешествовать по Вселенной, о космическом разуме, в существование которого верил безоговорочно. Идеи у него возникали из интуиции, из смутного предчувствия, из желания заглянуть за край видимого мира. И, в отличие от Воронина, он не мечтал о наградах: его манила сама вечность — та область, где нет ни славы, ни денег, а есть только загадочная неизвестность, ждущая, когда он придёт и даст ей имя.