Сладкий шнапс

Сладкий шнапс

«Герман, купи шнапс», — часто просила моя немецкая бабушка.

Мать отца, бабушка Мария, поселилась у нас в небольшом уральском городке на закате своей жизни. Ей было около восьмидесяти, а может, и больше. Её привезла сестра отца тётя Зузанна. Бабушка почти не владела русским: её речь была странной, изломанной, где немецкие слова причудливо перемежались с украинскими и русскими.

Память её была расколота на до и после. В прошлой жизни остались два убитых мужа, сыновья, сосланные в соляные копи, депортация в фашистскую Германию и тяжёлое возвращение на родину через чистилище фильтрационных лагерей. Рассудок не выдержал такой ноши. Время внутри бабушки перепуталось: она напрочь забыла, что у отца это вторая семья. Для неё настоящие, любимые внуки остались там, в Украине. А здесь, на Урале, её сына приворожила какая-то чужая женщина с чужими детьми. Нас она не любила.
Свою тихую войну бабушка вела под подушкой — там она прятала засохшие хлебные корки и белые кубики сахара. Мама, меняя постельное бельё, каждый раз тихо плакала над этими тайниками. Она не выбрасывала их. Осторожно заворачивала в чистую холщовую тряпочку и прятала обратно под перьевую подушку.
— Проклятая война, — шептала мама, сглатывая слёзы. — Не дай бог никому такого прошлого.

Иногда, улучив минуту, когда внимание семьи ослабевало, бабушка выскальзывала на улицу. Она ходила по дворам и просила у людей «хлебушка», жалуясь, что неблагодарные родственники морят её голодом. Сердобольные соседи выносили кто что мог: краюху хлеба, сахар, кусок колбасы или поношенные вещи. Мама сгорала от стыда и снова плакала. Отец пытался взывать к разуму, кричал, что она позорит его имя на весь город. Но бабушка лишь благостно улыбалась, хвасталась своими «трофеями» и гладила его по жёсткой мужской руке.
— Герман, — говорила она с нежностью. — Тебе не нужно так много работать. Видишь, я сама нас прокормлю.
В такие секунды отец замолкал, и в углах его глаз закипали редкие, тяжёлые слёзы.

Он преподавал в местной школе немецкий язык. Бабушка каждое утро неизменно застывала у порога: «Ты куда?»
— На работу, в школу, — монотонно отвечал он.
Этот ритуал повторялся месяцами, пока однажды у отца не сдали нервы. На её очередной вопрос он нервно, с чудными ударениями выкрикнул:
— КОней пАсти!
И случилось чудо. Бабушка вдруг успокоилась. В её искажённом мире всё наконец встало на свои места: сын занялся настоящим, понятным делом. С тех пор она с гордостью объявляла всем домашним: «Германа нет, он ушёл кОней пАсти».

Наша совместная жизнь оборвалась страшно и внезапно. Сама я почти ничего не поняла — в памяти остался лишь мой собственный дикий крик, на который сбежался весь дом, и бабушкины пальцы, почему-то сжавшиеся на моей шее. О том, что в тот день она в беспамятстве пыталась меня задушить, а у мамы случилась жуткая истерика, я узнала много лет спустя. Секрет открылся, когда я взрослой спросила у родителей: «А почему бабушка Мария так мало у нас жила?»
Тогда, в детстве, я запомнила только то, что после моего крика отец в тот же день собрал вещи и увёз бабушку назад к тёте Зузанне.

Это тёмная, трагическая история, в которой нет виноватых — только жертвы безжалостного времени.
И сквозь годы, вспоминая бабушку, я неизменно вижу один и тот же тёплый сюжет со шнапсом.
— Герман, купи мне шнапс, — просила она.
Отец безропотно шёл в гастроном и приносил маленький шкалик водки. Наливал на донышко рюмки. Бабушка делала глоток, морщила сухие губы и качала головой:
— Фу, горько... Положи кусочек сахара.
Отец послушно опускал рафинад, размешивал. Бабушка пробовала снова:
— Фу, невкусно, — и с грустным лицом отодвигала рюмку.

Наступал предсказуемый звёздный час отца. Испорченная сахаром водка выливалась в раковину, а папа с чистой совестью дегустировал чистый, горький напиток.

Бабушка всё-таки невероятно любила своего младшего сына. И, кажется, по-своему делала ему подарки.