Молитвы творчества

              «Всякое творчество есть по сути своей молитва. Всякое творчество направлено в ухо Всевышнего»
                (Иосиф Бродский)

Каждое утро я сажусь за письменный стол, беру в руки ручку и записываю на белом листе приходящие мысли – все подряд, что только приходят в голову. Точно так же делал в начале двадцатого столетия писатель Джеймс Джойс, ключевая фигура европейского модернизма.
Джойса очень любила читать Анна Ахматова, да и многие другие русские писатели и поэты...
Сейчас мне приходится следовать за великими предшественниками по протоптанной тропе и слушать, как за окном шумит дождь – в наши широты пришла осень, с запахом увядших цветов и листьев. А осенние
мысли – увы! – не имеют чёткого плана изложения. Потому часто путаются, не в силах явить себя на свет в безукоризненном виде. Вот пример из написанного по осени.

                *
                                                                    
...Жутко устаю от обращения к своим недописанным романам! Так надоедает старая одежда, когда костюм начинает жать в плечах, а кожаные ботинки меняют привычный цвет из-за частого хождения по лужам. Уже не раз пережитое и прочувствованное – начинает угнетать досадной «понятностью», попахивая банальщиной. Хотя зачем быть таким строгим?..
– Умерла, так умерла! – говаривала бабушка Анна, царство ей небесное, когда чистила пойманных мной в детстве налимов. И бросала разделанные тушки в алюминиевый таз, стоявший у края стола, где она ловко орудовала острым ножом...
Хотя... при чём здесь моя давно умершая бабушка?! И большие скользкие рыбы, выловленных прямо руками – при нырянии под каменные глыбы, веками возлежащие в прозрачной воде? Трудно объяснить...
Возможно, я сейчас живу в потоке сознания, не чувствуя берегов реальности, всё глубже погружаясь в новый текст – что, как и новый день в окне, радует меня неожиданной новизной. А предыдущий (совсем немного недописанный, а потому так и не отправленный в издательство, с нарушением всех оговоренных сроков!) – меня в данный момент почему-то уже мало интересует...
В результат е – живу самим процессом написания, выстраиваемым в длинную цепочку личных субъективных переживаний. За редким исключением – всегда приятных! Слава богу, что я никогда не знал «мук творчества»: писательство для меня – прежде всего, огромное удовольствие.  Может, причиной всему – тот факт, что я начал довольно поздно писать, уже в зрелом возрасте? Хотя, если объективно разобраться, первые опыты сочинительства у меня случились ещё в подростковом возрасте. Мои первые рассказы выглядели довольно наивно, представляя собой подражания любимому писателю-путешественнику Владимиру Арсеньеву, с его героем Дерсу Узала.
Помню, я тогда тоже страстно захотел стать путешественником. А потому жил в придуманном мире – в окружении волшебных гор и рек. Помню, как лет в десять-двенадцать делал наброски столетних сосен карандашом. И, наверное, никогда не смогу забыть те непрерывные яркие фантазии, внутри которых я и жил: убегая в дальние походы от привычного быта и реальности улиц, наполненных пацанскими драками. Благо, жил я в шахтёрском городке Междуреченске, в окружении прекрасных гор и рек.  
Но школа мне нравилась, особенно уроки географии и литературы. Хотя почти каждая большая перемена обязательно включала драки в мужском туалете – с выяснением отношений в мальчишеской иерархии.
Ну, что уж тут сделаешь – таков был тот мир, в меру жестокий и по-своему примитивный.
Не хочется так уж сильно углубляться в воспоминания... Но не могу не отметить, что рисование нам преподавал физрук, а пению обучал по совместительству военрук, отставной майор. Так, что полученные навыки по основам искусств вышли соответствующие: военно-строевые песни и изображения физкультурников, несущих флаги...
Но литература – тут совсем другое дело! Можно сказать, что мне очень сильно повезло. Её вела прекрасная женщина, поэтому в старших классах я буквально влюбился в Есенина и Блока: так она умела зажечь учеников любовью к поэзии... Редкий дар!
В университетские годы я терпеть не мог комсомольские стройотряды, потому реализовал тягу к путешествиям исключительно самостоятельно. С 18 до 22 лет я каждые три месяца в году (после тщательной интеллектуальной подготовки, перечитав горы книг!) отправлялся в пешие странствия по просторам Советского Союза. Вопреки решениям местного вузовского комитета комсомола, предписывающих коллективные походы, исключительно по местам героической славы партийного строительства (меня потом, по возвращении, за «незрелый индивидуализм неизменно лишали стипендии!).
Я обошёл пешком Крым, где месяц работал аквалангистом в археологической экспедиции. При этом, обманув доверчивых работодателей: сказал, что я – пятикурсник исторического факультета. И что уверенно владею аквалангом, хотя никогда до этого даже не держал его в руках. Хорошо, что один из инструкторов понял, что со мной «что-то не так» – когда мне, уже в полном снаряжении, предстояло погружаться с археологическим оборудованием на глубину свыше пятидесяти метров. Слава богу, он в последний момент объяснил мне, как правильно дышать и снимать давление с ушных перепонок. А то я мог тогда запросто их порвать, оглохнув навсегда. Молодость и авантюризм не знает страха, но тогда пронесло – и я отработал в Евпатории целый месяц, перебирая глиняные черепки и битые амфоры, извлекаемые из глубины. Мои коллеги, ребята-археологи, все были со старших курсов Симферопольского университета. И они, ничего не заподозрив, смело приняли меня в свои ряды. А зарплату, что мне полагалась, мы всю тратили на местное домашнее вино – по девяносто копеек за бутылку.
Как раз там со мной приключилась первая любовь! Королевой нашего археологического судна стала студентка-медик из Липецка, учившаяся на четвёртом курсе. Я ей безбожно наврал, что уже заканчиваю университет. А учусь, мол, в самом МГУ (по тем временам это звучало очень круто, почти что недосягаемо!) – она и представить не могла, что мне едва лишь стукнуло восемнадцать! Долгими ночами, стоя на рейде в море, мы включали на всю мощность песню группы «Смоки» и под «What Can I Do» уплывали в ночное море. Звёзды светили нам в лица, а мы им в ответ задорно смеялись: молодость, счастье! 
А ещё трудно забыть жареную черноморскую камбалу, что мы ловили на глубинах и жарили на газовой конфорке. Да, всё тогда воспринималось – как совсем из другой жизни!..
Потом я за два месяца обошёл пешком весь Крым, ночуя в спальном мешке на вокзалах и посещая музеи и картинные галереи – от Ялты до Феодосии.
А затем, когда пролетел учебный год, у меня случились Грузия и Армения. И следующей – советская Прибалтика.
Ещё позже, ровно через год, я отправился на Дальний Восток, где шёл пешком от Владивостока до Находки. Ночевал на знаменитом кладбище кораблей, коими была плотно забита вся бухта Золотой Рог (спустя десятилетия, уже в девяностые, весь этот город заброшенных судов постепенно продали в Японию и Китай на металлолом).
Когда-нибудь я вернусь к этим странствиям студенческой молодости – и подробно напишу о них: семнадцать тетрадей с дневниками ждут своей очереди. Там много чего интересного: например, про посещение алтайской деревни Сростки и знакомство с мамой Василия Шукшина, Марией Сергеевной.
                *
...Сегодняшнее моё погружение – совсем в иной мир, в вымышленный. Где живут и действуют мои герои. Из чего он состоит? Наверное, из тысяч страниц прочитанных книг, десятков стран и сотен городов, что довелось посетить.
Такой уход из привычной реальности – и переселение в то придуманное пространство, что я сам и создаю – всегда вызывало в душе сладостное ощущение счастья. А ещё чувство, что как раз-то живу истиной жизнью, а не придуманной моим разумом!
В последнее время, лет так уже пять или шесть назад, открыл в себе странное ощущение: когда беру в руки кисть и сажусь перед белым холстом, мозг начинает в огромных количествах выбрасывать гормон дофамин (тот самый нейромедиатор, что отвечает за удовольствие и мотивацию тела к новым приятным действиям). Я действительно испытываю наслаждение, выводя цветные силуэты, смешивая предметы и тени, создавая новые образы и наполняя их смыслом. Слово и цвет смешиваются в сознании, порождая невероятные формы и образы, возникающие откуда-то из глубин сознания помимо моей воли. Подобное состояние очень схоже с опьянением, но в последние годы я стал ярым противником спиртного и любых стимуляторов, подменяющих собой истинные творческие эмоции, не нуждающихся ни в каком допинге. Творческий процесс непрерывен и прекрасен! И даже не важен результат: так как всякий, даже самый удачный финал – всего лишь точка начала нового творческого процесса.
Но особенно меня стимулируют две природные стихии – небо, огромное и бездонное, да водная гладь, безбрежная и постоянно меняющая цвет. Ощущаю, что просто физически нуждаюсь в общении с ними! И глубоко внутри понимаю невидимую эволюционную связь: мы все вышли из воды, а солнечный свет необходим нам точно так же, как и кислород, которым дышим...
О чём это я? Не знаю. Возможно, я сейчас постоянно возвращаюсь к двум выводам. Первый: предвкушение чего-то нового –  и есть сама жизнь! Мы же живём не прошлым, но находясь в процессе движения к цели (что сама по себе и не так важна, как само бесконечное движение!). И второй вывод: крайне важно всегда относиться к движению по дороге жизни как к процессу творческому – переживая каждый прожитый день так, словно ты его записываешь словами на бумаге или рисуешь маслом на полотне.
Может, я не совсем ясно выражаю мысль (тем более, что она и не нова!) – но, когда пишешь или рисуешь, время для тебя не играет никакой роли. Как и окружающие обстоятельства. Их просто не замечаешь – а это и есть самое правильное отношение к реальности: ты сам и создаёшь условия собственного счастья!
Ведь счастье – это далеко не сама жизнь, а лишь только побочный продукт, получаемый по её ходу. Природа создала наш мозг как инструмент для выживания, а не для счастья. Потому счастливыми мы делаем себя сами. Неслучайно великий философ Бенедикт Спиноза утверждал: «Человек есть причина самого себя».
Добавлю: при условии, конечно, что тот действует осознанно, не игнорируя и не противореча законам природы.
...Хочется сейчас добавить ещё немного к сказанному, но пусть это случится чуть позже...

Эльбрус .Холст 90х70 масло. Анатолий Лютенко.